Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... и ни на что не соглашались!
- Значит, вы не сказали ничего, что вызвало бы у меня такое желание, -
Берг опустил сумку на пол и в раздумье погладил бороду. - Видите ли, по
моему глубочайшему убеждению, человек слишком легко и незаметно расстался
со многими качествами, делавшими его биологически полноценным существом.
Спорт помогает ему обрести их вновь, но в наши дни совершенство физическое
тесно связано с духовным: кменс сана ин корпоре сано". - Холин поморщился.
- Прописные истины, - кивнул Берг, - они же самые верные. Попробуйте
ответить на вопрос: может ли сплав двух начал, физического и духовного,
породить новые, пока неизвестные свойства человека?
- Если разговор о парапсихологии и прочем, пешком сбегу, - предупредил
Холин. - Меня от нее мутит, а от всего трансцендентального - особенно.
- Разговор... - Берг взглянул на сервопульт. - А что вы слышали о
"молчащих генах"?
Удивленный Холин потер подбородок. Снаружи совсем распогодилось, море
сверкало тысячами белых искр, чайки стонущим облаком клубились над черными
скалами. Небо слепило голубизной.
- Почти ничего, - нерешительно сказал он. - Я, видите ли, все еще путаю
ген с хромосомой...
Берг терпеливо разъяснил:
- Это группа генов, не участвующая видимым образом в формировании
фенотипа. Они "молчат" - и все, В начале двадцать первого века было
выяснено, что у животных эти гены под влиянием определенных факторов среды
или искусственных воздействий начинают действовать, вызывая к жизни
совершенно неожиданные качества, правда, в течение жизни одного
поколения...
- Ну и что! - перебил Холин. - Опыты по генетической перестройке
человека запрещены в том же веке!
- Вы большой знаток по части мораториев, - грустно-ядовито подхватил
Берг. - А вот природа, к счастью или к несчастью - нет. Опыт... - он вдруг
замолчал, и насторожившийся Холин едва разобрал, как он что-то
пробормотал, словно не в силах промолчать, но и не желая быть услышанным.
Холин все-таки расслышал и не успел удивиться, как Берг заговорил снова. -
...Что, коли можно получить дар - дар за то, что не испугался смерти, а
если и испугался, то всю накопленную силу и ловкость употребил на борьбу,
сумел самый страх обратить в свою силу. А когда иссякла и она, открыл в
себе самом новый источник власти над собой... Сломать какой-то
ограничитель, какой-то шлюз и, когда кончились силы в мышцах, зачерпнуть
новые силы... - Он взглянул на недоумевающего гостя, вздохнул, и бледность
мало-помалу оставила его лицо. - Ведь могло случиться так, что мощное
воздействие извне вдруг включило в человеческом организме давно забытый,
"молчащий" механизм, и он начинает работать, предохраняя от всего,
реконструируя все повреждения, компенсируя все потери... И теперь надо, не
рискуя взбудоражить человечество напрасной надеждой...
В небе над маяком загудел двигатель аэротакси. Через несколько секунд
донесся хруст гальки под шасси.
- Ну вот теперь все, Николай Андреевич, - словно проснувшись, Берг
забрал сумку и пошел к двери. - Не знаю, как скоро нам придется увидеться.
- Так что же вы мне все-таки ответили? - спросил наигранно шутливым
тоном Холин. Неясная, как тень пролетевшей машины, тревога скользнула по
его душе.
- Ничего, - остановившись у самой двери, Берг помолчал, потом шагнул в
проем, и уже с лестницы донеслось: - Ничего. Еще долго ничего... кроме
того, что если путь далек, то проводник идет так же долго, как
странники...
Когда Холин обернулся за своей сумкой, он увидел, что там лежит
коробка. Осторожно, словно боясь чертика на пружинке, он приподнял крышку.
Крупная, очень старая черепаха медленно втянула под панцирь голову и
морщинистые лапы. "Человек не может вечно быть один", - вспомнил он фразу
спортсмена, сказанную так тихо, почти неслышно.
Человек шел по пустыне, подобрал крохотного, помещающегося на ладони
черепашонка, и с тех пор всюду возил с собой. Сколько сменилось коробок? А
черепаха все та же, только подросла.
Алан Кубатиев.
Да услышат зовущего
-----------------------------------------------------------------------
Сборник "Проба личности".
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
Vivos voco, mortuos plango.
[Зову живых, оплакиваю мертвых (лат.)]
Надпись на колоколе
Бреннан вздохнул так шумно и горестно, что со стола взвилась бумажная
салфетка.
"Ну кто мог предвидеть? Еще сутки в этой дыре, и заказы на аппаратуру
вырвут из рук! Не-ет, первый и последний раз еду машиной... Слава богу,
что эти вымогатели обещали к утру все кончить..."
Он огляделся. Народу в баре было мало. За соседним столиком шумно ел
белобрысый здоровяк. Почувствовав взгляд Бреннана, он вопросительно
уставился на него, потом насупился и еще пронзительнее заскреб ложкой по
тарелке. Бреннан отвернулся.
Тусклое зеркало, висевшее напротив, отразило его раздраженное лицо.
Если он прохлопает оба заказа, то эта смиренная крыса, господин
вице-директор, со всем усердием накапает на него правлению фирмы...
Бреннан нервно встал и пошел к дверям, где в кособоком застекленном
ящике висел телефон. Стук каблуков навлек на него неодобрительные взгляды
стариков, чинно игравших в карты. В этом баре он выглядел словно попугай в
клетке с воробьями.
У самых дверей он столкнулся с высоким человеком в мокром плаще.
Мимоходом извинившись, Бреннан подумал: "Только дождя мне еще не
хватало..."
Пальцы сами набрали осточертевший за два дня номер авторемонтной
мастерской. Разговор с механиком его немного успокоил. Повесив трубку, он
вернулся в зал и сел за свой столик.
Насытившись, белобрысый порылся в карманах и бросил медяк в музыкальный
автомат. В гулком от безлюдья зале взревел "Плевок через Атлантику".
Бреннан поморщился и вынул портсигар. Он не слишком любил музыку, а это...
Это даже не музыка. Хотя, с другой стороны, длинноволосые загребают
неплохие деньги.
С его места было видно, как человек в мокром плаще, встреченный им у
входа, о чем-то горячо толкует с барменом. Бармен - худой, смуглый, с
печальными глазами - несколько раз отрицательно качнул головой и что-то
неслышно ответил.
Человек в мокром плаще помедлил, затем характерным жестом развел
руками, повернулся и пошел прочь. Пластинка смолкла.
Бреннан раскурил наконец свою "бернардиту", выдохнул красивое кольцо и
насадил его на тоненькую струйку дыма.
Человек в мокром плаще, шедший мимо, внезапно остановился. Его
раздосадованное лицо вдруг смягчилось и повеселело. Он усмехнулся и сказал
удивительно знакомым голосом:
- Неужели это все, что осталось от Ли Бреннана?
Бреннан недружелюбно оглянулся, вскочил и расплылся в улыбке.
- Фи-и-л! Бог мой, ты-то откуда здесь? Ну-ка садись, обсыхай, а я
сейчас что-нибудь закажу. Фил, старый хрыч! Или ты уже профессор Филипп
Тендхувенн, а? - Бреннан подмигнул Филиппу и, хохотнув, шлепнул его по
мокрому плечу.
Филипп сел, не снимая плаща. Бармен принес бутылку "Мажестик" и
стаканы. Наливая, Бреннан говорил без умолку:
- Уже поверил, что сдохну здесь от тоски, как муха в сейфе. И вдруг ты!
Тоже что-нибудь с машиной? У моей коробка скоростей полетела, черт ее
дери. Чинят! Завтра сматываюсь отсюда, иначе накроется заказ и вместе с
ним - хорошие проценты. Если тебе на Запад - могу подбросить!
Филипп покачал седеющей головой, вертя в пальцах нетронутый стакан:
- Нет, спасибо, я здесь... надолго.
Бреннан захохотал:
- Прими мои соболезнования! Бедняга! Да, кстати, - он не без гордости
развернул свой объемистый бумажник, - взгляни-ка. Это моя визитная
карточка.
На прямоугольнике белого пластика значилось:
Лайонелл Николас Герберт Бреннан
Доктор медицины и Коммерции советник
Полномочный представитель и член Совета Директоров.
Фирма "Мальпозо, Аурел и Кальвин" - все для врача:
Медикаменты. Электроника. Инструмент.
Дальше шли еще какие-то адреса и телефон. Филипп отодвинул карточку в
сторону.
- Так ты доктор?
- Ну, моя степень - не то что твоя, стоила она мне, разумеется,
недешево. Но ведь, в конце концов, я действительно закончил медицинский
факультет!.. - Бреннан, не глядя на Филиппа, выпил и налил еще.
Филипп поставил свой стакан, усмехнулся и повторил:
- Так ты доктор... Я по-прежнему бакалавр.
Бреннан поперхнулся от неожиданности:
- Да?.. Кха... Но чем ты здесь тогда занимаешься, если не секрет?
Филипп пожал плечами.
- Конечно, не секрет. Я врач при местном филиале сельскохозяйственной
компании "Деметра".
Бреннан уронил золотой портсигар.
- Ты? Не верю!
- Ну, с какой стати мне врать...
- Тебя же еще сам Гаальб оставлял при кафедре. Даже Ван Эккерт был
готов взять тебя в клинику! Поничелли прислал тебе личное приглашение! И
после всего этого застрять здесь... Здесь!.. - теперь в голосе Бреннана
слышалось плохо скрытое презрение.
Филипп снова пожал плечами.
- Люди и тут болеют и умирают...
Бреннан отмахнулся:
- Люди везде болеют и везде умирают. И не всегда от болезней. Скорее от
того, что не умеют жить!
- Это для меня слишком сложно, - Филипп опять усмехнулся. - Я, знаешь
ли, врач, у меня не всегда есть время задуматься...
- А я всего-навсего коммерсант, - отрезал Бреннан, - но скажу не
задумываясь, что умирают те, кому не дано выжить. Знаю, ты скажешь, что,
дескать, общий удел - богатые, бедные, сильные, слабые, цветные, белые...
Но вот старый Мальпозо - знаешь, да? - девятый год живет и ворочает делами
фирмы из-под стеклянного колпака, набитого всякой жизнеобеспечивающей
аппаратурой, так как от половины организма у него осталась одна гниль. А?
Каково? Его три миллиарда все-таки купили ему десяток лет жизни! А твоих
голодранцев лечи не лечи... "Инструментум вокалис", говорящие орудия!..
Он победоносно отер толстые губы платком. Филипп поднял на него взгляд.
- Ты очень изменился, - сказал он. - Очень...
Бреннан, еще разгоряченный, ухмыльнулся:
- Думаешь, не понимаю, на что ты намекаешь? - Он со вкусом глотнул из
своего стакана. - Милый мой! Я-то вовремя понял, что врач из меня...
Короче, пусть человечество возносит мне хвалу, что я не стал сокращать его
поголовье и добываю деньги иным путем. А? Каково? - Он захохотал. А потом,
неожиданно посерьезнев, добавил: - Фил, ты вроде раньше от меня секретов
не держал. Чего ты тут завяз? Может, помочь? Так ты скажи!
Филипп вдруг увидел, как сквозь жирную самодовольную маску на секунду
проступила круглая славная рожица Ли - друга, однокурсника, весельчака и
доброй души человека.
Поддавшись теплому давнишнему чувству, он улыбнулся и положил ладонь на
рукав Ли:
- Тайны тут нет, но... Знаешь, ты вряд ли поверишь...
- Я уж постараюсь, - заверил его Бреннан, придвигаясь поближе. - Ты
только все как есть...
...Он пнул тормоз так, что машину занесло, а его самого швырнуло лицом
о руль. Двигатель заглох.
Теперь еще слышнее было, как кричал человек.
Не вытирая крови, ползущей по подбородку с разбитых губ, Филипп включил
двигатель, развернул машину и помчался по полю, вперед, туда, где человек
уже не кричал, а хрипел, теряя последние силы.
Мотор ревел, автомобиль швыряло так, что вот-вот должны были лопнуть
рессоры. Но Филипп не выбирал дороги. Человек хрипел.
Неподалеку от двух тракторов и пресс-подборщика столпились люди. Филипп
затормозил перед глубокой оросительной канавой и выпрыгнул из машины.
Поскользнувшись на стерне, он упал, вскочил и со всех ног побежал к
стоящим.
На топот никто не обернулся. Все смотрели куда-то вниз, в середину
круга.
Задыхаясь, Филипп выкрикнул:
- Я врач! Что случилось, кто кричал?..
Рабочий постарше остальных, глядя на него растерянными глазами,
объяснил:
- Да вот парня шкивом мотануло. Кровь никак унять не можем!
Филипп растолкал рабочих и опустился на колени - осмотреть раненого.
Все было ясно с первого взгляда. Он поднял голову в резко приказал:
- Немедленно коричневый ящик и сумку из моей машины. И воды! Кто-нибудь
пусть вызовет врача из поселка.
Два человека сбегали к его "кенгуру" и принесли ящик и сумку с
инструментами.
То, что надо было сделать теперь, он делал быстро и тщательно.
Профессор Гаальб с кафедры общей хирургии неспроста предсказывал ему
обширную практику и прекрасную карьеру...
Кто-то тронул его за плечо. Заканчивая перевязку, он обернулся. Это был
давешний пожилой рабочий.
- Понимаете, доктор, другого врача-то у нас нету...
- Как это нету? - хрипло спросил Филипп.
- Был фельдшер, - объяснил пожилой рабочий, почему-то сняв кепку, - да
вот запил и повесился...
- Ну медпункт хотя бы есть? Или аптека?
- Есть, есть, - заторопился рабочий, - вытребовали у компании, как же,
есть...
Филипп поднялся, держа окровавленные руки перед собой, ладонями вверх.
Раздумывать некогда: счет идет на минуты, и никто не знает, какая из них
может оказаться для парня последней. Что там кричал этот старый лекарь?
"Вы никогда не увидите меня исчерпавшим все мои средства!.." Кажется, так.
Он коротко распорядился:
- Поднимите его, только осторожнее, и несите за мной. А вы, - обернулся
он к голубоглазому рабочему, - отгоните мою машину к шоссе и ждите меня
там. Поедете с нами в поселок.
Филипп сидел на белом табурете у открытого окна и жадно курил. В ушах
странно шумело - наверное, от усталости. Раненого увезла машина "скорой
помощи", прибывшая из города после того, как операция закончилась.
Голубоглазый рабочий стоял позади и смотрел на руки доктора, еще
полчаса назад совершавшие жутковатые по своей силе и уверенности движения
в кровавом месиве. Прокашлявшись, он наконец сказал:
- Ну, господин доктор, если бы не вы, не жить ему. Очень просто; Помер
бы еще в поле, и все тут...
Филипп выбросил сигарету. Потерев покрасневшие глаза, он тихо сказал:
- Как он кричал... Никогда такого не слышал...
Рабочий уставился на него с некоторым изумлением, но, не решаясь
перечить доктору, пробормотал:
- Это точно, кричат... Ведь не ногти стригут, живое тело... Только
парень-то, господин доктор, не кричал...
Филипп, снимавший халат, замер. Потом, не вытащив руку из рукава,
повернулся к рабочему.
- Я же его услыхал на шоссе. Потому и свернул!
- Оно, конечно, господин доктор, кричат, орут, даже страшно бывает. И
матерятся тоже... Но парнишку-то, когда втянуло, вперед дернуло да головой
об корпус. Он и сейчас еще, верно, не знает, что с ним сталось. А так -
кричат! Жена его это... А вот дирекция, значит...
Он совсем сбился и умолк, не зная куда деваться от смущения.
Филипп молчал.
Теперь он ясно слышал, как за окнами маленькой амбулатории, там, в
поселке, лежащем у темных склонов, под хмурым небом, далеко от больших
городов, вздымался, опадал и вновь вырастал, словно пожар под ветром,
тоскливый хор глухих стонов, бессвязных жалоб, болезненного шепота.
В эту минуту он понял с пугающей, мгновенной ясностью - так видят
молнию, - что никогда не сможет уехать, уйти, убежать отсюда, даже если
захочет этого больше всего на свете...
- ...Дослушай ты меня наконец! - раскрасневшийся Бреннан грохнул
кулаком по столу. - Не ты им нужен, а они тебе! Им наплевать друг на
друга, они дохнут и будут дохнуть! В тебе все дело, а не в них!
В сердцах он оттянул галстук и расстегнул воротник. Филипп невесело
посмеивался. Ли явно ожидал чего-то другого: финансовых затруднений,
шантажа там или козней мафии, - пусть скверного, но понятного. А тут...
Он попытался объяснить еще раз:
- Ты понимаешь, я единственный здесь... Часто они и сами не успевают
понять, что больны. А я уже знаю. Нет, это не телепатия. Я как будто
становлюсь этим человеком, и я различаю кем.
Бреннан мрачно слушал. Потом, глядя на прошлогодний календарь, висевший
над стойкой бара, спросил:
- А ты не пробовал уехать?
- Да, - просто ответил Филипп. - Только не смог. Я везде их слышал.
- Ну и влип же ты, парень! - покачав головой, с внезапным сочувствием
протянул Бреннан. - Прямо этот... Альберт Швейцер!
- Сходство есть... - Филипп устало потер глаза. - Это даже не
профессиональный долг и уж совсем не филантропия... Но дело и во мне
самом, тут ты прав. Может быть, это какая-то деталька в моей физиологии,
может быть, я, как приемник на одну волну, настроен на страдание, боль -
не знаю... Я оказался там раньше, чем понял, что произошло. Услыхал это и
слышу до сих пор я один. Я проверял. Вот и все мои доводы. Так-то, Ли.
Он встал, застегнул сырой плащ. Положил руку на плечо Бреннана и хотел
что-то сказать, но вдруг передумал, хлопнул его по плечу и быстро зашагал
к выходу. Бреннан безмолвно глядел ему вслед.
Филипп давно уже скрылся, когда Бреннан вдруг вскочил и выбежал наружу.
На улице хлестал сплошной ливень. Фонари не горели - в этой деревне их
сроду не было. Бреннан несколько минут всматривался в темноту. Потом
поежился и пошел к себе в номер.
Он долго упаковывал чемодан, все время о чем-то думая. Заперев его,
вздохнул и улегся спать.
На рассвете дождь перестал. Бреннан проснулся оттого, что слепящий луч,
отраженный подносом, падал прямо на его лицо. Побрившись, оделся,
позавтракал - все быстро, но с удовольствием, - отличный будет день!
Машину подали к самым дверям. Бреннан расплатился, выехал на дорогу,
курившуюся паром, и, разворачиваясь, в последний раз взглянул на поселок в
зеркало заднего обзора. Радио, включенное на всякий случай, гремело вовсю.
Пальто он не снял. Сил осталось только дойти до постели, а не упасть
посреди комнаты. Рука неловко подвернулась под бок, но вытащить ее он не
смог.
Прямо перед глазами было окно, сейчас темное и почти неотличимое от
стены. В нем плавала, дрожала и двоилась маленькая белая звезда. Доктор
Тендхувенн старался смотреть на нее. Ему было легче, когда он ее видел, -
вокруг было слишком темно.
Первые симптомы появились восемнадцать месяцев назад. Он заметил их
почти сразу, но поверить не захотел. Была какая-то особенная издевка в
том, что заболел именно он, врач, двадцать с лишним лет лечивший других.
Утром он все-таки встал. Правда, чуть не упал лицом вниз, когда пытался
достать ногами задвинутые под кровать туфли. И одевался полчаса вместо
обычных десяти минут. За последние полгода он приспособился и к этому. Его
даже хватило на то, чтобы кроме чашки горячего кофе и двух таблеток
анаксина съесть еще два тоста. Потом он немного отдохнул, натянул пальто и
вышел.
Он давно уговаривал Жозе лечь на операцию. Пока еще были шансы на
успех. Бармен боялся и операции, и того, что потеряет работу, да и денег
на лечение в городе у него не было. Он тянул и тянул, а время уходило. И
Филипп Тендхувенн вышел из дома только затем, чтобы вдолбить ему наконец,
что откладывать опасно.
Но за целый квартал от нужного переулка он вдруг со знакомой тоской
ощутил, как стон набирает силу, почти оглушая его... Грустному немолодому
португальцу, бог знает как забредшему сюда в поисках какой-нибудь работы и
хоть какого-нибудь счастья, вдруг стало нестерпимо больно и страшно.
И как двадцать два года назад, доктор Филипп Тендхувенн, преодолевая
свою и чужую боль, задыхаясь и едва не падая, побежал по неровной, плохо
вымощенной улице.
"Не надо было этого делать..." Звезда дернулась и расплылась.
Перепуганные дети сбились в кучу на диване. Младший тихо плакал.
Паулина что-то умоляюще объясняла по-португальски. Филипп не понимал ни
слова и лишь терпеливо кивал.
После укола Жозе стало легче. Он клятвенно пообещал доктору, что -
мадонна свидетельница - непременно ляжет на операцию. Мадонна с отбитым
пальцем стоила в нище и благостно улыбалась.
Неожиданно Филиппу тоже стало лучше. Посидев еще немного, он сделал
Жозе вторую инъекцию и ушел после того, как бармен заснул.
До вечера он сумел зайти к Герберам - у средней девочки обострился
ревмокардит; навестил старика Дарксена, у которого не заживала сломанная
еще зимой ключица; мать шофера Яна он предупредил, чтобы после рейса
парень зашел к нему: с такой гематомой шутить не стоило.
Неожиданно его скрутило так, что пресеклось дыхание. Это была своя
боль. Она была не где-то рядом, как та, которую он всегда слышал и
разглядывал, чтобы победить.
Эта боль росла в нем как колючий куст; ветвясь, она разрывала сердце,
раздирала легкие и внутренности.
Он не мог повернуться, чтобы дотянуться до своего чемоданчика. Все, что
ему оставалось, - лежать темной кучей на постели. Подушка возле щеки мокро
холодила кожу. Он плакал не от боли, а от какой-то угнетающей пустоты.
Теперь, впервые за много лет, он больше никого не слышал. Его собственный
крик заглушал все.
И он кричал, кричал, кричал, с каждой секундой все сильнее, так, что
содрогалась маленькая звезда, осыпались горы и вставали в далеких морях
беспощадные цунами, и ни на секунду не забывал, что его самого, как бы
плохо ему ни было, не слышит никто.
...Вечер в поселке наступал быстро. Горы, нависавшие над сотней
домиков, слепленных из бетона и дикого камня, заслоняли закат. Небо над
вершинами отсвечивало сначала желтым, потом фиолетовым, затем багровым и,
наконец, медленно синело.
В домиках зажигали свет. На черную мостовую единственной мощеной улицы
из каждого окна вытягивался желтый прямоугольник. Воздух остывал. От
старых дуплистых деревьев, неизвестно как прижившихся на каменистой почве,
шел горьковатый запах. Липкие побеги едва заметно светились вокруг сырых
веток.
А по улице, то пропадая в темноте, то появляясь в полосе света, шел
мальчик.
Он громко свистел, крутя за ремешок старую спортивную сумку. Ему было
лет двенадцать, и он вряд ли задумывался, почему ему весело.
И вдруг он остановился так резко, что чуть не упал. Сумка грохнулась на
булыжник.
Секунд пятнадцать мальчик стоял, словно не зная, что делать. Потом
шагнул вперед. И еще. И еще, еще, и пошел все быстрее, побежал к старому
дому в самом конце улицы, в окнах которого не было света.
Алан Кубатиев.
Штрудель по-венски
-----------------------------------------------------------------------
Сборник "НФ-22".
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
Сразу оговорюсь - я не стесняюсь ничего.
В конце концов если женщины вторглись чуть ли не во все области
жизнедеятельности, испокон веков принадлежащие мужчине, то почему бы и нам
не попробовать?
Разумеется, речь идет не о платьях с оборками. Речь идет о другом...
В нем нет ничего необычного. Мало ли мужчин занимается этим вполне
профессионально. Даже Александр Дюма не подпустил своих "негров" только к
одной книге.
Но я созидаю не так.
Только для себя.
В крайнем случае для двух-трех избранных друзей, которые сумеют оценить
и дерзкий взлет авторской фантазии, и тончайшее соблюдение древних
традиций.
Я творю вдохновенно.
Творчество проходит три стадии: созидание, сервировка и вкушение. Еда!
- варварское, грубое слово! Урчание кишок, сопение, чавканье...
Фу!..
Нет, именно вкушение. Наслаждение произведением искусства, более
земного и сложного и более необходимого, чем все искусства мира.
Я один из немногих, кто сознает это.
У меня мало единомышленников даже среди тех, кого объединяют
прославленные своей кухней светские клубы. Их связывает скорее снобизм,
чем истинная страсть.
Даже Брийя-Саварен вряд ли понял бы меня до конца. Как общественный
деятель, он скорее пытался проанализировать социальное значение
гастрономии, чем ее духовное содержание, то богатство ощущений, ту
симфонию чувств, которую способен познать лишь человек, чей интеллект и
эмоции находятся в радостной и спокойной гармонии.
Мало кто знает мир с той стороны, с какой знаю его я. Он открывается
мне через сытную тяжесть итальянской пиццы и плывущую сладость редчайшей
дыни "волчья голова", через тонкую маслянистость икры морских ежей и
нежное японское сасими, через варварскую пышность и остроту французского
буйябеса, через филистерскую, грубую вещность сосисок с капустой, через
непередаваемый вкус бульона из ласточкиных гнезд, который готовят в
Катоне. О, как много сумела бы дать нам восточная кухня, если бы мы
захотели у нее учиться!
Именно поэтому я и принял приглашение на прием в честь какого-то там
посла, которое мне прислал Герре. Он, видимо, надеялся, что в ответ на эту
любезность я проконсультирую его повара. Но ему пора бы усвоить, что я не
едок, а знаток.
Прием был невыразимо скучен, лишь стол доставил мне веселую минуту.
Более омерзительного салата с цветами "хуа-хуцзин" и ростками бамбука я
еще не пробовал. Всего-навсего чуть больше перца и... Ужаснее всего, что
остальные поедали эту мерзость!
Моя душа прямо-таки рванулась к человеку, стоявшему возле колонны. Мне
показалось, что на лице у него было то выражение, которое я тщательно
маскировал улыбкой. Лишь подойдя поближе, я понял, как я ошибался, - ему
просто было скучно.
Слэу заметил меня, когда я повернулся, чтобы уйти, и узнал меня, потому
что я не успел скрыть, что тоже узнал его. Поставив тарелку - о боже, и он
жевал этот салат! - он дотронулся до моего локтя.
- Весь вечер пытался вспомнить, где мы могли встречаться. Ну конечно
же, Танжер!
Пришлось протянуть е
...Закладка в соц.сетях
