Жанр: Научная фантастика
Патент a. b
...я моего изобретения, по существу запретили
говорить о тех препятствиях, которые неожиданно возникли при моих попытках
претворить его в жизнь. Я хотел доставить всем нуждающимся возможность
получить очень дешевое масло, молоко, кожу, шерсть, - вместо благодарности
меня обвинили в связях с сатаной. Я полагал: у нас свободная страна, каждый
может писать в газетах то, что он считает необходимым. Я обратился к
редактору газеты и предложил прислать ему статью, в которой будет
опровергнута ни на чем не основанная дискредитация "эликсира Береники". Мне
в этом было отказано по причинам совершенно смехотворным. Постоянно ищущий
заказов для своей типографии издатель отказался напечатать мое объявление
опять-таки по мотивам, не выдерживавшим ни малейшей критики. Где же тогда
установленная нашей конституцией свобода печати? Согласитесь, любой на моем
месте задал бы себе тот же вопрос. Я пробую сопоставить эти странные
нарушения свободы мнений и печати с некоторыми событиями двух
предшествовавших суток и начинаю понимать, что между ними и тем, что
произошло в воскресенье третьего сентября, есть связь. Представитель фирмы,
неудачно пытавшийся купить у меня мое изобретение, очевидно, предпринял все
меры для того, чтобы...
Тут господин Дан Паппула с несвойственной ему резкостью вскочил со
своей скамьи и обратился к судье:
- Ваша честь! Подсудимый использует предоставленное ему время не по
существу!
Судья кивнул головой.
- Подсудимый! Вы не должны уклоняться от вопросов, которые служили
предметом судебного разбирательства!
- ...чтобы всяческими средствами не дать возможность применить мое
изобретение на деле. Мне страшно даже вспомнить о том поистине дьявольском
применении эликсира, которое было мне им предложено...
- Подсудимый! Я вам вторично предлагаю не уклоняться в сторону, -
снова остановил его судья. - В следующий раз я буду вынужден лишить вас
слова.
- ...Мне нужно еще только несколько минут. На днях я узнал, что
препарат, ни в чем не отличающийся от изобретенного мною, запатентован
неким Альфредом Вандерхунтом через две недели после того, как была
разгромлена моя лаборатория и были похищены все мои записи. Как это могло
получиться? Естественно возникает подозрение, что мой арест по
чудовищно-нелепому обвинению и...
- Подсудимый! Я вас лишаю слова. Садитесь. Подсудимый Санхо Анейро,
вы имеете возможность высказаться, перед тем как присяжные удалятся на
совещание.
Анейро медленно провел рукой по своей редеющей черной шевелюре, и
начал негромким, но ясным голосом:
- Я не убивал и не покушался на убийство Манхема Бероиме. Я не только
не виновен в этом преступлении, но за свою жизнь ничего не украл, никого не
убил, не пролил ни одной капли крови. Вот что я хочу сказать. И это не все.
Я не только ничего никогда не украл, никого не убил, не пролил чужой крови,
но и боролся всю мою жизнь, чтобы уничтожить преступления на земле, в том
числе и те, которые официальный закон санкционирует. Как рабочий, как член
коммунистической партии, как честный патриот, я боролся против угнетения и
эксплуатации человека человеком, и именно поэтому я нахожусь здесь как
обвиняемый, именно потому мне грозит смертная казнь.
Тут только что не дали договорить свое последнее слово моему товарищу
по скамье подсудимых. Я горжусь, что сижу на ней вместе с таким
замечательным человеком. Вы можете сказать, что это ничего не стоящие
фразы, обмен любезностями между двумя кандидатами на электрический стул. Но
это не так. Я считаю, я убежден, что таким человеком, как доктор Стифен
Попф, должна гордиться и будет гордиться моя родина. Может быть, совсем уже
не далек тот день, когда граждане Бакбука будут участвовать в торжествах по
случаю переименования их города в город Попф. Вы напрасно так презрительно
улыбаетесь, господин Паппула. Такие ученые, как доктор Попф, рождаются для
того, чтобы быть благодетелями человечества, и я знаю страну, где таких
людей окружают заслуженным почетом и заботой, где их лаборатории не
уничтожаются, а расширяются, где их изобретения не выкрадываются для
неизвестных целей, а претворяются в жизнь, - и не в интересах
капиталистических прибылей, а для счастья и благоденствия народа. Вы
знаете, о какой стране я говорю, это Советский Союз, о котором вы
спрашивали доктора Попфа. И я надеюсь, что моя страна, мой народ тоже скоро
пойдет по этому достойному подражания пути.
Теперь очень коротко о том, в чем меня обвиняют на этом суде. Меня
обвиняют в том, что я из мести участвовал в убийстве Манхема Бероиме,
потому что его отец засадил меня в тюрьму за организацию забастовки на его
скотобойне. Больше того, господин Паппула заявил с присущим ему
красноречием, что преступление, в котором меня обвиняют, совершенно
согласуется с моими политическими взглядами, что-то вроде этого.
Коммунистическая партия, в которой я имею счастье и высокую честь состоять,
самым решительным образом отрицает и запрещает такого рода акты, как
вредные делу рабочего класса. Господин Паппула во время неоднократных
допросов показал неплохое знание некоторых принципов и программных
установок моей партии, и он, может быть, больше, нежели кто-либо другой в
этом зале, знает, что это именно так. Зачем же он говорил то, во что он сам
не верит? Потому что он стремился во что бы то ни стало представить
подсудимых и особенно всех коммунистов в виде членов опаснейшей шайки,
угрожающей культуре, жизни и благосостоянию всей страны, чтобы накануне
выборов напугать избирателей жупелом "красной опасности".
Разве не для этой цели все входы в здание суда охраняются с первого
дня процесса военными патрулями и полицией? Разве не для этой цели
усиленные наряды полиции беспрерывно дежурят в зале заседания? Разве не для
этой цели железная клетка, в которой нас медленно жарят на коптящем костре
эфемерного правосудия, охраняется усиленным конвоем? Разве не для этой цели
публику обыскивают под смехотворным предлогом поисков оружия? Разве не для
этой цели нас по четыре раза в сутки в продолжение пяти недель водят по
улицам города из тюрьмы в суд и обратно пешком, с кандалами на руках, и в
плотном кольце полицейских? Разве не для этой цели начальники конвоя по
малейшему поводу и совсем без всякого повода кричат: "Назад!" - любопытным
мальчишкам, пытающимся взглянуть на страшных "бакбукских убийц"?
Если не для этой цели, то пусть кто-нибудь попробует придумать
объяснение более правдоподобное. Припомните знаменитый процесс Артура
Колонетти и его шайки, которая восемь лет держала в панике и ужасе второй
по величине и богатству город нашей страны, которая восемь лет пулеметами и
подкупами управляла этим городом и значила больше, чем мэр, муниципальный
совет, судья и вся полиция вместе взятые. Разве меры, принятые тогда для
охраны здания суда, были серьезнее тех, которые приняты против двух
человек, которых даже господин Паппула не решился обвинить в
профессиональном бандитизме? Разве тогда обыскивали всех приходивших на
заседания суда? А ведь тогда судили главарей могущественной и
многочисленной шайки бандитов, владевшей целым парком бронированных
автомобилей и внушительным арсеналом автоматического оружия, до
крупнокалиберных пулеметов включительно.
Трудно человеку, не побывавшему на этом процессе, поверить, что
опытный судья и весьма бывалый обвинитель могут принять всерьез
свидетельские показания вроде тех, которыми оперировал господин Паппула.
Рассудите сами. Приходит человек и заявляет, что через две минуты
после покушения на Манхема Бероиме мимо него с огромной скоростью пробежал
человек, тут же скрывшийся за углом. Дело происходит поздним осенним
вечером. Идет дождь. Но этот удивительный свидетель за короткое мгновение
успевает запомнить ни больше и ни меньше, как ровным счетом пятнадцать
примет, в том числе вес: семьдесят - семьдесят два килограмма - и то, что
правая рука пробежавшего "обнаруживала большую силу характера". Даже днем,
при ярком солнечном свете такая поразительная память могла бы быть
расценена как чудо мнемоники. Мой защитник уже огласил письмо одного из
крупнейших врачей-психологов нашей страны, который торжественно
удостоверил, что такая точность и подробность наблюдения за столь короткий
промежуток времени психологически совершенно невозможны. Но ведь, помимо
всего прочего, дело происходило в темноте! Свидетель объясняет: он якобы
увидел именно меня потому, что в это время, в интересах представителя
обвинения, сверкнула молния. Неужели мне, человеку без систематического
образования, напоминать высокообразованному обвинителю, что молнии бывают
только во время гроз? А ведь все жители Бакбука могут подтвердить, что в
этот проклятый вечер лил обычный ливень. Защита представила об этом
официальную справку метеорологической станции. И все же господин Паппула
имел мужество настаивать на том, что показания этого феноменального
свидетеля - властителя молний - соответствуют действительности!
Показания моих свидетелей отводятся представителем обвинения под тем
предлогом, что они частью участвовали в забастовках или - о, ужас! -
голосовали за коммунистических кандидатов. Зато со страстностью и пафосом
превозносятся, как образец гражданской добродетели, субъекты вроде Буко
Суса, который неоднократно находился под судом за темные уголовные делишки
и сейчас процветает неизвестно на какие средства. Превозносятся, как
образец порядочности и правдивости, провокатор и платный осведомитель
Неренс, идейный штрейкбрехер и хозяйский лизоблюд Соор.
Любой мальчишка простым подсчетом шагов мог бы определить, что в
момент, когда произошло нападение на Бероиме, я был в доме, отстоящем от
места преступления на расстоянии около четырех километров. Но что такое
простые расчеты для господина Паппула, которым владеют совсем другие
расчеты! Подсудимые должны быть осуждены во что бы то ни стало, потому что
этого требуют интересы классового правосудия. Близятся выборы, и наш
смертный приговор должен испугать избирателей выдуманным для их устрашения
жупелом анархии, бессмысленных убийств, которые будто бы принесет с собою
победа Народного фронта. Смертный приговор должен помочь угнетателям против
угнетенных! Это отлично знают и обвинитель, и судья. Я хочу, чтобы это
знали все!..
Были в зале люди, которым хотелось выразить свою симпатию к
подсудимым. Они ответили на речь Санхо Анейро рукоплесканиями. Судья
приказал немедленно вывести их из зала суда. Когда судебный пристав при
помощи наряда полиции выполнил это приказание, снова воцарилась тишина, и
судья произнес свое напутствие присяжным. Он не считал нужным скрывать свое
отношение к подсудимым. У него было толстое и добродетельное лицо человека,
разбогатевшего в борьбе против истины. Он ненавидел всех и всяческих
радикалов, имел какие-то основательные причины враждебно относиться к
доктору Попфу. Это чувствовалось во все дни процесса, чувствовалось и в
напутственном слове. Грустно улыбаясь, он выразил надежду, что присяжные
оставят без внимания "изрядно надоевшую всем аржантейцам агитацию, которой
подсудимые безуспешно пытались в своих последних словах заменить
доказательства своей невиновности", и согласился с глубокоуважаемым
представителем обвинения, что идеалы подсудимых однородны с преступлением,
в котором они обвиняются.
- Правительственная власть Аржантейи, - сказал он в заключение, -
обратилась к вам, чтобы вы оказали ей крайне важную услугу. И хотя вы
знаете, что эта услуга будет тяжела и мучительна, все же вы, я надеюсь,
ответите на этот призыв в духе аржантейской лояльности. Да, нет в
аржантейском языке лучшего слова, чем слово "лояльность"! Исполните же свой
долг! Исполните его как мужчины! Будьте тверды и единодушны, мужи Бакбука!
Теперь ступайте и обсудите это дело! Да поможет вам бог!..
В девятом часу вечера присяжные заседатели после полуторачасового
совещания вновь появились в зале заседаний бакбукского суда.
- Пришли ли вы к соглашению? - обратился секретарь к старшине
присяжных.
- Да, сударь, - ответил старшина, долговязый старик с постным розовым
лицом. - Мы пришли к соглашению.
- Признали ли вы Стифена Попфа и Санхо Анейро виновными в убийстве?
- Да, - ответил старшина. - Они виновны в убийстве.
- Присяжные признали обвиняемых виновными в убийстве! -
скороговоркой прокричал в зал тщедушный, но очень подвижный судебный
пристав. - Суд сейчас назначит им наказание!
Секретарь подал судье черную, в виде большого квадрата, шелковую
шляпу. Судья покрыл ею голову в знак печали и сожаления о людях, которых он
сейчас по тяжелому долгу своей службы обречет на смерть.
Господин Паппула, хотя и волновался, смотрел на судью со своей обычной
безмятежной улыбкой. Он был рад, что кончился наконец этот проклятый
процесс, и старался думать не о судьбе подсудимых, которых он так умело
подвел к самой пасти смерти, а о своем уже близком повышении по должности.
Судья поправил шляпу на голове, откашлялся и обратился к подсудимым,
стоявшим за толстыми прутьями железной клетки:
- Присяжные признали вас виновными в убийстве. Сам я присягал закону,
и смягчать единственное наказание, налагаемое законами нашей страны за
убийство, я не вправе. Имеете ли вы какое-либо законное основание отклонить
смертную казнь? Таким основанием может послужить ваше заявление, что вы
имеете дать свидетельское показание по государственному преступлению.
Наступило тяжелое молчание. Весь зал замер. Доктор Попф отрицательно
мотнул головой. Молчал и Анейро.
Выдержав небольшую паузу, судья продолжал нестерпимо будничным
голосом:
- Итак...
Но Анейро, словно очнувшись, прервал его:
- Я могу дать свидетельское показание по государственному
преступлению!
Все в зале встрепенулись. Господин Паппула с гаденькой улыбочкой
поощрительно кивнул Анейро.
- Говорите, - сказал судья и откинулся на спинку своего кресла, чтобы
удобней слушать.
- Я считаю своим долгом заявить, - начал тихим, срывающимся голосом
Санхо Анейро, и доктор Попф посмотрел на него с неописуемым ужасом и
удивлением, - я считаю своим священным долгом заявить, что сейчас здесь, в
зале бакбукского суда, совершается вопиющее преступление против законов
нашей страны.
Попф облегченно вздохнул.
- Главным участником этого преступления являетесь вы, судья Тэк Урсус,
и вы, прокурор Дан Паппула. Я знаю, и вы знаете, что вы были против нас с самого начала, прежде чем вы увидели нас. Прежде чем вы увидели нас, вы
знали, что оба подсудимые честные люди и хотят облегчить положение трудового народа. Вы знали, что я коммунист, вы хотели считать и считали коммунистом и доктора Попфа. Вы знали, что я враг того строя, которому вы служите, вы догадывались, что если доктор Попф задумается над вопросом политики, то и он
не сможет остаться равнодушным к капиталистической тирании, господствующей в нашей стране, и поэтому вы сделали все, что в ваших силах, для того чтобы вынести обвинительный приговор.
Я не первый и не последний рабочий, которого капиталисты посылают на
казнь. Я страдаю за то, что я коммунист, и действительно я коммунист. Я
страдаю за то, что я противник существующего строя, основанного на
эксплуатации человека человеком, и действительно я противник существующего
строя. Вы только можете убить меня. Но если бы вы могли казнить меня
дважды, а я мог бы еще дважды родиться на свет, я снова стал бы жить для
того же, что я уже делал!.. Я кончил.
Теперь поднялся судья Тэк Урсус, для того чтобы произнести формулу
смерти.
- Вердикт присяжных ясен, - сказал он. - Раз это так, то на мне как
на коронном судье лежит сейчас только одна обязанность, а именно:
провозгласить соответствующую формулу. - Он повысил голос, постарался
придать ему торжественность и хотя бы видимость беспристрастия, которого от
него требовал закон. - Рассмотрено и повелено судом, дабы вы, Стифен Попф,
понесли наказание смертью от электрического тока, пропущенного через ваше
тело не позднее недели, считая с воскресенья, мая десятого дня текущего
года. Так гласит закон. И рассмотрено и повелено судом, дабы вы, Санхо
Анейро...
Его перебил доктор Стифен Попф. Он крикнул:
- Вы знаете, что я невиновен! Вы убиваете невинных людей!
В зале раздался пронзительный вопль: упала без чувств Береника.
Судья Тэк Урсус продолжал:
- ...И рассмотрено и поведено судом, чтобы вы, Санхо Анейро, понесли
наказание смертью от электрического тока, пропущенного через ваше тело не
позднее недели, считая с воскресенья, мая десятого дня текущего года. Так
гласит закон.
- Невинных людей убивают, - спокойно, но достаточно громко, чтобы его
услышали во всем зале, проговорил Санхо Анейро.
Он глянул на господина Дана Паппула. Господин Дан Паппула
отвернулся...
Таким образом суд над "бакбукскими убийцами" кончился так, как и
ожидал господин Примо Падреле. На другой день в стране развернулась
ожесточенная предвыборная борьба, в которой приговор над Попфом и Анейро
играл решающую роль, как это предполагал и желал господин Примо Падреле. И
все же в ближайшие дни оказалось, что даже господин Примо Падреле не в
состоянии всего предвидеть.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,
в которой рассказывается о том, как Томазо Магараф
ехал из Города Больших Жаб в Бакбук,
а попал совсем в другой город
Как, вероятно, помнит читатель, Томазо Магараф, отчаявшись получить
работу в Городе Больших Жаб, отправился в Бакбук к доктору Попфу. Доктор к
этому времени уже сидел в тюрьме. Магараф этого не знал. И все же он ехал в
Бакбук с тяжелым сердцем. С юных лет он привык зарабатывать себе на хлеб, и
сознание, что он едет сейчас просить помощи у почти незнакомого, хотя и
благожелательного человека, было для него невыносимо.
Бррр! Как это будет унизительно: ввалиться непрошеным, незваным в дом
к замечательному ученому, оторвать его от важных научных работ, словно
доктор и без того не сделал для него так много, не оказал ему совершенно
безвозмездно величайшее из мыслимых благодеяний!
Он сидя прикорнул у окна, колеса нагоняли на него тоску своим
монотонным тарахтеньем, душный и пыльный вагон печально поскрипывал, как бы
сочувственно вспоминая вместе с Магарафом те совсем недавние времена, когда
тот еще ездил в отдельных купе первого класса и к его услугам были самые
дорогие рестораны, магазины и гостиницы Аржантейи.
За окном медленно проплывал пейзаж, осточертевший Магарафу за долгие
годы его артистических скитаний. Море исчезло, лишь только поезд отгрохотал
первый десяток километров от столицы. И сразу начались заводы, заводы,
заводы. Они возникали перед Магарафом бесконечной вереницей унылых
кирпичных и железобетонных зданий, серых дощатых заборов, испещренных
саженными буквами фирменных названий. Стройные фабричные трубы, упиравшиеся
дымными вершинами в неприветливые, низкие осенние облака, сменялись
грузными, пузатыми домнами, на колошниковых площадках которых копошились
крохотные человеческие фигурки. Мрачные литейные дворы. Закопченные своды
стремительных бункерных эстакад. Черные, тускло поблескивающие горы угля.
Рыжие горы железной руды, зеленоватые горы медной. Просторные изогнутые
трубы кауперов и газопроводов. И снова домны, и пышущие огнем корпуса
литейных, грохочущие громады кузнечных и механических цехов, длинные, как
дурной сон, сборочные цехи, и составы, составы, составы - с рудой, углем,
коксом, нефтью, серыми стальными болванками, голубоватыми рельсами,
черными, чуть ржавыми чугунными чушками, составы с ящиками готовой
продукции. Железнодорожные станции, зажатые со всех сторон пакгаузами,
приземистыми и высокими, железными и деревянными, каменными, кирпичными,
железобетонными. И снова заводы, и снова станции, и пакгаузы, и высокие,
голенастые стальные мачты, уходящие в туманную, промозглую даль, как
уэллсовские марсиане, с грузными серьгами фарфоровых изоляторов и могучими
тросами проходов высокого напряжения.
Это здесь, у огненных рек расплавленного металла, у пылающих
рассыпчатых многометровых стен коксовых пирогов, у раскаленных добела и
словно живых, извивающихся змей проката, у блюмингов, разливочных машин,
конвейеров, у рукастых подъемных кранов и разнообразных и
разнокалибернейших станков и агрегатов, трудились изо дня в день, из года в
год, до самого конца своих коротких и беспросветных жизней, миллионы людей,
создавших богатство и мировое могущество своих хозяев.
Что, на первый взгляд, может быть общего между неприглядным,
невыносимо будничным фабричным зданием и залитым огнями роскошным зданием
столичного мюзик-холла, между безвестным слесарем или литейщиком и
знаменитым артистом эстрады, имя которого у всех на устах? И все же все
чаще и чаще приходил Томазо Магараф к обидной мысли, что даже в лучшие годы
своей карьеры он по существу ничем не отличался от этих миллионов
безвестных людей в грязных спецовках, что и он и они одинаково были
наемными рабами чужих прибылей. Он всегда старался отогнать от себя эту
мысль, она оскорбляла его, выводила из себя. Но она назойливо возвращалась
вновь, и Томазо Магараф терял тогда всякое уважение к самому себе, потому
что фабричный рабочий в Аржантейе - это самый последний человек. За ним
идут уже профессиональные нищие.
В таком в высшей степени безрадостном настроении пребывал наш
неудачливый герой, когда на одной из станций в вагон шумно ввалился
грузный, высокий, багровощекий пассажир с перебитым носом и веселыми
простодушными глазами общительного человека. Он легко забросил на багажную
полку два весьма объемистых, но дешевых чемодана, плюхнулся на скамью
напротив Магарафа, удовлетворенно вытер вспотевшее, сияющее лицо большим
голубым платком, шумно вздохнул и, уставившись на Магарафа, вдруг ни с
того, ни с сего залился раскатистым, детским смехом. Замолкнув так же
неожиданно, он выпучил глаза, снова уставился на Магарафа, затем от полноты
чувств, охвативших его, хлопнул Магарафа по коленке и снова захохотал.
- Томазо Магараф! - еле выдавил он из себя. - Будь я проклят, если не Томазо Магараф!
Магараф даже не успел рассердиться. Он хотел было смерить развязно
хохочущего великана презрительным взглядом, но его лицо вдруг расплылось в
теплой улыбке.
- Эге, старина! Вы не ошиблись! А судя по вашим изысканным манерам и
мелодичному смеху, вы некий Эуген Циммарон!
Человека с перебитым носом охватил новый приступ смеха. Потребовалось
несколько секунд, пока он наконец отсмеялся, отдышался и счастливо
подмигнул Магарафу.
- Старый разбойник! Ты забыл упомянуть мой изящный носик, но бог тебе
судья. Я ужасно рад тебя видеть. Ну что, не окончательно еще забыл старика
Циммарона?
Забыть Циммарона! Человека, с которым душа в душу проработал два
сезона в "Золотом павлине"! Двукратного чемпиона бокса Аржантейи! Человека,
которого знает вся страна, которому не раз аплодировал сам президент
Аржантейи!
- Ну, знаешь ли, - восторженно гремел между тем Циммарон, - если бы не фотографии в газетах, я бы ни за что, конечно, тебя не узнал! И потом, как
ты одет! Прямо индийский набоб! Признавайся, богат?
- Как церковная крыса. А ты?
- Как ее сестра, - сразу поскучнел Циммарон. - Ты смотришь на
Циммарона, а Циммарон уже давным-давно вышел в тираж. Только зря провалялся
в этих грабительских клиниках, где стакан простой воды обходится тебе
дороже бутылки шампанского, еле убрал оттуда ноги и, не приходя в
сознание, - бац! - сдуру открыл ресторан... Хотел, видишь ли, отыграться
после клиники... Тьфу! Вспомнить противно!
- Прогорел? - понимающе спросил Магараф.
- Странный вопрос! Конечно! Прогорел и решил: баста, еду в родные
места, в Пелеп. Небоскребов там, правда, что-то незаметно, но зато
экс-чемпионы бокса там не более частое явление. Открою в Пелепе какой ни на
есть ресторанишко и кое-как дотяну до своего последнего земного нокаута.
Озабоченно сморщив свое багровое лицо, Циммарон снял с полки чемодан,
извлек из него бутылку дешевого, но крепкого вина. Друзья выпили за
встречу, за дружбу, за удачу, и не успел еще поезд дойти до ближайшей
станции, как бывшему боксеру удалось уговорить Магарафа плюнуть на Бакбук,
поехать в Пелеп и открыть там совместно ресторанчик. Экс-чемпион страны по
боксу и бывший универсальный артист эстрады Томазо Магараф, тот самый,
которого судили за то, что он вырос, должны были послужить неплохой
приманкой в этом городке, еще более захолустном, нежели расположенный в
двадцати километрах от него известный уже нам город Ломм.
- В крайнем случае, если тебя уж
...Закладка в соц.сетях
