Жанр: Научная фантастика
География одиночного выстрела 3. Пуля нашла героя
...льно принеся школьную доску и мел в комнату капитана, а
потом зазвав туда на минутку рабочих.
Надо сказать, что глухонемые, прочитав надпись на доске, сначала опешили. Потом один
из них, Григорий, взял мел и написал: "Он был бесполезным для страны злым человеком".
Теперь уже Медведев опешил. Мало того, что не пытаются отказаться от вины, так еще и
о покойнике плохо говорят!
"Откуда вы знаете?" - написал Медведев. Тот же глухонемой, взяв мел в руки, ответил:
"Он на нас всегда матом ругался и не хотел переводить наши жалобы и рацпредложения".
Прочитав последнюю фразу, Медведев решил прекратить "разговор" и жестами, не
пользуясь больше мелом и доской, показал глухонемым на дверь. Но показал не обидно, а даже
с некоторой вежливостью.
- Ну вот, видите, - сказал он Добрынину, когда рабочие ушли. - Это они... А ведь они
вас тогда от смерти спасли, - вдруг добавил он.
Добрынин задумался и действительно увидел, что не схвати они его прошлой ночью по
пути к туалету - летел бы тогда он, а не Канюкович, вниз.
- Видно, они вас уважают, Пал Алексаныч, - пришел к выводу капитан.
Как бы там ни было, но объявил Медведев за ужином в столовой, что произошел прошлой
ночью несчастный случай, в результате которого погиб смертью храбрых переводчик
Канюкович. Сказал капитан, что тело Канюковича из ущелья достать невозможно, поэтому
соорудят они все вместе вo время субботника условную могилу для переводчика и сообщат о
случившемся в Москву.
Глухонемые, конечно, сообщения не услышали. Вершинин же ухмыльнулся, словно знал
правду.
Ковинька, высунувшись в окошко раздачи, прослушал все с очень печальным выражением
лица и под конец покачал головой, словно бы говоря: "Надо же!".
Тем же вечером радиограмма о несчастном случае ушла своим ходом в Москву.
Последовавшие затем дни у Добрынина были наполнены серьезными переживаниями на
тему справедливости. В конце концов не без труда и нескольких бессонных ночей пришел
народный контролер к выводу, что Медведев действительно прав. Дело Родины было намного,
может быть в сто раз, важнее жизни одного, не очень приятного человека.
Продолжалось лето, уже подходившее к концу. Какие-то птицы не в стаях, а так, по
одной, по две улетали на юг. Было еще тепло днем, но ночью, когда выходил Добрынин по
нужде за завод на осыпь начинавшегося за площадкой спуска, пробирал вдруг его
неожиданный влажный холод и уже не было так приятно стоять на темной площадке, задрав
голову к звездам, хотя небо все еще оставалось безоблачным и удивительно близким. И
по-прежнему сыпались на Советскую страну звезды, неизвестно куда падая, предварительно
потухнув.
Приближалась осень, и иногда, подойдя к краю площадки, Добрынин замечал внизу, в
ущелье, какие-то желто-красные точки, которые были, по всей видимости, деревьями, уже
полностью приготовившимися к уходу лета. Жизнь на Высоте Н. постепенно входила в
прежнюю относительно спокойную колею, и Медведев озабочивался только тогда, когда
приходила из Москвы очередная радиограмма с требованием немедленного успеха.
Работа на Высоте Н. после "несчастного" случая, можно сказать, закипела. Глухонемые
теперь работали и по ночам с небольшими перерывами, но что было тому причиной, оставалось
догадываться. Добрынин думал, что все они дружной семьей трудятся, чтобы добиться успеха и
тем самым приблизить момент брака для Светланы и Севы. Но капитан, с которым народный
контролер говорил однажды об этом,, полагал, что причиной такого неожиданно ударного
труда является чувство вины. Он сказал, что скорее всего глухонемые "отрабатывают"
убийство переводчика, хотя лично Добрынину в это слабо верилось.
Уже с наступлением осени, в середине сентября, когда подули холодные ветры, притом
казалось, что день и ночь дует только один ветер, потому как его направление было
неизменным - в сторону края площадки, сверху по площадке и вниз, в ущелье, Добрынин и
Медведев определили место условной могилы переводчика. Место было очень удобное и
довольно живописное, всего метрах в двухстах от Высоты Н. Туда вела малозаметная тропинка,
соединявшая Высоту Н. с Высотой Ж. Собственно это и нравилось капитану. Он себе
представлял, что проходившие здесь раз в неделю солдаты могли остановиться у условной
могилки, присесть отдохнуть и даже задуматься о смысле геройства или же просто о жизни и
смерти.
Могилку устанавливали вместе с глухонемыми, охотно согласившимися помочь. На
маленькую площадку, бывшую раньше небольшой расщелиной, со временем заполненной
каменной крошкой, пылью и нанесенной ветром землей, принесли несколько камней
более-менее правильной формы, уложили их в "холмик", а потом выковыривали маленькие
комки земли, проросшей травой, и вставляли их между камнями "холмика". Все дело заняло не
больше трех часов, но удовлетворение Добрынин получил настоящее. Хотя, сооружая этот
холмик, совсем не думал о Канюковиче. Думал он о майоре Никифорове, и уже когда шли назад
гуськом по тропинке, дошло до него, что майор Никифоров куда больше заслуживает хотя бы
условной могилы, чем этот переводчик. И дальше уже по дороге, да и в своей комнате, когда
вернулись они на Высоту Н., долго думал народный контролер об этом легендарном майоре,
легендарном, к сожалению, только для немногих счастливых людей, знавших его или же что-то
о нем слышавших.
Некоторое время спустя заметил Добрынин, что инженер Вершинин стал чаще улыбаться,
и лицо его приобрело какое-то довольное или самодовольное выражение. Может быть, конечно,
это просто наступала его самая любимая пора - осень. Но почему-то улыбающийся Вершинин
Добрынину нравился больше, чем прежний - вечно недовольный, и может быть, в связи с этим
и так уже улучшившееся отношение народного контролера к инженеру улучшилось еще
больше. Настолько улучшилось, что решил Добрынин поговорить с инженером об одной давно
интересовавшей его мысли, а если быть точнее, то о деле. Захотел он предложить Вершинину
придумать какойнибудь памятник майору Никифорову, но чтобы сделать его из долговечного
прочного металла, может быть, даже из такого же, из какого лил он искусственные метеориты.
И поставить этот памятник прямо по центру их каменной площадки.
Однажды после ужина Добрынин подошел к Вершинину и, набравшись решимости,
предложил ему эту свою идею.
- Никифорову?! - чуть ли не вскричал возмущенный Вершинин, тут же перестав
улыбаться. - Ему-то за что? А мне, мне кто памятник поставит? Кто мне хотя бы спасибо
скажет за все, что я делаю? Мне хоть одну грамоту дали, хоть звание ударника? А?!
Добрынин испугался, что инженер спятил; он сначала отошел от раскричавшегося не на
шутку выпускника кулибинского училища,а потом и вовсе скорыми шагами ушел к себе в
домик и еще изнутри слышал, как Вершинин риторически спрашивал о чем-то и жаловался на
что-то.
После этого зарекся Добрынин даже думать о Вершинине, хотя, конечно, не думать о нем
время от времени не мог. Особенно когда узнал от капитана, что конструирует инженер новую
форму искусственного метеорита, какую-то многогранную форму.
Вскоре первые отлитые образцы уже появились на рабочих столах цеха доводки. Были все
эти заготовки одного размера, с хороший херсонский арбуз, и имели сотни шестиугольных
граней, каждая из которых, однако, не была ровной. Тут уж пришлось глухонемым работать
почти без перерывов. Необъяснимым казалось рвение, с которым принялись рабочие за новые
заготовки. Уже и сам Добрынин думал: не пойти ли помочь им. Может, от жалости думал, а
может, заразился от них верой в неминуемый успех этого важного дела. Но, надо сказать, не
пошел. Ему и так хватало теперь работы. Приходилось осматривать каждую грань законченной
заготовки, и практически на каждом метеорите находил он заусеницы или неровности, и тогда
уже сам, взяв в руки напильник, доводил метеориты окончательно до идеально правильной
формы.
Время шло. Ковинька варил борщ и жарил свинину. Капитан слушал американский голос.
Полковник Ефимов время от времени звонил капитану и начинал расспрашивать о своем
бывшем поваре, но всякий раз бросал трубку, когда капитан начинал рассказывать, что повар
нынче готовит.
Изменилось за одну ночь направление ветра, и уже на следующий день небо заволокло
темными тяжелыми тучами. Но ни дождя, ни снега не было.
В среду утром Медведев выдал всем жителям Высоты Н. по шинели. Шинели были
одного размера и в принципе подошли всем, кроме Светланы. Но Светлана не растерялась -
взяла ножницы, укоротила шинель сантиметров на двадцать, а потом и рукава подрезала.
Днем в среду очередной раз пришли солдаты с Высоты Ж. Они принесли заказанные
поваром Ковинькой продукты и почту. А с собой унесли готовые к запуску четыре граненых
метеорита, уложив их по два в добротный холщовый мешок.
В почте оказалось несколько писем для капитана Медведева и бандероль для народного
контролера.
Добрынинстрашно обрадовался бандероли. Взял ее у капитана и сразу пошел к себе в
комнату. Уселся за стол, успокоился и, разорвав бечевку, развернул пакет. Внутри была книжка
и письмо от Волчанова, собственно даже не письмо, а коротенькая записка о том, что шлет он
по его, Добрынина, просьбе книжку стихов нового молодого поэта Евтушенко.
Добрынин взял в руки книжечку, развернул наугад где-то посередине. Прочитал
несколько строк, перевернул, попробовал другое стихотворение.
И странное дело - первый раз в своей жизни не ощутил Добрынин радости от чтения
стихов, первый раз стихи ему не то чтобы совсем не понравились, но оказались какими-то
чужими, сухими, словно не было у них того прежнего мускула, способного заставить читателя
запере-живать или даже пустить слезу, а может, мечтательно вздохнуть. Не такие были эти
стихи, и тем сильнее оказалось разочарование Добрынина, так сперва обрадовавшегося.
Отложил он книжку и почувствовал внутри какую-то мысленную пустоту.
Зачесались руки. Посмотрел Добрынин вокруг, словно искал что-то в комнате. И понял
он, что просто необходимо ему сейчас что-то хорошее, полезное или душевное прочитать,
иначе Бог его знает, что произойдет с ним.
Вспомнил он о четвертой книжке "Рассказов про Ленина", посмертном подарке товарища
Тверина.
Наклонился, вытащил из-под кровати вещмешок, достал из него книгу и вернулся за стол.
Раскрыл, полистал, потом вернулся к третьему по порядку рассказу, ведь эту книгу читал
он не вразброд, как предыдущие, а согласно определенному страницами порядку.
Рассказ назывался "Умная игра". Добрынин настроился, наклонился чуть пониже к
раскрытой книге и стал читать.
"Было Володе Ульянову лет пять, когда папа показал ему в первый раз, как играть в
шахматы. Мальчик очень заинтересовался игрой и уже через несколько месяцев не только знал,
как ходят разные шахматные фигуры, но и отлично играл, при этом часто выигрывая как у
сверстников, так и у старших.
Уже в гимназии не было ему равных по шахматной игре, но в то время не по годам
повзрослевший Володя обратил внимание на то, что победа в игре не приносит ему
удовольствия и даже наоборот, огорчает его, как, само собой, огорчает и проигравшего
противника. И тогда задумался Володя над этой древней игрой. Задумался и понял, что главное
в игре - это не победа, главное - результат. И с тех пор еще больше полюбил он шахматы.
Иногда днями не расставался с шахматной доской. Но самое удивительное - теперь он
исключительно проигрывал, проигрывал всем, с кем играл. Проигрывал и получал
удовольствие. Но самое интересное было то, что проигрывал он специально, однако никто из
противников не замечал этого. Каждый думал, что он просто играет лучше, чем Володя, хотя на
самом деле все было наоборот.
Теперь оба игрока получали от игры удовольствие. Противник - потому что выигрывал,
а Володя потому, что, замечая хорошее настроение противника, имел с партнерами по игре
интереснейшие беседы, а главное - никто на него не только не обижался, что было делом
вполне обычным во времена его сплошных побед, а даже наоборот: игроки хвалили его ум,
хвалили и его игру, несмотря на то, что все партии он проигрывал.
Но тот, кто знает шахматы, знает и то, что проигрыш в серьезной игре лучше простой или
случайной победы.
Шло время, и Владимир Ильич научился проигрывать просто блестяще. Его партнеры, в
то время уже члены ЦК РКП(б), обожали его стиль и имели о нем самое высокое мнение. Они,
может, и не знали тогда, что именно из шахмат вырос великий вождь самой большой в мире
страны. Они не знали, что из шахмат, из его увлечения этой древнейшей игрой сформировались
политические взгляды Ленина.
Это сейчас легко увидеть связь между шахматным гением Владимира Ильича и
заключенным им в 1918 году Брестским миром. Это сейчас можно понять, почему он разрешил
после революции отделиться от бывшей Российской империи прибалтийским губерниям,
Финляндии, Польше.
В то огнедышащее время никто, конечно, и не подумал бы об этом.
Шахматы для всех противников Ленина были просто возможностью отдохнуть в короткие
мгновения спокойствия и мира.
И даже после окончания гражданской войны, после преодоления голода в Поволжье -
всегда находил Ильич время для своей любимой игры. Куда бы он ни ехал, куда бы ни шел -
всегда с ним вместе была шахматная доска: карманная, подаренная ему немецкими рабочими,
деревянная, подаренная Надей, или же костяная с вырезанными из моржовой кости фигурками
- подарок освобожденных народов Севера.
Еще много загадок осталось, загадок этой великой личности. Еще многое предстоит
раскрыть историкам будущего, на многое предстоит пролить свет. В том числе и на несколько
шахматных партий, сыгранных на итальянском острове Капри с великим русским советским
писателем Максимом Горьким. По свидетельству очевидцев, изменив своему стилю, Владимир
Ильич проиграл и соответственно выиграл в те дни ровно половину имевших место партий.
Почему? Что это значило для него? Для страны? Для Максима Горького? На все эти вопросы
еще предстоит ответить." Дочитав рассказ, Добрынин хитровато улыбнулся. Мало того, что
предварительно возникшая как бы душевная пустота заполнилась замечательнополезным
смыслом прочитанного, но и сам рассказ очень понравился \ народному контролеру. Все в
рассказе было ясно, понятно и так человечно. И эта главная мысль об умении Ленина
выигрывать проигрывая! Такая неожиданная и в то ; же время несложная! Да и, без сомнения,
очень поучительная мысль.
Добрынин расслабился. Его улучшившееся настроение привлекло в голову целый поток
мыслей, легких, приятных. Какие-то буквально минутные мгновения счастья, промелькнувшие
в его жизни десять и больше лет назад, всплыли вдруг в памяти. Молодой урку-емец улыбнулся
из прошлого, молодая Маняша помахала рукой уходившему навсегда из дому Павлу
Добрынину, еще не старый товарищ Калинин, все еще Калинин, а не Тверин, подарил первую
книгу "Рассказов про Ленина" и револьвер...
И вот неожиданно к этим мыслям неведомой душевной волной прибило еще одну -
мысль о майоре Никифорове. Мысль о несостоявшемся счастье их знакомства. И сразу
остальные мысли ушли куда-то вглубь, спрятались, оставив мысль о Никифорове наедине с
народным контролером.
"Надо что-то сделать... - думал Добрынин. - Если б это город был так хоть улицу
можно было бы назвать... А так... Хоть памятник нужно поставить".
Казалось, что эта мысль сама себя развивает, а Добрынин только следит за ней, готовый
прислушаться к любому ее совету или решению.
"Надо памятник поставить", - повторила мысль.
И Добрынин охотно согласился.
"Нельзя отсюда уехать до того, как появится памятник майору Никифорову", -
решительно заявила мысль.
Добрынин, приняв решение мысли за свое собственное, выглянул в окно, на глаз проверяя
время вечера по сочности заоконной темноты. Было, видимо, около одиннадцати.
Встал, вышел из домика. На площадке было пронизывающе холодно.
В окошке общежития второго этажа, там, где жили рабочие, горел свет.
Поднялся к ним, механически стукнув в двери, зашел.
Но в комнате никого не было. Только записка на столе:
"Хлеб, соль и масло в тумбочке. Отдохните. Света".
Теперь Добрынин знал, где искать глухонемых. Конечно, они были в цеху. И почему
забыл он вдруг после чтения рассказа о том, что работают они теперь и по ночам?
Они действительно были в цеху. Трудились, видно, только-только начали доводить новые
заготовки.
Добрынин увидел на верстаке одного из рабочих карандаш и бумагу.
Взял и написал: "Давайте после успешного запуска памятник Никифорову построим".
Показал Севе - он стоял и работал напильником ближе всех к народному контролеру.
Сева прочитал, передал записку Григорию. Постепенно она обошла всех. Они,
отвлекшись от многогранных заготовок, переговорили. Потом Сева перевел взгляд на
Добрынина и кивнул.
Добрынин счастливо улыбнулся. Помахал рукой и вышел на холодную темную площадку
Высоты Н. На душе у него было спокойно. Постояв минутку и бросив один незначительный
взгляд на затянутое тучами небо, пошел Добрынин к себе. Организм требовал сна, как голова
требует мысли.
В ночь с четверга на пятницу капитан Медведев неожиданно разбудил Добрынина. Без
стука он ворвался в комнату, включил свет и, подойдя к кровати, принялся тормошить спящего
народного контролера, пока тот не подпрыгнул на кровати, испуганно мигая глазами и не
понимая, что происходит.
- Пал Алексаныч! Пал Алексаныч! - Медведев перестал дергать Добрынина и,
наклонившись над ним, смотрел радостным взглядом прямо в глаза народному контролеру. -
Мы победили!
- Кого? - спросил ошарашенный, все еще не пришедший в себя Добрынин.
- Америку, Америку! - говорил счастливый Медведев. - Метеорит наш долетел!
Слышите!
Добрынин поднялся и сел на кровати. Гудело в голове что-то, видно, из-за столь резкого
пробуждения. Он подавил себе на виски пальцами.
- Долетел? - переспросил капитана. - Да?
- Долетел! - подтвердил капитан. - Только что американское радио передало. Сказали,
что подробности будут позже. Они почему-то думают, что этот метеорит прилетел к ним из
космоса, как письмо с другой планеты! Просто смешно, такая большая страна и в сказки
верит!.. Пойдемте к радиостанции, будем ждать подробностей, а потом можно будет и в Москву
радировать.
Добрынин не спеша оделся.
В маленькой комнате, где находилась радиостанция, они устроились на двух жестких
стульях. Американский голос негромко журчал в эфире.
- Это они про кино сейчас рассказывают. Следующие новости будут через двадцать
минут, - сообщил капитан.
Двадцать минут спустя капитан уже сидел перед радиостанцией, зажав в руке карандаш и
открыв перед собой тетрадь. Ждал информации.
Наконец прозвучал музыкальный аккорд, и после него запипикали сигналы точного
американского времени.
- У них только вечер начинается, - сказал капитан.
- Как это, какой вечер?
- Еще вчерашний, - пояснил Медведев. - Они ж на полдня позже нас живут.
Добрынин удивился, покачал головой, пытаясь это понять, но бросил, так и не поняв до
конца.
Снова зажурчал знакомый непонятный голос.
Добрынин следил за дрожавшим в руке капитана карандашом, и вдруг карандаш
опустился на тетрадный лист и пошел выписывать что-то мелким прыгающим почерком.
Потянулись напряженные секунды, потом минуты. Добрынин видел, как изменяется
выражение лица капитана, как он вдруг улыбается, потом становится серьезным и задумчивым,
и снова улыбается.
Наконец карандаш опустился на стол, и капитан размял уставшие пальцы правой руки.
- Ну что там? Точно наш? - спросил Добрынин.
- Наш, - капитан кивнул. - Граненый. Надо же - упал на офицерскую столовую
авиабазы в штате Кентукки. Трое убитых и восьмеро раненых офицеров. Но самое смешное-то,
самое смешное! Значит, так: они говорят, что научное значение этого метеорита важнее
погибших и раненых, так как им уже ясно, что этот метеорит им из космоса прислали и он
содержит какую-то записку что ли... - и тут капитан задумался. - Там же ничего не могло
быть написано?
- Нет, - ответил Добрынин. - А они не сказали, что там написано?
- Сказали - больше подробностей будет в следующих новостях. Через час. Подождем?
- Надо подождать, - поддержал Добрынин и тут же зевнул, а следом за ним зевнул и
Медведев.
- Крепкий чай надо сделать, - сказал капитан. - Я сейчас сделаю, а вы. Пал
Алексаныч, посидите...
Оставшись один на один с приглушенным, почти "выкрученным" радиоголосом,
Добрынин уперся локтями в поверхность стола, а подбородком в ладони. Его снова клонило в
дрему, и какой-то пока негромкий, но назойливый шум возник в голове. Но в то же время
замедленные, но живые мысли шевелились, порождая друг друга, и думал народный контролер,
что подходит к концу его, может быть, последнее серьезное задание, и что скоро, конечно,
после того, как поставят они с рабочими памятник майору Никифорову (почему-то не хотелось
Добрынину в мыслях называть Никифорова подполковником или даже посмертным
подполковником), поедет он сначала в Москву, чтобы отрапортовать своему другу генералу
Волчанову, а потом уже в Киев, где его ждет встреча с дочерью и ее семьей. Может, тогда он и
останется в Киеве, будет возиться с внуками или правнуками, получит там где-нибудь недалеко
от дочери маленькую квартирку - разве не заслужил? - и станет доживать свой век,
рассказывая своим и чужим внукам о таком богатом и героическом прошлом, не только о
своем, конечно.
Мысли текли неспешно, плавно. А глаза закрывались, и, находясь на грани двух
состояний, Добрынин пощипывал себе щеки, чтобы не провалиться в тяжелый сидячий сон,
после которого, как он знал из прошлого, обязательно наступает головная боль.
К счастью, вскоре вернулся с чайником и двумя кружками Медведев. И народный
контролер ожил.
Медведев покрутил ручку громкости - голос опять зазвучал уверенно и четко. Но тут же
капитан приглушил его, кивнул сам себе.
- О моде говорят, - сказал он и посмотрел на часы. Пили чай, и Добрынин постепенно
набирался какой-то горячечной бодрости. Потел и вытирал ладонью пот со лба. Тоже
посматривал на часы.
Наконец отпипикали сигналы точного американского времени.
Снова пальцы капитана зажали карандаш. И сам капитан пригнулся к столу, словно к
прыжку приготовился.
Побежали мелкие буквы по тетрадному листу.
Добрынин терпеливо ждал, а Медведев спешил, чертыхался, видимо, не успевая
одновременно переводить и записывать все, о чем сообщалось.
Минут десять спустя новости закончились, и зазвучала неприятная рваная музыка, на
фоне которой кто-то захрипел.
- Это у них песни такие! - сказал Медведев, увидев испуг на лице народного
контролера. - Значит, так: они уже расшифровали две буквы на метеорите, английские буквы
"К" и "В", и теперь ученые пытаются дальше расшифровать. Во всяком случае, они уверены,
что там для них какое-то сообщение с другой планеты. Это они так думают из-за этих букв... -
и тут Медведев замолчал, уставившись на исписанную мелкой буквенной вязью тетрадь.
Он наклонился пониже, и губы его постепенно искривились в недовольную гримасу.
- Что там? - заволновался Добрынин.
- Да тут... эти две буквы, они ж в английском такие же, как и в русском, только у нас
они - Ка и Вэ...
- Ну и...?
- Ох, - Медведев вздохнул. - Кажется, я понимаю... "К В" - это Коля Вершинин...
Вот сволочь!..
- Что, подписал? - вырвалось удивление у Добрынина. - Подписал свою фамилию?
- Инициалы... но хрен его знает, может, еще что-нибудь там написал, раз они говорят,
что ученые еще работают...
Медведев глотнул остывшего чаю, выглянул в окно.
До рассвета было еще долго.
- Пошли к нему! - сказал, поднимаясь из-за стола, капитан.
Вдвоем вышли на площадку.
Было темно и холодно. Где-то внизу, в ущелье завывал ветер, но здесь его не было. Горел
свет в заводском окошке, и доносился оттуда негромкий механический шум.
- Работают! - сказал с гордостью Добрынин, кивнув на горевшее окно.
- Да, знаю, - ответил капитан.
Когда они разбудили Вершинина, он еще минут пять не мог ничего понять, сидел на
кровати в синих трусах и спортивной желтой майке и озадаченно хлопал глазами.
- Выпей воды! - грозно сказал ему капитан, протягивая стакан.
Вершинин послушно выпил.
- Давай, признавайся, писал что-то на метеоритах?
Инженер сощурил глаза и пристально посмотрел на Медведева, будто бы впервые в своей
жизни увидел его.
- Ты не молчи! Подписывал что-то?
Добрынин следил за лицом капитана. Видел, как капитан начинает "закипать" злостью.
Вспомнил, каким злым был капитан, когда Вершинин Сагаллаева избил. - Ты что, решил нас
под статью подвести? - все громче и громче говорил Медведев. - Сначала Сагаллаева чуть не
убил, теперь решил наш секретный завод американцам выдать, да?
Тут в глазах Вершинина блеснул испуг. Он словно отпрянул от капитана.
- Нет, ничего не выдать... - забормотал он. - Каким американцам?..
- Хватит, - сказал вдруг Медведев удивительно твердо и негромко. - Последний раз
спрашиваю - писал что-то на метеорите?
- Да, - выдохнул Вершинин.
- Что?
- Почти ничего, только две буквочки... только К и В... вместо подписи...
- Зачем? Не забудь, говорим при свидетеле, если что соврешь - загремишь далеко!
Зачем?
- Ну как это того... объяснить... Обидно ведь, я все это придумываю, а никто не знает,
что это я. Вон в "Огоньке" всякие картинки печатают и под каждой - фамилия художника. А я
сколько уже лет тут работаю, и ни грамоты, ни премии. Даже значка ударника не получил... Ну
вот поставил хотя бы инициалы... Я ж фамилии не раскрыл своей, специально, чтобы никто не
догадался...
- Да? А ты знаешь, что твои инициалы сейчас в Америке американские ученые изучают.
Кто его знает, может, они и фамилию твою поймут!
- Ну я ж не знал, что он до Америки долетит! - развел руками Вершинин.
- Не знал?! - повторил капитан и значительно переглянулся с Добрыниным. - Он не
знал, что это задание Родины - чтобы метеориты до Америки долетали! Ясно! Пошли, Пал
Алексаныч!
Капитан Поднялся, за ним следом и Добрынин встал со стула. Пошли к двери.
- А мне что? Что делать? - нервно спрашивал, сидя на кровати, Вершинин.
- Спи, сволочь! - кратко сказал Медведев и, выходя в коридо
...Закладка в соц.сетях
