Жанр: Научная фантастика
Патент a. b
...м: опомнитесь! Уходите
с миром, и пусть рука господня поведет вас по стезе труда и чистой,
праведной жизни!
Примо Падреле кротко вздохнул, давая тем самым понять, что даже самые
неприятные разговоры приходят к концу и что Аврелию пора покинуть кабинет.
Но Аврелий Падреле все еще не понимал, в каком безнадежном положении
он оказался. Его удручало сознание, что он не может немедленно, сию же
минуту, доказать любящему и любимому брату, что он не самозванец. Было
очень обидно, что ему не удастся участвовать в сегодняшнем семейном
торжестве. Его выводило из себя, что Примо Падреле своей недоверчивостью
сам себя лишал приятнейшего из сюрпризов, которые ему когда бы то ни было
преподносились ко дню рождения. Но ему и в голову не приходило, что Примо
Падреле решил во что бы то ни стало и ни при каких условиях не признавать в
нем своего брата.
Неумный и самовлюбленный, Аврелий все же сознавал, что после всего
происшедшего между ним и Попфом по меньшей мере неприлично обращаться в
Бакбук за помощью. Но теперь он видел, что без этого не обойтись. Он
сказал:
- И все же я в самые ближайшие дни представлю тебе самые бесспорные
доказательства.
Падреле-старший поморщился:
- Вы все-таки настаиваете на своем?
- Я представлю тебе письменное подтверждение доктора Попфа и
фотографии. Он снимал меня каждый день.
- Бог свидетель, как много я отдал бы за то, чтобы ваши слова
подтвердились! - кротко промолвил Падреле-старший. - Но, увы, я слишком
долго прожил на свете, чтобы верить в возможность чуда.
Он встал. На фоне закатных лучей, струившихся сквозь высокое,
просторное окно, его редковатые, мягкие волосы светились, как нимб святого.
Аврелий тоже встал. Он мешкал. Он никак не мог себя заставить покинуть
кабинет. Ему не верилось, что он так и уйдет из родного дома, не приняв
участия в традиционном семейном торжестве, которое вот-вот уже должно было
начаться.
- Будьте здоровы, друг мой, - сказал Примо Падреле, но руки не подал.
Выдвинув маленький ящичек письменного стола, он вынул оттуда коробочку
с карамельками и одну из них положил себе в рот (врачи запретили ему
курить).
- Из этого ящичка ты мне достал когда-то шоколадного человечка, -
печально сказал Аврелий. - Помнишь, когда умерла мама?
Господин Примо промолчал, и Аврелий Падреле медленно пошел к выходу.
Уже почти у самых дверей он обернулся и промолвил:
- Прости меня, я забыл поздравить тебя с днем рождения.
Господин Примо молча кивнул головой в знак благодарности, и Аврелий
покинул кабинет своего брата.
Примо Падреле вздохнул с облегчением. Зуб был выдернут.
Снова усевшись за письменный стол и задумчиво побарабанив по нему
пальцами, он позвонил в акционерное общество "Тормоз" и сказал, что через
пятнадцать минут туда приедет господин Огастес Карб, которому нужно
передать в запечатанном пакете все материалы "по бакбукскому делу". Никаких
описей документов делать не нужно. Материалы ни в коем случае не
распечатывать и не разбирать, а прислать в том виде, в каком они привезены
из Бакбука.
Потом он вызвал к себе Огастеса Карба и попросил его как можно скорее
привезти пакет.
- Слушаюсь, сударь, - сказал Огастес Карб и повернулся, чтобы уйти.
Но Примо Падреле остановил его:
- Если вы ничего не имеете против, Огастес, я хотел бы, чтобы впредь
до возвращения господина Аврелия вы выполняли отдельные мои поручения.
- Почту за счастье, сударь, - сказал Огастес Карб, низко
поклонившись.
- И еще вот что, Огастес. Если у вас сегодняшний вечер не занят, я был
бы рад видеть вас на нашем семейном торжестве.
У Огастеса Карба от счастья перехватило дыхание.
А Примо Падреле пошел переодеваться к вечеру.
Спустя полчаса Карб привез пакет. Глава фирмы, отпустив секретаря,
снова спустился в кабинет, вскрыл пакет, весивший не меньше пяти
килограммов, внимательно просмотрел все его содержимое; часть бумаг, пачку
фотографий и рулон негативов сжег в камине, оставшиеся материалы запер в
несгораемом шкафу.
Теперь можно было спокойно праздновать день рождения.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,
сообщающая факты, без которых нельзя перейти
ко второй части нашего повествования
Из Города Больших Жаб ежедневно отправляются в сторону Бакбука три
поезда: в одиннадцать утра, в четыре сорок три пополудни и в десять часов
двадцать две минуты вечера.
Четвертого сентября в каждом из трех поездов мы могли бы встретить по
одному из действующих лиц нашего повествования.
С первым поездом уехал человек, имя которого два с лишним месяца не
сходило со страниц аржантейских газет. Высокий, отлично сложенный брюнет с
энергичным, чуть скуластым лицом, он был по многочисленным фотографиям
известен почти каждому. Проводник вагона, в котором он расположился,
приветливо осведомился:
- Если не ошибаюсь, господин Томазо Магараф? - И, убедившись, что он
не ошибся, раззвонил об этом по всему составу.
Но почти никто из пассажиров не затруднил себя посещением вагона, в
котором ехал наш герой. Томазо Магараф уже давно, по крайней мере, десять
дней назад, перестал быть сенсацией. Его начисто вытеснили со страниц газет
и журналов и из легкомысленных сердец аржантейских граждан пятеро
близнецов, родившихся у неизвестного до сего времени бухгалтера маленькой
комиссионной конторы в неприметном городке Ан.
Возвращавшийся из своей неудачной курортной поездки Томазо Магараф
узнал об этих близнецах еще по пути в Город Больших Жаб, но, только прибыв
в столицу, он понял, какое роковое влияние на его личную судьбу оказало
небывалое событие в семье анского бухгалтера. Никто уже не имел желания
бесплатно кормить выросшего лилипута в своем ресторане, никто не собирался
бесплатно предоставить ему даже самый захудалый номер в своей гостинице, во
всех магазинах его принимали как самого обыкновенного покупателя. Вернее,
он не был даже самым обыкновенным покупателем, потому что у него не было
денег. За то время, когда его имя открывало сердца и кассы
предпринимателей, заинтересованных в рекламе, Томазо Магараф не догадался
сколотить себе хоть немного денег, и рождение анских близнецов подрезало
под самый корень шаткое благополучие нашего героя.
Десять дней провел Томазо Магараф в поисках заработка. Но все то, что
он умел делать в качестве универсального циркового артиста-лилипута, было
недостаточно для артиста нормального роста. Раньше ему прощалась некоторая
детскость номеров, с которыми он выступал. Теперь же от него требовалось
высокосовершенное мастерство, которого у него не было. Чтобы приобрести
его, нужно было располагать временем и деньгами, а денег у Магарафа не
было. Прожив десять дней у своей прежней квартирной хозяйки, он решил
обратиться за помощью к доктору Попфу. Доктор - настоящий парень и поможет
ему.
В четыре сорок три пополудни из Города Больших Жаб в Бакбук
отправилась Береника Попф, урожденная Мишелли. У портье отеля "Кортец" она
оставила письмо для Аврелия Падреле:
"Уважаемый господин Падреле! Простите, что я так трусливо, даже не
простившись с вами, покидаю город. Я очень много передумала за время,
которое провела вдали от моего мужа, и всем сердцем своим почувствовала,
что лишь его люблю и должна быть подле него, если только он простит мне
обиду и огорчения, которые я ему причинила своим безрассудным бегством.
Вы - один из богатейших людей страны, тысячи самых прекрасных молодых
девушек с радостью отдадут вам свою руку и сердце и будут с вами счастливы.
Простите за то, что я так поступаю, но иначе я поступить не могу.
Прощайте".
Ознакомившись с этим письмом, Аврелий Падреле не испытал ничего, кроме
чувства облегчения. После свидания с Примо Береника перестала для него
существовать. Теперь им владела одна только мысль: как бы доказать брату
свои права на его любовь и на свою законную долю богатства фирмы.
Рассчитавшись с отелем, он быстро собрал свои вещи и в десять часов
двадцать две минуты вечера отбыл в Бакбук.
о том, что сделал доктор Попф, когда он остался
один и, кстати, об аптекаре Бамболи и его жене
Нам нужно вернуться на пять дней назад, чтобы рассказать, что
предпринял доктор Стифен Попф, когда он после отъезда Береники остался
один.
Несколько раз он внимательно и очень медленно, с трудом вникая в смысл
слов, прочел записку, которую подала ему заплаканная вдова Гарго. Потом, не
промолвив ни слова, он положил записку в карман.
Вдова Гарго, всхлипывая, сказала:
- Поезд уходит в два с минутами.
Доктор вяло согласился:
- Да, как будто.
Вдова Гарго сказала:
- А теперь еще половина второго.
Доктор Попф снова согласился:
- Да, как будто.
Но, вопреки надеждам доброй вдовы, он не бросился на вокзал догонять и
удерживать Беренику. Тяжело ступая по лестнице, поднялся к себе в кабинет и
просидел там до тех пор, пока, по его расчетам, поезд не отошел в Город
Больших Жаб. Тогда он спустился вниз, осунувшийся, молчаливый, со злой
поперечной складкой на лбу. Ему встретилась вдова Гарго, хотела сказать
что-то сочувственное, он крепко, но не больно сжал в своей большой ладони
ее руку, тихо промолвил: "Прошу вас, не надо!" И пока она, вконец
растроганная, готовила для него обед, он возился в хлеву со своими
питомцами.
Незаметно подкрались вечерние сумерки, заморосил противный холодный
дождик, тихо застучал по крыше хлева, неприветливо зашелестел в вянущей
листве кустов. Попф вернулся в дом, умылся, переоделся, поковырялся в
котлете, выпил немного вина, перебросился несколькими словами с
пригорюнившейся вдовой Гарго и отправился с визитом к аптекарю Бамболи и
его супруге.
Его не ожидали, но встретили в высшей степени сердечно. Он сказал, что
Беренике пришлось экстренно выехать к заболевшей матери, и что она не успела
забежать к ним проститься, о чем весьма сожалела и просила им передать.
Супруги Бамболи очень мило выразили надежду, что матушка госпожи Береники
не замедлит поправиться, и они снова получат удовольствие встречаться со
своей прелестной соседкой.
Пока доктор и супруги Бамболи, выполняя ритуал приличий, беседуют о
погоде, мы расскажем читателю о супругах Бамболи и таинственной причине,
побуждавшей их в свое время так преданно ухаживать за болевшим доктором.
При первом знакомстве чета Бамболи вызывала невольную улыбку. И в
самом деле - трудно было вообразить себе более комическую пару.
Непомерно длинные ноги, почти такие же длинные руки, длинное бледное
лицо и длинные прямые пепельные волосы, спускавшиеся редкими прядями на
покрытый преждевременными морщинами лоб, - все это, как мы уже говорили в
самом начале нашего повествования, делало аптекаря очень некрасивым. Но
выражение искреннего доброжелательства, никогда не сходившее с его лица,
смягчало первое впечатление.
Жена его, не устававшая противоречить ему во все время их совместной
жизни и часто доводившая своего почтенного супруга до глубочайших
размышлений о смысле жизни, сопровождавшихся не менее глубокими вздохами,
представляла собой полную противоположность ему и внешними своими данными.
Она была невысока, толста, коротконога, но очень подвижна, ее черные
короткие волосы курчавились, как у барашка, морщин на лице ее не было, чем
она чрезвычайно гордилась; она отличалась завидным здоровьем и
поразительным многословием при отлично поставленной дикции. Руки же ее были
столь коротки, что было просто непонятно, как она ими управлялась по
хозяйству и еще успевала время от времени отшлепать того или иного из своих
четырех мальчишек.
За всем, сказанным выше, чета Бамболи жила дружно и четырнадцатый год
плечом к плечу вела упорный, но пока безрезультатный бой за то, что в
Аржантейе называется "приличной жизнью".
Уже давно супруги вышли из того возраста, когда мечтают стать
миллионерами, и все же не переставали верить, что когда-нибудь судьба им
улыбнется. Надо только не упустить возможность крепко схватить за хвост
волшебную жар-птицу - и тогда начнется замечательная жизнь с достойным
положением в обществе, без страха перед старостью, без назойливых
кредиторов и неаккуратных должников. Особенно им хотелось, чтобы все четыре
их сорванца могли выбиться в люди, стать инженерами, врачами, адвокатами.
Для этого требовались деньги, большие деньги, которые, конечно, никак не
удавалось выжать из убогой аптеки.
Можно поэтому легко понять, что таинственное изобретение, над которым
работал доктор Попф, должно было возбудить в неудачливом аптекаре некие
надежды. Уже не один месяц он думал, как бы подступиться к доктору и
предложить ему свои услуги для наиболее выгодной реализации его будущего
изобретения. Он совсем уже собрался поговорить с Попфом, когда тот слег в
постель. На семейном совете супруги Бамболи, которым, впрочем, Попфы
нравились и сами по себе, решили всячески помогать Беренике, чтобы стать
своими людьми в семье доктора.
И вот теперь, когда впервые по выздоровлении доктор Попф пришел в
гости, аптекарь решил не упускать такого удобного случая. Передоверив жене
светскую часть беседы, он стал лихорадочно обдумывать, как бы ему получше и
потактичней начать. И вдруг, сверх всякого ожидания, доктор сам заговорил о
своем изобретении.
Он сразу взял быка за рога:
- Вы, может быть, помните, господин Бамболи, я вам еще в день нашего
приезда вскользь сообщил, что работаю над одной научной проблемой?
Супруги Бамболи обменялись быстрыми взглядами, полными самого
глубокого значения. У аптекаря бешено заколотилось сердце, у его жены от
радостного волнения проступила слезинка и медленно покатилась по смуглой
крутой щеке. Глухо, словно из-за стены, доносился до них голос Попфа:
- Вас не должно удивлять, что я пришел с этим разговором именно к вам.
У меня нет в Бакбуке людей более близких.
Оба его слушателя растроганно закивали головами, а аптекарша
прошептала:
- Ах, дорогой доктор, мы ваши друзья, самые искренние и преданные
друзья!
Попф продолжал:
- На этих днях я закончил свою работу. Хотели бы вы узнать, в чем
сущность моего изобретения?
- О, доктор! - с милым укором воскликнула аптекарша. - Как вы могли в
этом сомневаться?
- Можете быть уверены, - добавил аптекарь, - все, что вы расскажете,
останется строго между нами.
- Наоборот, - сказал Попф, - я буду весьма признателен, если вы
поделитесь тем, что от меня услышите, со всеми, кто захочет вас
выслушать...
На другой день весь Бакбук был поднят на ноги удивительными
сообщениями об изобретении доктора Стифена Попфа. Супруги Бамболи
постарались на славу, да и кому бы на их месте не доставило наслаждения
быть распространителем таких небывалых вестей.
С мельчайшими подробностями рассказывали они о том, как к ним вечером
пришел доктор Попф, как он приступил к своему рассказу и как они сначала
даже не могли поверить, что это правда, и как он их потом повел к себе и
показал шкуры каких-то непонятных животных, а потом когда они хорошенько
присмотрелись, то оказалось, что это шкуры гигантских крыс и морских
свинок, которых доктор вырастил, а потом умертвил; и как он потом повел в
хлев и показал там обыкновенную свинью, барана и быка, которые десять дней
тому назад, когда он их купил, были еще сосунками; и как он потом
распростился с супругами Бамболи и пошел в редакцию газеты, чтобы поместить
в ней объявление, которое, честное слово, будет читаться как самый
увлекательный фантастический роман.
Никогда еще аптека господина Бамболи не продавала за один день столько
бутылок минеральной воды. Бакбукские граждане ходили в нее только для того,
чтобы иметь предлог поговорить с аптекарем. А тот находил возможность
ввернуть в разговоре, как бы между прочим, что доктор Попф попросил его
проконсультировать с точки зрения делового человека текст объявления,
которое завтра появится в газете.
- Конечно, - добавлял он при этом каждый раз, - я не мог отказать в
этой маленькой любезности ученому, с которым мы дружим семьями.
Вдруг вспомнив о том, что доктор Попф тяжело болел, его коллеги-врачи
один за другим удостоили его своим посещением, чтобы лично удостовериться,
в хорошем ли он сейчас пребывает здоровье. Они благосклонно принимали
приглашение ознакомиться с его лабораторией, его чудесными питомцами и
посмотреть шкуры гигантских крыс и морских свинок. Они благодарили дорогого
коллегу "за давно, увы, неиспытанное чувство научного удовлетворения,
которое он им доставил", поздравляли с успехом и уходили, полные зависти к
"этому развязному выскочке". А своим пациентам они весьма прозрачно
намекали, что врач, любящий свое дело, никогда не позволит себе отвлечься
хоть на миг от своей специальности и что, слава богу, они достаточно любят
свою благородную специальность и имеют достаточно солидной практики, чтобы
не отвлекаться от нее для каких бы то ни было посторонних работ. И ясно
было каждому здравомыслящему человеку, что лечиться надо именно у таких
врачей, как они.
Шум, поднявшийся в городе, постоянная сутолока, царившая в доме, - все
это, к величайшей радости вдовы Гарго, несколько отвлекло доктора Попфа от
мыслей о Беренике. Время от времени он забегал на минуту-другую к супругам
Бамболи, чтобы перекинуться несколькими словами, выпить стаканчик
минеральной воды и снова убежать по делам. И стоило ему только закрыть за
собой дверь, как мадам Бамболи патетически разводила руками и говорила
мужу:
- Морг! (Имя аптекаря было Морг) Морг, ты, верно, забыл, что у тебя
жена и четверо детей!
А почтенный аптекарь в ответ виновато улыбался:
- Ты понимаешь, милочка, нужно выбрать подходящий момент, чтобы он не
подумал, что мы все это делали для него из корыстных побуждений. Да ты не
беспокойся, милочка, я уверен, что все будет отлично...
Конечно, дело было не столько в тактичности, сколько в нерешительности
господина Бамболи. Но и мадам Бамболи не меньше ее супруга понимала, что
неудачный и несвоевременно начатый разговор может погубить дело, и поэтому
не очень терзала его, а ограничилась только тем, что время от времени
напоминала ему о количестве его иждивенцев.
Когда вышла газета с объявлением доктора Попфа, толпы горожан хлынули
осматривать животных, взращенных в столь короткий срок, и шкуры гигантов,
вывешенные на наружной стене хлева. Весь город полон был разговоров об
удивительном эликсире и его изобретателе. Обсуждали, кого выгодней привести
к доктору седьмого сентября, в день начала массовых инъекций: поросенка,
ягненка или теленка. Кое-кто считал целесообразным выждать, пока появятся
результаты первых инъекций. Другие, те, кто победней, были серьезно
озабочены, как бы приобрести себе сосунка подешевле и попородистей.
Несколько мясоторговцев собирались пригнать Попфу целые стада телят и
поросят. Словом, весь город был приведен в движение, все шло как по маслу,
все обещало успех.
В седьмом часу вечера к доктору Попфу, обедавшему в обществе вдовы
Гарго, постучался господин лет сорока четырех с синеватыми бритыми щеками и
розовыми острыми ушами, растопыренными, как крылья бабочки. Он вежливо
приподнял шляпу и отрекомендовался:
- Синдирак Цфардейа из акционерного общества "Тормоз". Прошу уделить
мне четверть часа для делового разговора...
в которой читатель знакомится с акционерным обществом "Тормоз"
Контора акционерного общества "Тормоз" помещалась в одном из
небоскребов делового квартала Города Больших Жаб, на пятьдесят третьем
этаже. На дверях конторы висела медная дощечка:
А. О. "ТОРМОЗ"
Производство универсальных автомобильных тормозов системы.
Франциско Боуро
Вся контора занимала восемь комнат с весьма скромной меблировкой:
прихожая, кабинет директора-распорядителя с приемной, бюро информации,
научно-исследовательское бюро, статистическое бюро, бухгалтерия,
коммерческая группа - вот и все, что умещалось на этой небольшой площади.
Заседания совета общества происходили обычно на квартире одного из
директоров.
И все же мы берем на себя смелость утверждать, что после
опустошительных ураганов, время от времени сметавших с лица земли целые
округа и даже провинции, акционерное общество "Тормоз" было самым ужасным
бедствием для всей Аржантейи. Не было ни одной компании в стране и за
границей, которая могла бы сравниться по своему могуществу с акционерным
обществом "Тормоз".
Еще у всех на памяти сенсация, вызванная в свое время уходом в
отставку вице-министра финансов, который через несколько дней занял
незаметный пост заведующего бюро информации незаметного акционерного
общества "Тормоз". В интервью, данном представителям печати, бывший
вице-министр объяснил свой переход на работу в А.О. "Тормоз" потребностью в
спокойной, далекой от государственных масштабов деятельности.
Очевидно, акционерное общество действительно обеспечивало своим
сотрудникам спокойную жизнь, потому что не успел еще заглохнуть шум,
вызванный неожиданной отставкой вице-министра финансов, как ушел с поста
руководителя всемирно известного Института энергетики и металла знаменитый
профессор Эгон Нахтфеллер, академик и глава целой научной школы.
- Я устал. Мне уже немало лет, и не под силу тащить на своих плечах
такую махину, как Институт энергетики и металла, - сказал он насевшим на
него репортерам.
В тот же день, когда его интервью было опубликовано в газетах,
профессор Нахтфеллер был зачислен в штат конторы акционерного общества
"Тормоз".
Газеты терялись в догадках насчет странной притягательной силы
акционерного общества "Тормоз". Фельетонисты изощрялись по этому поводу в
течение многих месяцев, карикатуристы рисовали экс-вице-министра и
профессора Нахтфеллера дремлющими в качалках или играющими в фанты со
своими сотрудниками. Но это, конечно, не прибавляло ясности, а только
подчеркивало, что, кроме карикатур и фельетонов, газеты не могут ничего
предложить своим читателям по этому вопросу.
Некоторые особо предприимчивые репортеры пытались проникнуть в контору
общества под видом клерков или бухгалтеров, но каждый раз их встречали
одной и той же фразой:
- К сожалению, свободных мест нет и не предвидится.
Пробовали репортеры дежурить у входа в контору: не удастся ли, следя
за посетителями, напасть на какой-нибудь след? Подежурили дней десять и на
след не напали. Поняв, что им не суждено заработать на "Тормозе", репортеры
занялись другими делами.
Между тем они зарабатывали на "Тормозе" много и часто, совершенно об
этом не подозревая.
Взять хотя бы самоубийство Анжело Боротти. Какие причины вынудили
этого молодого и красивого итальянца покончить с собой на другой день после
женитьбы? Нужда в деньгах? Но он буквально сорил деньгами. Незадолго до
своего трагического конца он получил целую кучу денег за какое-то очень
важное изобретение. Еще за два часа до самоубийства его встретили на улице
его друзья. Он был весел и счастлив. Он сказал:
- До вечера, друзья. Я спешу. Меня ждет удача!
А когда они в назначенное время пришли, чтобы проводить молодую чету в
свадебное путешествие, они застали новобрачную в глубоком обмороке: Анжело
Боротти отправился в путешествие, из которого никто еще не возвращался, и
водолазы тщетно разыскивали его тело на дне реки.
Этой трагедии несколько недель подряд газеты посвящали целые полосы.
Журналистами были написаны миллионы слов, и читатели получили самую
разностороннюю информацию обо всем касавшемся покойного Боротти. Кроме
одного: причины, толкнувшей его на этот роковой шаг.
А непонятная судьба прославленного автора универсального
автомобильного тормоза Франциска Боуро, который несколько лет с увлечением
работал над изобретением механической штамповки одежды из особого вещества,
названного им "боурином"! Это изобретение должно было совершить подлинный
переворот в производстве одежды. За гроши каждый мог бы получить прочную,
красивую и выштампованную идеально по фигуре одежду. Все газеты страны
сообщали, что работа Боуро приближается к концу. Но спустя примерно полгода
Боуро вдруг заявил, что с "боурином" у него ничего не вышло, и он навсегда
прекращает свои изыскания. Самые ловкие, самые опытные репортеры пытались
выведать у него причины этого неожиданного решения и ничего не добились.
Все успокоились, прочитав в газетах статью известного врача, объяснившего,
что в данном случае, очевидно, имеет место заболевание нервной системы. И
это было похоже на истину: Франциск Боуро купил себе дорогую виллу на
побережье и пьянствовал в ней беспробудно около года, пока не умер от белой
горячки.
А Вальтер Смит, который работал над синтетическим сахаром, а изобрел
вместо него вкусно пахнущую массу для мощения автострад!
Кто мог догадаться, что и самоубийство
...Закладка в соц.сетях
