Жанр: Научная фантастика
География одиночного выстрела 3. Пуля нашла героя
...астоящих героев найти, таких... положительных,
праведных? - спросил он селькора.
- Праведных? Да, пожалуй, только в Москве. Их же туда со всей страны собирают. Хотят
сделать такой показательный город, где почти все жители герои или по крайней мере очень
честные и трудолюбивые люди. Это, конечно, в пропагандистских целях, но правильно. Туда
же иностранцы приезжают смотреть. Ясное дело, если увидят они, что все в Москве - просто
замечательные люди, они будут думать, что и по всей стране люди такие же, а значит, и сами
они захотят так же жить... Это, конечно, серьезная политика, не мне об этом рассуждать, но
даже я ее понимаю, а значит, мало-мальски образованному человеку она доступна...
"Москва... - мечтательно подумал ангел. - Вот куда мне надо! Вот где найду я
праведника!" И тут же посмотрел на селькора и спросил:
- А далеко Москва отсюда?
- Нет, недалеко. Дней пять пути, а если повезет с попуткой, так можно и за день
добраться. А вы что, никогда в Москве не были?
- Нет, - признался ангел.
- Тогда вам там обязательно понравится! Я туда ездил недавно. На Всесоюзное
совещание селькоров, в Кремль. Эх, да что тут говорить, надо ехать и самому смотреть! Такого
города больше нет! Я ведь не только в Москве был. И в Тверь ездил, и в Калугу, и в Вышний
Волочёк... Нет, с Москвой ничего не сравнится! Пойдемте со мной в колхоз, я их председателя
знаю, может, от них какая-нибудь машина будет в Москву идти, так попрошу, чтобы вас
подбросили.
Солнце поднималось выше. Золотилась пшеница по обе стороны грунтовки. Звенели в
воздухе осенние насекомые, а над дорогой в небе одиноко и красиво пел жаворонок.
Ангел думал о Москве. Селькор - о будущем очерке. А впереди над грунтовкой высилась
красиво украшенная деревянная арка с названием колхоза: "СЛАВНЫЙ ПУТЬ".
Глава 48
За неделю до торжественного заседания в Кремле генерал Волчанов сидел в своем
кабинете и просматривал списки приглашенных.
Все это были надежные, проверенные трудом или другими заслугами люди. Перед каждой
фамилией стояли честно заработанные звания и степени: "доктор наук Аблумян, почет,
железнодорожник Андрияшко, полковник ВВС Аристов В.И., заслуженный строитель
Ахтангишвили..." В глазах генерала уже рябило.
Зазвонил телефон.
- Генерал-лейтенант Волчанов, - сказал в поднятую трубку хозяин кабинета.
- Да. Приноси.
Отложив списки, Волчанов пожевал в раздумье губами. Посмотрел на дверь.
Кто-то постучал.
- Давай, заходи! - крикнул генерал.
Вошел осанистый высокий полковник. В руках красная кожаная папочка.
- Ну? - строго сказал генерал.
Полковник вытащил из папки пачку фотографий каких-то текстов, передал Волчанову.
Тот просмотрел пару листов и нахмурился.
- Это все?
- Все, что он написал до вчерашнего дня, - четко ответил полковник. - Но его
знакомый писатель Грибанин - он там же живет - говорит, что Саплухов работает до двух
ночи каждый день и даже по воскресеньям...
- Да, - Волчанов постучал пальцами по столу. - Какие предложения?
- Исходя из серьезности ситуации... - начал размышлять вслух полковник, - думаю,
необходимо их изолировать.
- Кого "их"?
- Гражданина Саплухова и попугая. Ведь если пронюхает вражеская разведка... и
вообще позор, что птица слова гимна написала. Гимн первой социалистической страны...
Волчанов тяжело вздохнул. Посмотрел пристально на стоявшего перед ним полковника.
Потом сказал: "Садись" - и указал взглядом на стул для посетителей.
- Давай рассуждать, учитывая все детали, - Волчанов заговорил уже более спокойным
голосом. - Товарищ Саплухов - доктор наук, серьезный ученый, сын члена ЦК. Как мы его
можем изолировать?
Полковник пожал плечами.
- Нет, - выдохнул генерал. - Давай, думай, ты же мой заместитель! Привыкай!
- Может, переориентировать его на научные исследования Полярного Севера?
- Он же филолог, - проговорил Волчанов. - Хотя, конечно, можно заинтересовать его
литературой северных народов... Это, в общем-то, идея. А попугая у него заберем...
- А куда попугая, товарищ генерал-лейтенант?
Волчанов хитровато улыбнулся и ткнул указательным пальцем вниз.
- Куда? - не понял полковник.
Волчанов еще раз ткнул пальцем вниз и добавил:
- В хорошие руки!.. Ну ладно, иди. Я сам приму решение!
Полковник облегченно вздохнул, поднялся и, дружески кивнув на прощанье, вышел из
кабинета.
Волчанов, оставшись один, прочитал внимательно все листы фотокопий.
Потом достал из сейфа картонную папку с грифом "Совершенно секретно". Раскрыл.
Вытащил несколько отпечатанных страничек.
- Что там писали урку-емцы? - прошептал он сам себе, пробегая уставшим
прищуренным взглядом напечатанные строчки. - Так, так... ага! "Счастье придет в зимнюю
страну после того, как ею перестанет править птица".
Оторвав взгляд от листа, Волчанов уперся локтями в поверхность стола и закрыл лицо
ладонями.
- Птица... - прошептал он. - Хм... птица... Ну да!
Посидев так с полчаса, он сложил и фотокопии, и отпечатанные страницы в ту же папку с
грифом, закрыл ее в сейфе и посмотрел на часы.
Было двенадцать минут восьмого.
Москва встретила Добрынина настоящим холодом. Под ногами хрустел снег. Мела метель
по заснеженным улицам. Люди спешили, закутанные с ног до головы, в рукавицах, валенках и
шарфах.
Народного контролера встретила на вокзале машина. Привезла в Кремль.
- Ну здравствуй! - Волчанов распахнул объятия своему замерзшему товарищу, когда
тот зашел в сопровождении встречавшего его офицера в уже отремонтированный генеральский
кабинет. - Заходи!
Обнялись, по спине друг друга похлопали.
- Давай, снимай шинель и будем чай пить. Я тебя сейчас отогрею! - говорил генерал
Волчанов. - А может, по сто грамм с холода?
Добрынин радостно улыбнулся.
- Давай я чуть-чуть в шинели посижу, - попросил он.
- Ладно!
Уселись. Волчанов в свое кресло, а Добрынин на стул по другую сторону освобожденного
от бумаг стола.
- Меркулов, чай сделай, пожалуйста! - обратился генерал ко все еще стоявшему в
дверях офицеру. Меркулов ушел.
- Ну, Паша, молодец! - говорил Волчанов. - Просто молодец! Видишь: поехал ты,
поработал - и сразу успех!.. Тут просили тебе передать премию, - генерал залез в верхний
ящик стола, вытащил оттуда плотный конверт. - И еще, если хочешь, путевка есть бесплатная
на Черное море, в Батумский санаторий. Не сейчас, конечно, на летний период. А?
Добрынин подумал чуток. Потом сказал:
- Да нет, не надо. Что я там на море делать буду?
- Ну не хочешь, и ладно, только смотри, не забудь себе что-нибудь на премию купить, а
то я тебя знаю, - Волчанов хитровато улыбнулся. - Вот пальто тебе надо, да и вообще
одежды купи - ведь к дочери поедешь, в Киев. Подарков купи каких-нибудь. Тут в Москве
много такого, чего в других городах не купишь!
Офицер Меркулов принес чай на подносе. Сразу вспомнилось народному контролеру
далекое прошлое, когда вот так же приносили чай в кабинет Тверина, и к Волчанову, когда тот
еще старшим лейтенантом был.
- Ну иди, отдыхай! - генерал по-отечески выпроводил Меркулова из кабинета.
- Трудно было? - спросил он, глядя прямо в глаза Добрынину.
- Нет, - ответил Добрынин. - Не трудно.
- Ну вот, видишь, - генерал улыбнулся. - Теперь, должно быть, на отдых, на пенсию...
да ты ее, пенсии, не бойся, я тебя, если надо будет, и с пенсии вызову! Есть такие дела, которые
можно поручать только людям нашего поколения... Да, знаешь, тут я недавно медобследование
специальное проходил в кремлевской больнице... Наша наука далеко ушла! Они мне по
нескольким анализам и кардиограмме сказали точно день, месяц и год смерти. Я даже записал
- интересно ведь. Двадцать третье апреля 1996 года, а! Видишь, сколько мне еще жить! Но я,
конечно, хоть и верю в науку, но завещание уже составил. Мало ли что может случиться?
Может, убьют...
Добрынин слушал своего старинного товарища и думал о том, как изменился Волчанов,
как постарел. И совсем по-стариковски разговорчивым стал. Тоже вот о смерти заговорил -
точь-в-точь такие же мысли и у Добрынина были и бывают. Видно, это с годами приходит. С
годами приходит и со смертью уходит.
- А ты завещание составил? - поинтересовался генерал.
- Нет, - сказал Добрынин. - У меня-то ничего и нет, нечего завещать.
- Ну у меня тоже ничего такого нет, - Волчанов улыбнулся. - Я просто написал, чтобы
похоронили меня с салютом рядом с матерью. Вот и все. Ну еще добавил, что личные вещи
могут в музей передать...
Добрынин задумался и понял, что не такая уж бесполезная вещь - завещание.
- Слушай, Тимоха, надо, наверно, и мне написать, чтоб меня возле Маняши
похоронили... Действительно надо.
- Ну чего торопиться, хотя конечно. Съезди в Киев, лотом вернешься, если захочешь.
Может, тебя дочь у себя оставит. А если нет, мы тебе тут в Москве квартирку подыщем. Тогда
напишешь свое завещание. А можешь в Киеве написать. Главное, это подписать его и заверить
в нотариальной конторе.
Добрынин пригубил чаю - тот уже подостыл немного, но был приятно сладким.
- Паша, а может, ты хочешь на спецмедобследование? Чтобы знать, когда жизнь
кончится? А? Я тебя могу устроить. Что там, час в больнице и через час после анализов -
говорят день, месяц и год...
- Нет, - замотал головой Добрынин. - Не хочу.
- Что, тебе не интересно? - удивился Волчанов.
- Интересно, но не хочу.
- Ну ладно, - Волчанов взял в руку стакан, глотнул чаю.
Помолчали немного.
А за окном сыпался снег. Метель стихла, и снежинки падали прямо вниз, на землю.
Добрынин смотрел на них, смотрел в окно, за которым белым по белому слоился вниз
снег. Вспоминал деревню Крошкино, пса Митьку вспоминал, с которым иногда сидел возле
будки, несмотря на снегопад. Вспомнил, как в деревню замерзшего насмерть землемера
привезли. Надо было этому землемеру отобранную у помещика землю отмеривать, но слишком
много земли было, а еще мороз ударил. В общем, замерз землемер, не закончив дела.
Снежинки, как дни, месяцы, годы, летели вниз, в прошлое, и их постоянное движение навевало
на народного контролера какую-то особую сладковатую тоску.
- Пойдем на могилку к Тверину сходим, а? - предложил он Волчанову неожиданно.
- Пойдем, -.ответил Волчанов.
Генерал накинул шинель.
Вышли на Красную площадь, подошли к засыпанной снегом могиле под стеной.
Остановились. На могиле стояла маленькая березка. Толщиной, может быть, с собачий
хвост и высотой не выше человеческого роста.
- Принялась она, - сказал Волчанов. - Я проверял...
Постояли с минуту молча.
- Ты знаешь, город Тверь переименовали, - сказал генерал. - Теперь город Калинин.
- Да? - удивился Добрынин.
- По просьбе жителей. Это ведь, помнишь, первая фамилия Тверина была - Калинин.
Вот попросили разрешить переименовать. Верховный Совет утвердил.
Вернулись в кабинет Волчанова, в приземистое одноэтажное здание, прятавшееся от
посторонних кремлевских глаз за синими пушистыми елками.
Выпили по сто грамм. Помянули Тверина, Ваплахова, Никифорова.
- Завтра у тебя поезд в Киев, в девять вечера, - говорил потом Волчанов уже
согревшемуся и снявшему шинель Добрынину. - И номер в гостинице есть на твое имя. Я тебе
тут напишу, гостиница "Октябрьская". Но тебя на вокзале наши украинские товарищи встретят,
отвезут...
Добрынин слушал и кивал.
- Дочери мы уже сообщили о том, что приедешь. Она тебя вечером послезавтра ждать
будет с мужем и детьми. Адрес вот, Русановская набережная, 24, кв. 53. Возьми все это, но если
потеряешь, там тебе напомнят.
Добрынин сунул бумагу с адресами в карман пиджака. За окном уже стемнело, но все
равно летел вниз беспрестанно мелкий белый снег. Летел и летел. И не было ему ни до кого
дела.
Однажды утром, выбравшись из шалаша, Банов увидел белый чистый снег, покрывший
землю, ветви елей, тропинку, уже давненько протоптанную, ведущую от его шалаша к шалашу
Кремлевского Мечтателя и к костру.
Воздух был свеж. Морозец колол щеки.
Банов накинул шинель, еще одну шинель, которой укрывалась Клара с девочкой,
поправил, подвернул. И вышел.
Старик, тоже в шинели, накинутой на плечи, сидел у слабого костра и внимательно следил
за синеватым пламенем. Следил прищуренно, словно за ребенком, который вот-вот начнет
проказничать.
- Доброе утро, - сказал, присаживаясь рядом, Банов. Старик вытащил из кармана
пиджака пару конвертов, рассмотрел внимательно штемпеля, - Это вчерашние, - сказал
он. - Тут вроде двенадцатое октября, а тут - двадцать первое...
И, положив конверты снова в карман пиджака, продолжил Эква-Пырись следить за
костром, вороша его еловой веткой.
Какой-то хруст донесся со стороны, и Кремлевский Мечтатель, обернувшись довольно
живо, уставился на склон ближнего холма.
- Гляди, гляди-ка, - вдруг обрадованно заговорил он, указывая туда рукой.
- Зайцы! Ей-богу, зайцы!
И старик поднялся на ноги и даже чуть наклонился, рассматривая увиденных зверей.
Банов тоже посмотрел туда, прищурился. Увидел наконец там какое-то движение.
- Играются! - сказал старик довольным голосом, словно радовался за этих зайцев. -
Им сейчас раздолье, как детям. Знаете, как дети снег любят?
- Знаю, - кивнул Банов.
- Клара с девочкой спят еще?
- Спят.
- Проснутся - обязательно на прогулку пойдите! - строго посоветовал старик. -
Очень полезно для легких. Должно быть, еще где-нибудь зайцев увидите. Женщины ведь
животных любят...
Банов кивнул.
- Что-то Вася не идет, - сказал, снова присев у костра, Эква-Пырись. - А я уже
проголодался...
Банов зачерпнул ладонью снег, растер руками и почувствовал его обжигающий и
бодрящий холод. Подумал о грядущем Новом годе.
- Новый год скоро, - тут же, словно прочитав мысли Банова, произнес старик. - Вот
ты что бы хотел в подарок?
Банов задумался.
- Ну, скажем, чего тебе тут не хватает? - наводил на правильную мысль старик
замешкавшегося с ответом Банова.
- Бинокля, - ответил не очень уверенно бывший директор школы.
- Бинокль? - повторил старик и уже сам задумался. - Бинокль? Об этом надо, должно
быть, военным написать. У них - бинокли. Ничего, напишу - пришлют... А как ты думаешь,
что бы Клара хотела на Новый год получить?
Банов пожал плечами. Тут уж никакие мысли не приходили в его голову.
- Может быть, книжку какую-нибудь?
- Женщине - книжку? - старик посмотрел на Банова с едкой усмешкой. - Что ж это
вы, Василий Васильич? Женщине надо что-то красивое! Платок, шаль... Напишука я в
Оренбург. Знал я там когда-то одну старушку, которая удивительные платки из шерсти вязала.
Оренбургские платки... Теплые-теплые...
"Платки? - подумал Банов. - Может быть. Может быть... А я бы ей все-таки книжку
подарил какую-нибудь. Про борьбу и любовь..." Послышался тут издалека хруст веток. Потом
звякнуло что-то.
Оглянулся в ту сторону старик. Улыбнулся.
- Ну вот и Вася идет, - сказал обрадованно. - Иди, Васильич, буди своих. Скажи, что
завтрак остывает!..
Встал Банов и пошел не спеша к своему шалашу, где еще спали мирно и, должно быть,
сны видели его любимый товарищ Клара и их дочка Валентина, для которой только-только
наступила первая в ее жизни зима.
Саплухов приехал в Москву за день до торжественного заседания. К родителям не поехал,
а остановился в гостинице "Пекин", в номере на десятом этаже с видом на башни Кремля.
Пообедав в ресторане гостиницы, он вернулся в свой номер и, усевшись за стол, стал
перечитывать подготовленные в двух экземплярах тезисы будущей научной работы.
Улыбка то и дело появлялась на его красивом лице, когда представлял он себе удивление
академика, когда тот узнает о настоящем авторе уже довольно известных народу произведений.
А что скажет академик, когда поймет, что и текст нового гимна был написан тем же пернатым
автором?
Саплухов мотнул головой в предвкушении завтрашнего разговора с Бахманом и перевел
взгляд на тезисы.
В принципе, все было уже исправлено и подчищено на страницах, но старая боязнь
пропуска запятых заставляла Саплухова еще и еще раз прочитывать предложения.
Наконец наступило бодрое красно-желтое ноябрьское утро.
Умывшись и побрившись, Костах Саплухов выглянул в окно на город, украшенный
красными лозунгами и транспарантами. Настроение было праздничным.
Он надел свой лучший костюм, повязал пурпурный галстук на белую рубашку. Подобрал
к ней запонки, такие, чтоб выглядели посолиднее.
Вытащил из портфеля приглашение и, положив его во внутренний карман пиджака, а в
руку взяв папку с тезисами научной работы, вышел из номера.
Большой Кремлевский Дворец Съездов празднично жужжал тысячами и тысячами
радостных людей. Шла регистрация приглашенных, и Саплухов встал в ту очередь к столику,
которая показалась ему короче.
Минут через двадцать он уже вручал пригласительный билет сидевшей за столиком
женщине.
Она переписала номер билета, потом раскрыла толстую тетрадь с длинными столбиками
фамилий, отыскала его фамилию - благо располагались они в алфавитном порядке-и
поставила напротив фамилии крестик.
Дворец Съездов постепенно заполнялся. А без четверти десять все места в огромном зале
были уже заняты, и тысячи пар глаз в трепетном ожидании смотрели на пустую пока трибуну.
Вскоре Спасская башня разразилась десятикратным боем часов, и одновременно с этим в
зале зазвучала барабанная дробь.
Тысячи голов обернулись и увидели двух курсантов-барабанщиков, шедших впереди
других трех курсантов, один из которых, тот, что шагал посередине, гордо нес государственное
знамя.
Проследив за знаменосцами, тысячи гостей, к своему удивлению, заметили на трибуне
многочисленный президиум.
Саплухов сидел в пятнадцатом ряду. Лица членов президиума были ему хорошо видны, но
незнакомы.
"Ну что ж, т подумал он. - Я все-таки наукой занимаюсь, а не политикой", - и тут же
понял он неполноценность этой мысли и ощутил в себе стыд в связи с незнанием в лицо своего
правительства.
Посмотрел по сторонам, пытаясь отыскать взглядом академика Бахмана, но не нашел.
Подумал, что академики, должно быть, сидят отдельно, в другом ряду.
Слово взял член Политбюро секретарь ЦК Пазахов. Прозвучала длинная, полная
восклицательных знаков и аплодисментов речь, посвященная годовщине Великого Октября.
Саплухов слушал внимательно. Слушал и смотрел на товарища Пазахова, который, как
казалось ученому, был его двоюродным дядей.
После длительных аплодисментов товарищ Пазахов объявил о первом исполнении нового
гимна СССР.
Шарканье тысяч ног взлетело к высокому потолку зала - тысячи людей поднялись с
красных кресел и застыли, торжественно склонив головы.
Зазвучала музыка, и Саплухов почувствовал дрожь, пробиравшую его тело. И непонятна
была причина этой дрожи: то ли торжественность момента, то ли что-то нервное, связанное с
мыслями об авторе текста нового гимна.
Ты могучая, как медведь, - запел хор, появившийся позади президиума из-за
поднявшегося вверх занавеса. - Ты надежная, как скала. Ты - душа миллионов звезд, Ты -
вселенной колокола!
Саплухов снова ощутил дрожь в теле, и на этот раз она была куда сильнее. Нервно
оглянулся на лица стоявших рядом участников заседания; Лица участников были предельно
серьезны.
Саплухов вздохнул с облегчением.
А хор продолжал:
Все в тебе - и снега, и жар,
Кровь погибших и кровь живых.
Ты - целебных хвощей отвар,
Ты - предел мечтаний любых.
Оркестр заиграл проигрыш, должно быть, давая возможность хористам набрать полные
легкие воздуха для следующего куплета.
Саплухов лихорадочно пытался вспомнить, о чем говорилось в третьей строфе этого
стихотворения.
Ты и могучая, ты и народная, - мощно запел хор. - Социализма и правды полна, Будь
же во веки веков свободная Наша советская страна!
Саплухов скривил губы - в стихотворении такой строфы не было.
"А! - внезапно вспомнил он письмо академика Бахмана. - Это та дописанная строфа...
Он же писал, что дали стихотворение на доработку компетентному поэту Лебедеву-Кумачу!
Только почему "ты и могучая, ты - инородная?" Саплухов, размышляя, пожал плечами и тут
же поймал на себе внимательный взгляд соседа слева.
Хорошо, что все уже садились и поднявшийся в зале шум отвлек внимание и этого соседа
с проницательным взглядом, и самого ученого.
Через полтора часа Саплухов выходил из Дворца Съездов, получив причитавшиеся
каждому участнику сувениры: блокнот с соответственной надписью, набор ручек и красный
значок с цифрой "60".
Как только он вышел на прохладный воздух, к нему подошли трое и попросили следовать
за ними.
Снова дрожь охватила ученого. В руке он сжимал так и не переданные академику тезисы.
А кто-то проводил его вопросительным взглядом, должно быть думая, что стал свидетелем
ареста шпиона.
Привели Саплухова к низенькому приземистому кирпичному зданьицу, спрятавшемуся за
высокими голубыми кремлевскими елями. Зашли внутрь.
В кабинете Саплухова встретил седой серьезный генерал. Предложил присесть.
- Костах Вагилович, - заговорил он первым, - мы вас сюда позвали, чтобы сообщить
вам приятную новость. Саплухов напрягся.
- Ваша научная деятельность закончена, поэтому можете оставить вон те научные
записи, - генерал указал взглядом на дрожавшую в руках ученого папку, - вот здесь, на моем
столе. Теперь вы дипломат...
Ученый широко открыл глаза. Ему показалось, что он бредит, что не прошел даром
недавний запой и вот теперь это привело к звуковым и визуальным галлюцинациям.
- Да-да, - сказал седой генерал. - Завтра вы вылетаете на новое место службы... В
государство Люксембург, - генерал подошел к висевшей на стене карте мира, порыскал по ней
взглядом, но, видимо, не найдя там вышеназванного государства, перевел взгляд на
Саплухова. - Есть такое государство в Центральной Европе. Тут вот, - генерал показал рукой
на конверт большого размера, лежавший на столе, - ваши верительные грамоты. Вы теперь
посол. С вами в самолете будут наши сотрудники, они вам объяснят сущность работы и будут
помогать войти в курс дел.
Внезапно Саплухов вспомнил об оставленном в Доме творчества попугае, оставленном в
комнате у Грибанина.
Писатель, конечно, обещал присмотреть за ним, но кто будет кормить Кузьму, когда
писатель в запое?
- Так я не поеду обратно в Ялту? - вырвалось у Саплухова.
- Нет, - твердо сказал генерал.
- Там, понимаете, попугай...
- Не там, - оборвал Саплухова генерал. - Попугай уже два дня не там. Он, собственно,
летел на одном самолете с вами и теперь находится в добрых и надежных руках. Не
беспокойтесь.
- Где он? - переспросил удивленный Костах Саплухов, - Он в хорошем месте, в
надежных руках, не надо о нем беспокоиться! - генерал улыбнулся, по-видимому, тронутый
заботой ученого о попугае. - Я бы и сам хотел там оказаться, где ваш попугай сейчас!
- А что же мне теперь делать? - растерянно спросил Саплухов.
- Теперь? - генерал обошел разок вокруг стола, вернулся на свое место и придвинул к
Саплухову пачку каких-то анкет и бумаг. - Вот здесь распишитесь, на каждом документе. Это
все о неразглашении вашей научной и личной биографии, конечно, включая ваши мысли
относительно попугая и его поэтических наклонностей. Вы, надеюсь, понимаете, что никто не
должен об этом знать! Понимаете? Ведь нельзя, чтобы текст гимна такой великой страны, как
СССР, был написан попугаем! Понимаете?
Саплухов кивнул. Достал одну ручку из только что полученного в Кремлевском Дворце
Съездов сувенирного набора и стал расписываться на многочисленных, лежавших перед ним
стопочкой, документах.
Зимний Киев оказался намного красивее зимней Москвы. Легкий, едва заметный морозец
удерживал снег от таяния. Ветра не было. Светило солнце, заставляя искриться плотно
уложенные миллиарды снежинок. Бегали дети, догоняли друг друга, бросали снежками и
попадали порой в прохожих. Прохожие не обижались и шли дальше.
Киевские улицы были поуже московских, и, может быть, поэтому казалось, что на них
больше жизни, больше движения, несмотря на холодное время года.
Уже поселившись в гостинице в большом одноместном номере на пятом этаже, вышел
Добрынин просто прогуляться по этому старинному городу, в котором ни разу прежде не
бывал.
Время шло к одиннадцати.
С улицы, на которую вышел народный контролер, была видна высоченная колокольня с
позолоченным куполом.
Дети сразу заметили этого странного старика в военной шинели. Один мальчонка
запустил в него снежком, но его же друзья вступились за неизвестного им прохожего, повалили
мальчонку и стали катать его по снегу, награждая тумаками.
- Ну что вы, мальчики! - остановил их Добрынин. - Зачем? Не надо!
- Дядя, а вы военный? - спросил один из них. - Вы в войне воевали?
Добрынин подумал. Потом ответил:
- Не военный, но в войне воевал, - и сам улыбнулся детскости этой фразы.
Пошел дальше, вниз по улице, прочь от колокольни. По дороге вспомнил, что Волчанов
ему сказал насчет покупки одежды.
Конверт с деньгами был при нем.
"Ладно, - решил народный контролер. - Может, в самом деле что-нибудь куплю".
По заснеженной дороге медленно проезжали троллейбусы, выкрашенные в голубой цвет,
но время было рабочее, и должно быть, поэтому в каждом троллейбусе сидело только по
два-три пассажира.
"Надо будет прокатиться потом", - подумал Добрынин.
- Когда улица спустилась в самый низ, увидел Добрынин перед собой большую
заснеженную клумбу посреди округлившейся вдруг дороги. По центру клумбы стоял высокий
пропагандистский постамент с надписью "Киев - столица Советской Украины". Одна улица
шла налево от клумбы, а вторая - вроде и не улица, а просто дорога - уходила направо и
спускалась куда-то за невидимый холм.
Добрынин повернул налево.
На первом же доме прочитал название улицы - "Крещатик".
Как раз проезжал он здесь на машине утром, когда встретивший его товарищ отвозил его с
вокзала в гостиницу.
Под вторым домом, на первом этаже которого была большая пивная с нарисованными на
окнах красными раками, упорно трудился молодой дворник, соскребая железной лопатой снег
со ступенек.
Пройдя дальше, остановился Добрынин у газетного киоска. Просмотрел названия газет.
Кроме знакомых "Правды" и "Известий" увидел что-то новенькое. Вспомнил, что в четвертой
книге "Рассказов про
...Закладка в соц.сетях
