Жанр: Научная фантастика
Лапатка
..., не щадя себя.
Озаботился и насчет квартиры, и насч„т машины - а о главном не подумал.
Главное узнал только сейчас: вот настал этот самый ч„рный день, и без него,
Сегедина - семьи больше нет. Остались пыль и пепел, и никакие
машины-сберкнижки тут не помогут. Нечасто баловал он семью посещениями (а
если разобраться - зачем жили порознь?); чаще суров, чем ласков бывал с
детьми, никогда не сюсюкал и с Галкой - но вырвали его из семьи, и семья
стала как зуб без нерва. Не стоять ей теперь, не расти. Эту правду -
страшнее десятилетнего приговора - он только что прочитал в остановившихся
Галкиных глазах. А следом читалась и ещ„ одна правда: сам он, властный и
решительный хозяин, известный в стране производственник - весь континент под
расставленными ногами! - вне семьи оказался как тот выдернутый из зуба нерв,
который стоматолог небрежно стряхивает в плевательницу.
Следующей ночью, когда сокамерники по очереди имели Сегедина в задницу
(кто-то из самой Москвы дал указание: при содержании соблюдать особую
строгость) - он, от нескольких ударов в голову не потерявший сознания, а
только оглуш„нный, неотвязчиво увидел перед собою не Галину и не Изабеллу
даже, а просто баб„нку из Сопкового по имени Наташка, тонкую и гибкую, как
лоза. Ещ„ на прошлой неделе Наташка самозабвенно и изощр„нно ласкала его
много часов подряд... Спустя годы, вспоминая эту ночь в камере следственного
изолятора, Сегедин вс„ спрашивал себя и вс„ не мог найти ответа: как
случилось, что он тогда сразу не умер.
Так закончилась на Лопатке эпоха Сегедина.
Потянулись годы запустения.
Закрылась фабрика. Уехали с острова рабочие. Однажды зимою штормом опять
разметало Северный причал, но с наступлением весны уже некому было его
восстановить. Молча и косо носились над побережьем чайки, да покойник Шмидт
выходил иногда на сохранившийся в Южной бухте пирс. Глаза у него, вопреки
слухам, были вовсе не как бельма, а напротив - яснее и зорче, чем у живущих.
Иногда к Шмидту присоединялась Изабелла, и мертвецы подолгу молча
смотрели на воду бухты.
Глава четв„ртая. Как жив„тся в Сопковом
Город Сопковй старожилы по сю пору называют Сопкове, памятуя о тех
недавних временах, когда прибрежное рыбацкое селение никто и не думал
величать городом.
Вновь приезжий поражается здесь тем, что город построен как бы временно -
не на сотни и тысячи лет, а самое большее на десятки. Много девятиэтажных
домов, но все они поставлены как попало, будто без участия архитектора.
Стены грубо, со сквозняком через швы, слеплены из серых крошащихся панелей.
Ни в одной из этих высоток нет лифта. В Москве или в Ленинграде, где
разрабатывался проект, как-то не помыслили, что дома эти могут стоять в
городе без организации Лифтремонт. В каждой квартире предусмотрена ванная,
но по трубам теч„т только холодная вода, и моются жители по старинке, нагрев
на плите кастрюлю с водой. В советские времена электричество подавалось в
дома исправно - нынче же, что ни вечер, гаснет на много часов. В ходу
примусы и стеариновые свечки. В последние годы в употребление вошли л„гкие
японские бензиновые двигатели Ямаха: у кого есть деньги на бензин, завед„т
такой движок на балконе, и он исправно стрекочет, подавая счастливцу свет.
Об уличном освещении в Сопковом давно позабыли, и в осенние вечера
горожане пробираются по грязи наощупь. Кто предусмотрительнее, подсвечивает
себе дорогу электрическим фонариком.
Город отражается в воде зеркальной бухты, круто обвед„нной излучиною
пляжа. Он окруж„н суровыми и гордыми сопками. Он мог бы быть прекрасен, как
прекрасен Севастополь - но он нарочито уродлив. Точно, живя здесь, люди не
устают напоминать морю, тайге и самим себе, что они в этом городе не
задержатся надолго. Вот ещ„ пяток лет, вот ещ„ десяток - и самол„т навсегда
унес„т их на Большую Землю. Но проходит и пять лет, и десять - и мало кто
решается порвать с неуютным и неприветливым Сопковым. Большинство медлит,
тянет - и вот уже Сопковое обросло обширным, похожим больше на свалку
кладбищем, таким же неприбранным, как и город живых.
При море и на рыбе был раньше козырь у сопковчан: хорошие оклады и
районные коэффициенты. Меньше двухсот пятидесяти в месяц редкая уборщица
получала. Кто поумнее, строил себе кооперативы по Ялтам да по Ригам. Кто
побарахлистее - хвастался японскими стенками и чешским хрустал„м. А уж про
многотысячные гулянки вернувшихся из рейса рыбаков город и нынче помнит.
Было, да сплыло.
При коммунистах жилось просто: Волею партии, руками народа здесь будет
построен город рыбаков. Потом пошли слова другие, не то чтобы непонятные, но
как-то привыкнуть к ним не успевали. Ускорению - рыбацкий труд. Перестройка
- дело всех и каждого. И даже Превратим энергию замыслов в энергию действий.
Много толковали по кухням сопковчане. Под литр-другой досконально
разбирались в том, что с перестройки да с ускорения опять снимут сметанку
те, которые поближе к Кремлю, за восемь же часовых поясов ни к каким
раздачам не поспеть. А вс„ ж таки обернуться вовремя почти никто не успел.
Оказалось: районный коэффициент вроде никуда не делся, да ноль хоть на два,
хоть на десять умножай - вс„ равно будет ноль. Зарплату-то так и так не
выплачивают. А уехать теперь - как уедешь? Тр„хкомнатную в Сопковом продал -
во Владивостоке не то что комнаты, угла не купишь. А про Москву забудь.
И осталось: кто сумел, в плавание под флаг. Кто ловчее - возит богатым
владивостокцам да хабаровчанам из Японии праворукие машины. А кто
поотчаяннее - чулок на морду и чисти квартиры у таких же нищих. Прежде,
бывало, двери фанерные, замочек английский один, много два. Каждые выходные
на дачу с ноч„вкой. Нынче же двери везде - сталь на полтора миллиметра, а то
и на два с половиной, в стальной же коробке. Замки-церберы, глазки, цепочки
- и вс„ равно на даче заночевать даже и не думай. Обнесут.
Если за городом на трассе поломка - машину не бросай. Через два часа один
кузов останется, как скелет быка после стаи пираний. У сопковских водителей
руки уж так устроены: пусть скорость и сто, и сто двадцать - но если едет
мимо брошенной машины, то зеркало или решетку радиатора чуть не на ходу
свертит. Жить-то надо.
Однако не следует думать, что в Сопковом нет людей хорошо устроенных и
благополучных. Есть такие люди, и один из них - вот он. Сменный диспетчер
Центрального поста Ф„дор Ильич Сегедин. Мужичина росту отменного. На плечах
хоть рельсы гни. Морда широкая, дубл„ная, а глаза на ней голубые и ласковые.
Несмотря на крупную стать, жиру Ф„дор Ильич на себе не носит и за брюхом
следит. В молодости боролся, нынче больше йогой увлекается. Освоил ещ„
экстрасенсорику и акупунктуру. Мудр„ные слова с языка у него так и сыплются.
Но слова словами, а руки у Ф„дора Ильича и впрямь особенные. С виду руки как
руки, только что большие и всегда хорошо вымытые, даже если Ф„дор Ильич с
утра автомобиль чинил. Такими руками железо мять, как тесто.
Но ежели у тебя, к примеру, радикулит разыгрался и спины не разогнуть -
то ни за какими анальгинами не тянись, прямиком дуй к Ильичу. Он тебя бросит
на пузо да пальчиками к спине тут и там прикосн„тся - тут почувствуй, какая
у него кожа на ладонях гладкая и сухая. Мять и жамкать Ф„дор Ильич не
станет, даже если пациент - сочная девка, потому что никаких массажей не
призна„т. Тр„х минут не пройд„т - и где у тебя горело, там остынет, а где
ледяно простреливало - согреется, отойд„т. И вроде бы исцеление ничего
Ф„дору Ильичу не стоит. Ты с кушетки вста„шь заново родившимся, а он только
посмеивается: в другой раз спину береги.
С благодарностью не скаредничай, но и из кожи вон не лезь. От литра водки
Ф„дор Ильич не откажется, хотя сам последние годы почти не пь„т. Полтинник
денег примет без стеснения. А коли ты просто скажешь ему спасибо от души и
крепко руку пожм„шь - тоже в обиде не будет.
Русской крови в Ильиче на вс„ его объемистое тело - с полкружки. Отец его
был немец на три четверти, мать - казашка наполовину. Были и болгары, и
хохлы. Сам себя Ф„дор Ильич любит именовать Батырхановым - по матери.
Говорит он и по-русски, и по-немецки одинаково свободно. При случае
объяснится и с казахом, и с узбеком, а по-английски выучился еще в те
времена, когда в загранку радистом ходил. Теперь пользуется: книжки по
экстрасенсорике подчитывает без перевода, только изредка заглядывает в
словарь Мюллера за трудным словом.
Неженатый, Сегедин по своей мощи женщин вниманием не обходит. Женщины,
надо признать, его тоже жалуют, хоть голова у него к сорока семи годам уже
седа.
В Сопковом у Сегедина двухкомнатная квартира на улице Советской, которая
изгибается вдоль бухты по плечу сначала одной сопки, потом другой. В
седловинке между двумя сопками и устроилась тр„хэтажная сталинка, в которой
проживает Ф„дор Ильич.
Ни в университетах, ни в академиях Ф„дор Ильич не бывал, но повидать
успел столько, сколько иному и доктору наук не разгрести. Если бы в детстве,
когда он бегал по Караганде сыном бывшего ссыльного, ему открыли его будущие
приключения - он бы ничуть не удивился, потому что удивляться научился
только в зрелом возрасте. Пожал бы плечами: эка невидаль! Батырханову,
дескать, море по колено.
Батырханов - фамилия богатая. Означает господин богатырей. Богатыр„м
Ф„дор сам всю жизнь себя ощущал, а потому и господствовать стремился больше
над самим собой.
Брат Степан - другое дело. Тот ни материнской фамилии никогда не поминал,
ни отцовское родословие не бер„г. В шестнадцать лет, получая паспорт,
записался по матери русским (она считалась русская, как полукровка), и
страшно злился, когда младший брат, подрастя, вдруг решил на всю жизнь
остаться с клеймом немец. Федьке нравилось по молодости пофорсить. Гляди,
дескать, имя каковское: Ф„дор. А отчество - Ильич. А фамилия - Сегедин.
Ну-ка, что в пятой графе? - Ась? - Хрена с два! Дивись, дуромоина.
Так эта неожиданная запись всех кадровиков поражала, что, куда бы ни
намечал Ф„дор - всюду его принимали как самого что ни на есть проверенного и
кристального. Струхнул лишь однажды, придя в пароходский отдел кадров уже с
дипломом радиста: ох, вряд ли примут на суда заграничного плавания! Иди-ка
ты, скажут, возить снабжение в Анадырь да в Певек. Какая тебе Америка, когда
ты почти гитлеровец?
Однако ничего подобного и тут не сказали, и лет пять, пока не надоело,
ходил Ф„дор и на Австралию, и на Мексику, и на Филиппины. В Сан-Франциско
пил даже водку с русскими эмигрантами. Помполит шипел, как змея, но
обошлось.
Потом довелось Ф„дору Ильичу побывать и таксистом в Москве, и
милиционером в Барнауле. Водил он и автобус с горки на горку по Владивостоку
- пока брат, сам уже директором на горной фабрике, не сманил его в Сопковое,
поближе к себе. Звал перебираться и совсем на свою фабрику, должность
обещал: вместе дела делать будем! - да Ф„дор Ильич на ту Лопатку не
позарился. Слава Богу, насмотрелся кино про море - не хватало ещ„ до
райцентра паромом добираться.
Получилось, что как в воду глядел. С братом вскоре после того стряслась
беда: посадили. По линии ОБХСС намотали полную десятку - и ладно так, а то
на следствии майор грозился припомнить давнюю историю с секретаршей. Светила
бы тогда Степахе статья потяжелее, на все пятнадцать лет, а то и на высшую
меру. Однако пронесло. Лопатка после того захирела без хозяина, а как
разгулялась по стране перестройка, так фабрику и вовсе закрыли. Не нужна
стала.
Ф„дор Ильич, хотя разного повидал, на ту сторону реш„тки никогда не
заглядывал и даже пустякового привода в милицию не имел. Да и сам в
барнаульские времена был в милиции старшиной, хоть и недолго, и с ментами
всегда ладил. А про себя, самым тайком, думал иногда: вот слово! Жили два
родные брата: один русский, другой немец. Русский думал быть русским для
института и для директорского кресла - ан русской тюрьмы и не обминул. А
немец вписался в немцы больше из озорства - какой он немец, Батырханов! - а
вон как по-немецки аккуратно вс„ в жизни складывается. Но такие мысли Ф„дор
Ильич старался от себя гнать, а уж вслух высказать, даже по пьяному делу -
ни-ни.
Ещ„ несколько раз срывался Ф„дор Ильич с места и, как очумелого, несло
его колесить по всей империи. Это полнозвучное слово запало ему в память, не
то вычитанное из школьного учебника истории, не то оброн„нное уч„ным
пассажиром в такси. Присматривался Сегедин к стране, которую перелапал всю
напрощуп от острова Беринга до Калининграда, и укреплялся в том понятии, что
слово верно. В семнадцатом-то году империя не кончилась. Флаги перевесили да
цвета перекрасили, но что в тех флагах?
Империя как стояла, так лишь пошаталась и стот ещ„ крепче. И даже если ты
посередине Атлантического океана идешь враскоряку по палубе, хватаясь за
леера - то вс„ равно, покуда вылинявший флаг треплет за кормой, твердь
империи под тобою.
Всякий раз почему-то снова возвращался Сегедин в Сопковое, в мрачные
трущобы над такими красотами, что Сан-Франциско впору - и сам себе не мог
сказать, каким ему тут м„дом намазано. Брат отбывает то в Советской Гавани,
то в Иркутске; невестка зов„т во Владивосток, чтоб племянники почуяли
мужскую руку - а он попадает вс„ на край земли, где и чайки не кричат. И
тогда думалось под стук поезда либо под гул аэропорта: какой я немец! Немец
- он хозяин, садовод; палку ткн„т в землю - дерево вырастет. Я кочевник. С
одного пастбища на другое, будто отару овец перегоняю.
Но возвращался в Сопковое, вс„ в ту же сталинку в укрытой от морских
ветров ложбине - и мысли выстраивались уже по-другому. Вс„ ж таки наше,
немецкое, не истребить. В Германии, даже Восточной, никогда не бывал, но по
рассказам корешей представлял хорошо и чистенькие домики с черепичными
крышами, и ровненько вымощенные и промытые чуть не с порошком тротуары.
Примерял на себя - получалось.
В расхристанном от основания Сопковом кто ещ„ жил на такую складную ногу!
Когда горожане мылись из тазов, а баню видели раз в неделю - у него в ванной
стоял водогрей собственной конструкции, и без горячего душа Ф„дор Ильич дня
не начинал. Он собственноручно красил стены у себя в подъезде л„гкой
салатной краской, а не каз„нной оливковой - и, странное дело, сопковская
шпана робела оставлять на них автографы. Немца Сегедина все знали, и сам он
всех в городе знал, от первого пахана до последней шест„рки, и связываться с
ним за просто так никому не улыбалось.
Когда от страны пошли отламываться здоровые куски, а оставшиеся края
занялись злыми огон„чками, Ф„дор Ильич засомневался: устоит ли империя?
Но своей неспешной повадке и тут не изменил, и в этот поворот вош„л на
правильно выбранной скорости. Перепробовав, и вс„ не без выгоды для себя,
несколько новых дел, очутился в один прекрасный день на Центральном посту в
отделе охраны диспетчером. Хотя отдел работал на коммерческой основе, денег
платили мало, но за заработком на этой службе Ильич не гнался и бесплатно
лечил от радикулита вс„ милицейское начальство. В свободные же от дежурства
дни чинил автомобили в мастерской, которую держал бывший Степахин шоф„р
Славка - по нынешним временам обрюзгший, остригшийся „жиком и обзаведшийся
золотою цепью, всегда видной в вороте ш„лковой рубашки.
Как-то в начале сентября, сменившись с дневного дежурства, Ф„дор Ильич
заглянул к Славке по дороге домой - тот жаловался на боли. Разложив его на
громадной кровати, Ф„дор Ильич долго колдовал над гладкой широкой спиной,
кое-где порастающей ж„стким волосом.
Поднявшись, наконец, с кровати, Славка слегка пригнулся - нагнуться ниже
мешало не по годам округлившееся брюхо - повертел задом и восхищ„нно
забормотал:
- Ну, Ильич, ты, блин...
- В т„плое, в т„плое сразу, - предупредил его Сегедин. - Обмотайся хоть
шарфом и дня два носи, не снимая.
- Какой шарф, ты чо... - ухмылялся Славка, натягивая на плечи неизменную
рубашку траурного цвета. - Щас в Токио пожрать, а потом т„лок возьму. Я
соскучился по ним, пока эта холера доставала. Хошь со мной? Я плачу.
Славка жил по-холостому. Большая тр„хкомнатная квартира его была
обставлена с подобающей роскошью и вечно полна пустых бутылок, перепачканных
помадой окурков и липких презервативов.
- Не-ет, Слава, - усмехался Ф„дор Ильич. - Нынче что-то не тянет. Устал.
- Говорю - бросай ты этот пост, - Славкина мысль скакала по камешкам
любого разговора ловко и бойко. - Чего ты с него имеешь? Один геморрой.
- Не скажи, Вячеслав. Кто тебя в мае месяце от ГАИ отмазал? Не будь моего
поста, долго бы ты пороги обивал.
Славка поморщился. Гладкая кожа на его лице попыталась собраться в
складки, но так и осталась туго натянутой.
- Тоже мне, отма-а-зал... Ты спроси, как он на мне приподнялся. Моторолу
пришлось покупать. У меня, говорит, сотового нету...
- Легко отделался. Будешь пьяным носиться - в один прекрасный день
собь„шь кого-нибудь и на зону пойд„шь.
- Ага - щас!! - неведомо кому угрожая, сбычился Славка. Но тут же, пока
он влезал в ч„рные же брюки, мысль его метнулась к прежнему предмету:
- Ну, ты мастак, Ильич. Я ж ни сесть, ни встать не мог. А тут гляди -
снова человек. Возьми бабок, понял-нет?
- А иди ты, Славка. Со своих не беру, - Ф„дор Ильич улыбнулся, лучась
голубыми глазами. - Ну, мне пора.
- Хозяин-барин, гы-ы...
У Славки глаза были тоже голубые, но большие, навыкате. Глядели они
обычно стеклянисто и поверх лица, но оживлялись и остро нацеливались, если
мимо шла женщина или появлялся случай сделать бизнес. Розовым лицом и
раздавшимся телом он напоминал порос„нка-переростка, которому и пора бы в
кабаны, да жаль матку бросать.
- Кашпировский тебе в пупок дышит, понял-нет? Ничего не пойму, чего ты в
этом вшивом Сопковом делаешь? В Москве бы давно на шестисотом мерсе ездил.
- Зачем мне твой шестисотый? Я и на пятилетнем ниссане всех делаю, кого
хочу. Дело, Слава, не в том, на ч„м ехать. Дело в том, кто едет.
- Начинается! Бросай ты, Ильич, свою партполитработу. У нас в армии
замполит тоже, бывало, вс„ про решения съезда да про моральный дух, а сам с
продсклада картошку рюкзаками хап да хап.
Ф„дор Ильич, хотя ни про какие решения съезда речей не в„л и тем паче
картошку в жизни не воровал, не обиделся, пожал пухлую Славкину ладонь и
пош„л. Он спускался по лестнице, когда Славка, ещ„ босой, выскочил на
площадку:
- Э, ал„... Ильич! Ты когда завтра выйдешь?
- Как обычно.
- Смотри... На завтра с утра два круиз„ра, а с обеда мажеста. Не
подставь.
- Я тебя подставлял когда-нибудь? - вс„ так же, не обернувшись и не
остановившись, ответствовал Ф„дор Ильич, и крупная седая голова его скрылась
в лестничном про„ме.
Уверенно без фонаря шагая по т„мной улице, Сегедин вдруг вспомнил
давешний разговор с Одиннадцатым. Одиннадцатый пост - это как раз у того
пирса, где в былые времена дежурил катер Степана. Сегодня туда заступил
новый сторож. Связь с ним с утра была короткая, разве что позубоскалили
чуток, но почему-то, уже сменившись, Сегедин специально заглянул в журнал,
чтобы проверить его фамилию. Кригер. Не то немец, не то еврей. В здешних
краях кого только не встретишь. Сегедин ясно представлял себе этого Кригера:
небось мелкий, щуплый, драчливый, как петушок. Эти мелкорослые всегда
найдут, из-за чего пыжиться. Чем ни короче рост, тем длиннее амбиция.
Тут размышления Ф„дора Ильича были прерваны, потому что он догнал двух
баб„нок.
Те то и дело спотыкались в пот„мках о колдобины, на всю улицу ахали и
видимо трусили и темноты, и большого мужика, вдруг горой выросшего прямо
между ними.
- Без фонаря-то не годится, красавицы, - пробасил Ф„дор Ильич.
От звука его голоса, хотя и густого, и хриплого, страх у т„ток сразу
пропал. Так уж любая женщина устроена: стоит Сегедину слово сказать, и ей
сразу делается покойно и приятно, как в т„плой ванне.
- Так не заработали на фонарь, - игриво отозвалась та, что справа,
невысокая т„тенька в кожаной куртке. Такие куртки носит три четверти
населения Сопкового, и мужского, и женского. Сегедин и сам в кожане, только
размеров на десять просторнее. Спутница невысокой, тощеватая блондинка -
крашеная или натуральная, в темноте не разберешь - хихикнула и поддержала
скрипучим голосом:
- Нам зарплату не платят, чтобы с фонарями ходить.
- Давайте провожу, раз такая беда. Беритесь, - Ф„дор Ильич разв„л
согнутые ручищи обручами.
Женщины не заставили себя долго приглашать, просунули ладошки под
сегединские руки, и лишь невысокая не преминула заметить:
- А сами-то без фонаря. Ещ„ завед„те куда-нибудь.
- Заведу, коли попросите, - добродушно рокотал Сегедин с высоты. - А
фонаря мне не надо. Я, как филин, в темноте вижу.
Слово за слово - довели тощую до угла Первомайской и Рыбацкого. Потом с
невысокой - е„ звали Рита - добрались до е„ дома на Горной, и тут только в
свете от круглосуточного ларька Ф„дор Ильич разглядел, какая она мякенькая
уютная бабочка с улыбчивым лицом и чуть раскосыми смеющимися глазами.
- А чай пить пригласишь? - ухмыльнулся Сегедин.
- В следующий раз, - Рита кокетливо отставила чистенький, несмотря на
осеннюю грязь, сапожок. - Сегодня нельзя. Дочка дома.
Телефон она тут же продиктовала, и Сегедин записал его в свою толстую
книжицу.
Потрепав покровительственно Риту по мягким стриженым волосам, он зашагал
к себе на Советскую. Минут пять мысли его были о ней: пока муж в морях, ей
на зарплату воспитательницы да с реб„нком на руках, должно быть, туговато.
Если дальше у них завяжется, то надо бы е„ поддержать: хоть на сапоги к
зиме, что ли.
Потом смеющиеся глаза Риты ушли куда-то в темноту, а на их место выплыла
какая-то лисья не лисья, шакалья не шакалья острая мордочка - и в то же
время человечье лицо.
И пока догадался Сегедин, что это не иначе как Кригер с Одиннадцатого, и
од„рнул себя, что негоже такою ерундой голову забивать, а для очищения
сознания надо бы перед сном помедитировать - он дош„л уже до своего подъезда
на Советской и стал думать о той работе, что ждала его на вечер. Нужно было
собрать простенькую схему, чтобы свет в передней включался от открывания
внутренней двери входного тамбура, а выключался бы от закрывания наружной.
Следовало обойтись без фотоэлемента и сделать так, чтобы схема не путала
входящих с выходящими.
В субботу, десятого сентября, на Одиннадцатом посту были старатели. Они
шумели и ругались, что топлива мало. Кригер огрызался односложно, блуждая
глазами из-под тяж„лых бровей. Старателям в конце концов стало не по себе
под этим обегющим и в то же время давящим взглядом, они попрыгали в японский
грузовичок и убрались восвояси.
А ночью на пост пожаловал гость.
Кригер повернул голову и увидел его сидящим на топчане, нога на ногу.
Визит„р был жилист и загорел дочерна. Пальцы больших рук с т„мными ока„мками
вокруг ногтей он сцепил на костистом колене. Волосы острижены „жиком, но не
как у пацана из новых, а скорее по-солдатски. Несколько сединок в т„мной
густой щетине.
В правой руке у Кригера была кочерга: он как раз ковырял ею в раскрытой
печке. Кочерга - опасное оружие у такого бойца. Она гнута из стального
прута-десятки и закалена. Но сторож, очевидно, не спешил набрасываться на
гостя. Уже не бегая глазами, а неподвижно глядя из-под бровей, он проговорил
медленно:
- Неужто Ф„дор Ильич?
Гость ощерился, и изо рта у него блеснул серебряный зуб.
- Люди Володей звали, - отозвался он очень обыкновенным голосом, совсем
не похожим на басовое рокотание диспетчера. - А что ж вы печку кирпичом не
обложите? Лениво?
- Ни к чему, - сердито ответил Кригер и снова стал шуровать в печке. Он
явно был недоволен тем, что явился к нему не тот, кого он ждал.
- Как это ни к чему? - настаивал между тем Володя. - И духоты бы
поубавилось, и тепло бы держалось. Скоро белые мухи полетят - поколеете тут
за фанерными стенками.
- Не беспокойся, не поколеем. Скажи - а как ты, собственно, сюда попал? Я
не помню, чтобы ты стучался, как воспитанные люди.
Визит„р сипло засмеялся.
- Воспитанные люди... Так то люди - а ты меня спроси, кто я такой?
- Я догадываюсь. Глаза у тебя, впрочем, странные. Не глаза, а бельма.
- Ни хрена ты не догадываешься. Зовут меня Володя, а по фамилии Шмидт.
Небось слыхал.
- Не слышал, - Кригер пожал плечами. - Шмидтов много. А от тебя к тому же
луком разит за версту.
- Эх, народец, - Шмидт вздохнул. - Тридцати лет не прошло, а уж ни слуху,
ни духу. Так вот и все вы сгинете - никто не вспомнит...
И, видя, что сторож не проявляет дальнейшего любопытства, гость
продолжил:
- Меня тут на карьере бульдозер переехал. Я заснул в холодке, а
бульдозерист, хрен ему в грызло, не заметил. С гусениц потом соскребали.
Кригер с минуту - и опять неподвижно - глядел на задавленного
бульдозером. В темном его взгляде любопытства было немного, испуга еще
меньше - но была густая и словно бы застарелая неприязнь.
- Пьян, наверное, был, - наконец проговорил он.
Шмидт, разочарованный отсутствием эффекта, покачал головою.
- Не-ет, паря. У нас в артели пить пили, но на работе - ни грамма. В два
месяца раз, бывало, примем на грудь по литру, по другому
...Закладка в соц.сетях
