Рассказы

Алан Кубатиев.
Рассказы
Сотня тысяч граммов благородных металлов
Да услышат зовущего
Штрудель по-венски
Алан Кубатиев.
Сотня тысяч граммов благородных металлов

---

"Знание - сила".
OCR & spellcheck by HarryFan, 31 July 2000

---

В вагоне тьюба сидели всего четыре человека, но и те сошли на
промежуточных станциях. Холин бродил по вагону, стараясь ощутить скорость,
с которой мчался в магнитном поле горизонтальной шахты, проложенной
глубоко под камнями и прославленным вереском Шотландии. Ах, обостренные
некогда рецепторы человека...
Он снова расстегнул сумку. Блокнот лежал в тщательно затянутом молнией
кармашке. Все материалы были в памяти ИТЭМ, но из какого-то бумажного
суеверия он берег пачку листов, стиснутых пружинной скрепкой, Почти семь
лет она ждала - с позапрошлой Мессинской регаты... Басовитый гудок
заставил Холина поднять голову. До Лейхевена осталось три станции. Он
встал и подхватил сумку.
На платформе оказалось, что гид неисправен, и Холин занервничал. Плохая
примета.
Проклиная дурацкое правило, запрещавшее строить тьюбы ближе пятисот
метров, от населенного пункта, Холин зашагал к ближайшим домам.
Первым ему навстречу попался мальчишка. Темноволосый, невысокий,
крепенький. Он с любопытством взглянул на Холина, сморщил веснушчатый нос.
Холин приостановился.
- Эй, парень, где у вас ближайший гид? - крикнул он по-английски. - Мне
надо в Глендоу!
Парень безмятежно ответил:
- Га ниель сассенах [не понимаю по-английски (гэльск.)].
Оторопевший Холин покачал головой: меньше всего он ожидал повторения
ситуации из древнего романа. Очевидно, действовать надо было теми же
способами, что и герои Вальтера Скотта. Вздохнув, он отцепил от куртки
значок с эмблемой клуба спортивных журналистов и соблазняюще повертел его
в пальцах.
Мальчишка задумчиво поглядел на него, протянул руку. Ловко поймав
брошенный значок, он тут же приколол его на куртку, где уже болталось не
меньше трех дюжин всяких эмблем. Потом он ткнул пальцем в сторону шоссе и
сказал по-английски:
- Через полчаса пойдет грузовик-автомат. У поворота на Инвернохх
сойдете и побережьем держите прямо на маячную башню. Она и есть Глендоу. В
поселке сейчас никто не живет.
Холин терпеливо выслушал указания:
- Прощай, вымогатель!
Вымогатель ухмыльнулся, достал из кармана крошечную фигурку рыцаря,
оседлавшего льва, и метнул ее журналисту.
- Тим Леннокс - честный "фэн"! - он помахал рукой.
Через час Холин стоял у маяка, утирая пот. Восемь лет назад он разок
сдуру увязался за Гертой, помешавшейся тогда на скалолазании. Но даже
самые яркие воспоминания не заменят тренировки...
Огромный полосатый столб из старого красного и желтого кирпича,
увенчанный стеклянным пузырем. Стены были изъедены временем и непогодой,
но дверь сияла новенькой медной обшивкой. Никаких следов замка не было,
лишь рядом с рамой на уровне лица Холина был вмонтирован круглый сетчатый
щиток с кнопкой. Он нажал на кнопку, подождал. В динамике щелкнуло.
- Кто там? - спросил микрофонный голос.
- Николай Холин, Федерация спортивных журналистов.
Молчание. Голос:
- Вы, должно быть, слышали, что я имею дело с вашим братом только на
соревнованиях?
- Да, - ответил Холин, усмехнувшись. - Но сейчас я предлагаю вам
изменить своему правилу.
Снова молчание. Наконец Холин услышал:
- А какие у вас основания?
- Те же, что и у вас - для отказа, - сообщил Холин микрофону. - И... -
он помедлил, - вам знакомы эти имена - Дерек Смит, Торстейн-Торнбю,
Арнольд Микк, Николай Дашеаский?

Микрофон молчал. Холин уже сильно засомневался в успехе своего
предприятия, когда дверь внезапно отворилась, и за ней вспыхнул свет. С
забившимся сердцем он шагнул вперед, затем на истертую спиральную
лестницу, на первой ступени которой было глубоко высечено число 777. Оно
явно обозначало количество ступеней. Когда Холим добрался наконец до
первого жилого этажа, он был окончательно: вымотан. Сев на лестницу, в
очередной раз за сегодняшний день он утер со лба пот.
- Спортивный журналист должен быть по меньшей мере бывшим спортсменом,
- сказал над ним насмешливый голос. На площадке стоял коренастый человек,
лет тридцати, в плотном свитере, кожаных, брюках и босиком.
- Наверное, - сипло ответил Холин, - но тогда он слишком перегружен
воспоминаниями...
Вблизи чемпион мира выглядел совсем не так грозно и эффектно, как на
ковре. Даже знаменитая борода казалась только попыткой отлынить во время
каникул от надоевшего бритья.
- Ну, чем обязан? - так же насмешливо спросил он уже в комнате, не
приглашая Холина сесть. - Вряд ли вы узнаете от меня нечто
экстраординарное! В истории спорта я не силен.
И здесь Холин по-настоящему обозлился.
- Знаете что, Берг, - посоветовал он, усаживаясь на диван возле самой
стеклянной стенки, - вы бы тоже сели. У нас будет долгий разговор.
- Вряд ли, - чуть суше сказал Герман Берг. - Во-первых, мне удобнее
стоять, у меня травма ребра. А во-вторых, через полтора часа я улетаю в
Норвегию.
- Хорошо, - неторопливо отозвался Холин, сев поудобнее. - Вам будет о
чем подумать в дороге. - Он расстегнул сумку, достал блокнот, щелкнул
пряжкой. - Итак, начнем. Вы знаете, я не слишком давно увлекся панго. До
того... - он сделал паузу и заглянул в блокнот, - мотокросс, прыжки с
крыльями, дельтапланеризм, альпинизм, метание ядра, диска, копья, молота,
подводное плавание... - он перечислял, одновременно исподтишка наблюдая за
Бергом. Тот стоял, сложив руки на груди, и разминал крепкими пальцами
трицепсы.
- О, да вы универсал, - сказал он. - Когда вы все успели?
- С помощью ИТЭМ это нетрудно - разумеется, не спорт, а его
исследование, - Холин вытащил проектор, укрепил на краю дивана. -
Взгляните сюда, будьте любезны, - пригласил он Берга. - Вы ведь знаете
этого человека?
- Да, - не сразу ответил тот. - Николай Дашевский. Ну и что?
- Он погиб шестьдесят три года назад при установлении рекорда на
глубину погружения без акваланга. Тело не найдено. До того установил
несколько мировых и континентальных рекордов в плавании и легкой атлетике.
Берг, сморщившись, присел, откинулся на спинку дивана.
- И вы считаете, что это я его утопил? - спросил он с любопытством.
Не отвечая, Холин переключил кадр.
- А вот - швед, Торстейн Торнбю, неоднократный чемпион мира по прыжкам
с крыльями и дельта-планированию. Погиб в буерном пробеге по Сахаре. Буер
был найден, тело - нет. - Он глянул назад, но Берг молчал и смотрел на
серое, рябящее, как древнее металлическое зеркало, море.
Какое-то противное чувство неуверенности овладело Холиным. Он снова
щелкнул тумблером. Неожиданно голос Берга опередил его комментарий:
- Дерек Смит-Дайкен, англичанин, - сказал он сухо и невыразительно. -
Отличался в мотокроссе, собрал все кубки, автогонщик мирового класса,
альпинист, погиб при восхождении на Хан-Тенгри... - Помолчав, он добавил
передразнивая: - Тело не найдено.
Неуместная шутка покоробила Холина. Он включил проектор, закрыл блокнот
и, повернувшись, в упор посмотрел на Берга. Тот выдержал его взгляд молча,
слегка улыбаясь, и вдруг спросил:
- Хотите кофе?
От внезапности Холин ответил "да", хотя предпочитал сок. Берг вышел в
маленькую дверь, очевидно кухонную, и пока он звякал там посудой,
журналист успел оправиться. Осмотревшись, он увидел круглую комнату с
кольцевым диваном. Неподалеку стоял довольно большой стол на колесиках,
заваленный журналами, растерзанными рукописями, непонятными инструментами
и пузырьками с мутными жидкостями. На диване валялись свитера, штормовки,
детский игрушечный скафандр, ослепительно желтый, с белым шлемом. Весь
этот беспорядок не вязался с подобранным видом Берга.
Вышедший из кухни спортсмен застал Холина врасплох. Он хотел что-то
сказать, но Берг снова опередил его:
- Это не моя... не мой маяк, - сообщил он, ставя на расчищенный уголок
стола поднос и легким, но точным толчком ноги отправляя стол туда, где
сидел Холин. - Мой друг мне его уступил на время. Это его вилла, если
можно так сказать. Маяк был построен по проекту отца писателя Стивенсона.
- И скафандр тоже не ваш? - попробовал пошутить Холин, но Берг ответил,
не поддаваясь на шутливый тон:
- Нет. Сына моего друга.

Подкатив к столу приземистое кресло, он уселся как-то боком и вытянул
ноги.
- Итак, что вы хотите от - меня узнать? - он не притронулся к кофе.
- А почему вы решили, что я этого хочу? - вскользь поинтересовался
Холин.
- Зачем же еще лететь так далеко?
- Ездим и дальше. Хлеб нелегкий, хотя привычный! - Холин заметил, что
за несколько секунд Берг стал как-то сумрачнее, задумчивее. Журналиста
слегка зазнобило: неужели правда? Может быть, лишь сейчас он до конца
поверил, что в его затее есть все же некое зерно.
- Ну что же, - проговорил Берг, - тогда снова спрошу я. - Зачем же вы
говорите со мной как следователь?
- О, журналистам тоже приходится, устанавливая истину, разбирать случаи
со смертельным исходом, - любезно пояснил Холин.
- Да, конечно, - Берг не поднимал глаз. - Что дальше?
- Дальше все просто... - Теперь на маленьком экране светились все
четыре слайда. - По какому признаку они объединены?
- Они все спортсмены, - медленно ответил пангоист.
- Более того, - подхватил Холин, - выдающиеся, почти гениальные! И
каждый не в одном виде - в нескольких!
Он увеличил изображение, направив луч на светлую дверную панель.
- Второй признак, по которому их можно объединить, - продолжал он, -
ну-ка, Берг? Правильно, возраст. - Увлекшись, он изображал диалог, хотя
собеседник безмолвствовал. - А вот третий признак... - Холин больше из
жажды эффекта, чем по необходимости, открыл блокнот. - Все они погибли при
не до конца выясненных обстоятельствах. Все - в результате несчастного
случая, и тела их не найдены...
- Ладно, хватит. От меня-то вы чего хотите?
Холин пристально глядел ему в лицо, но спортсмен не опустил глаз. Он
спокойно и строго смотрел на журналиста, и поза его была спокойной и
уверенной. Холин вдруг заволновался:
- Только не думайте, что я вас обвиняю, нет! Но, понимаете, мне
необходимо разобраться! Может, это совпадение, но тогда - редчайшее,
практически невозможное! - Он подтолкнул к Бергу раскрытый блокнот. -
Здесь расчеты, которые я сделал на ИТЭМ. Это, может быть, полная чушь, но
смотрите...
Поднявшись от волнения, он сцепил руки за спиной и подошел к стене.
Стекло было усеяно тысячами росплесков - ветер нес дождевые капли, с силой
разбивая их о колпак. Море было свинцово-рябым, небо чуть светлее.
Забеленные по верхушкам птичьим пометом скалы в пасмурном свете казались
угольно-черными.
За его спиной Берг захлопнул блокнот. Холин обернулся.
- Не понимаю, что именно вы подсчитывали, - сухо сказал Берг. -
Простите, но у меня всего час времени, мне нужно...
- Хорошо, я постараюсь уложиться. Смотрите, - он щелкнул тумблером
проектора. На экране появилось пятое лицо.
Берг шумно вздохнул, сцепил пальцы на колене и разжал наконец челюсти:
- Я не гений, не погиб и не пропал без вести. Не подхожу для вашей
галереи.
Холин кивнул, вынул из сумки перфокарту и бросил ее на стол перед
Бергом, не сделавшим попытки даже взглянуть на нее.
- Здесь написано, - резко, почти зло сказал Холин, - что несмотря на
незначительные расхождения в очертаниях мускулатуры, цвете волос, глаз,
пластифицируемых тканей лица, все пять человек тождественны. Хотя личный
код был записан только с троих - Смит-Дайкена, Микка и Берга, но их
сходство с двумя остальными может быть установлено даже на основании
имеющихся данных. Вывод ИТЭМ: "Полное соответствие - Герман Дитрих Берг".
Берг молчал, спокойно и размеренно массируя бок. Холина уже начало
раздражать его непоколебимое спокойствие - ему не может быть безразлично
услышанное!
- Наконец, самое странное, - теперь Холин не стал заглядывать в блокнот
даже ради эффекта. - Это люди трех разных столетий. Дашевский жил в
последней трети двадцатого века, Торнбю - в самом начале двадцать первого,
Смит-Дайкен - почти четверть века спустя, Микк - в семидесятых -
девяностых, ну, а с Германом Дитрихом Бергом мы имеем честь и счастье быть
современниками...
Холин перевел дыхание и облизнул губы. В комнате еще больше стемнело.
Дождь усиливался - по стеклу фонаря мчались толстые извилистые струи,
которые ветер сбивал в причудливые текучие узоры.
- Итак, осталось главное! - Холин, вздрогнул от неожиданно раздавшегося
голоса. - Кстати, у русских - ведь вы русский? - принято называть еще и по
отчеству.
- Меня зовут Николай Андреевич.
- Ну, Николай Андреевич, к какому же выводу вы пришли?
Во взгляде Берга сквозило какое-то веселое облегчение. Когда противник
или, на худой конец, оппонент начинает ликовать, значит, атакующей
стороной допущен некий промах...

- Вывод? Хм... Вывод естественный. Нарушение законов!
- Каких? - поинтересовался Берг, постукивая пальцами по подлокотнику.
- Двух сразу. Думаю, вам известно, что еще восемнадцать лет назад,
сначала в Северном полушарии, а потом, после образования Объединенного
Совета Народов, и в Южном, был принят закон. Им запрещается, в частности,
полное клонирование человеческого организма и все частные исследования в
данной области!.. - ему показалось, что Берг хочет отвернуться, и
журналист повысил голос. - Не говорите мне, что вы этого не знали!
- Разумеется, знал, - бесстрастно ответил спортсмен. - Вы излишне
взволнованы...
Холин и сам это почувствовал, но не мог не поддаться хотя бы на секунду
непреодолимому желанию пробить броню невозмутимости, неестественного,
машинного спокойствия.
- Прошу прощения, - с трудом выдавил он. - Я несколько устал с дороги.
К вам не так легко добраться.
- Да, - словно ничего не было, согласился Берг. - Жаль, что вы не
предупредили о своем приезде.
- Я не был уверен, что вы встретитесь со мной. На турнирах с прессой
обычно говорит ваш тренер, в нашей среде ходят слухи, будто вы избегаете
журналистов.
- Не всегда, как видите. Ну, так что же со вторым законом? Это случайно
не Второй Закон Роботехники? - усмехнулся спортсмен.
Холин застыл с открытым ртом. Потом пробормотал:
- Почти... Только Азимов тут ни при чем. Хотя и... ваше знание классики
делает вам честь. - Он окончательно справился с овладевшим им
замешательством и улыбнулся. - Это у него андроид-детектив? Да? Так вот,
вы, наверное, помните международное соглашение 27 года о применении
андроидов и систем квазибелковых организмов? Если не ошибаюсь, то там
категорически и недвусмысленно запрещается использовать вышеуказанные
объекты в земных и околоземных условиях. Даже на Внеземном Индустриальном
Поясе их применение строжайшим образом регламентировано.
- Из ваших слов следует, что я, Герман Берг, либо клон, либо андроид.
Так? - Берг насмешливо фыркнул, задел коленом столик. Кофейные чашки
звякнули, несколько капель остывшего кофе пролились на стол.
- Ну, я не утверждаю этого... - Холин, в свою очередь, дипломатически
улыбнулся. - Моя версия состоит в том, что был нарушен или первый или
второй закон. Последовательное клонирование с неизвестными целями,
стихийная акклиматизация клонов в человеческой среде, уничтожение по мере
износа и замена новыми...
- Интересно... Эксперимент, растянувшийся на два столетия? Кстати,
правовое положение клонов пока не урегулировано.
- И тем не менее это убийство - уничтожение здоровых, полноценных
молодых людей, пусть и выращенных искусственно из клетки, взятой с тела
донора. Клон - не робот и не животное!
- Согласно второй версии, я андроид, - Берг сделал вид, что заводит
себя воображаемым ключом, вставленным куда-то в область солнечного
сплетения, - Что тогда?
- Зависит от типа вашей конструкции, - так же шутливо ответил Холин, но
глаза его оставались холодновато-серьезными. - Если в основе ее
человеческий организм, дополненный и перестроенный с помощью искусственных
органов и аппаратов, - одно дело. Но есть и другой тип - андроид, в
котором заменено главное: мозг. Личность человека, ставшая искусственной
конструкцией, где человеческому места не осталось и где всем управляет
программа, пусть даже достаточно сложная и гибкая. То есть
человекоподобная машина, а не усиленный человек. Таких перепрограммируют
или... - он помедлил, затем решительно докончил, - или уничтожают. Они
главным образом достались нам в наследство от всяких загибов прошлого.
Эксперимент Кнульпа, лаборатория Виснаямы и прочее...
- К какому же типу вы относите меня? - со странным любопытством спросил
Берг, не сводя глаз с Холина.
- Ага! - вытянул указательный палец Холин. - Можно считать ваш вопрос
косвенным признанием в вашем искусственном происхождении?
- Разумеется, нет, - с явным удовольствием отказался Берг. - Мне просто
интересно ваше мнение.
- Ну что вы! - отмахнулся Холин. - Мне трудно представить себе робота,
который бы с таким блеском, с таким изяществом провел финальную схватку
против такого взрывного и техничного противника, как наш Анвар Махмудов! Я
уже и броски считать перестал!
- Благодарю вас, - склонил крупную голову Берг. - Но, значит, ваша
гипотеза об андроидах, если вы меня отождествляете с этим рядом парней, не
приложима и к ним, - возразил Берг, выпрямляясь в кресле и скрестив руки
на груди.
- Допустим, - неохотно согласился Холин, - но тогда остается другая.
Она еще неприятнее.
- Чем же? - Берг усмехнулся.

- Значит, погибали люди, а не андроиды. Судьбу андроидов решает
специальная комиссия при Комитете по охране личности. А если речь идет о
людях, то, значит, клонированных, некто присвоил себе право решать
единолично судьбы настоящих живых людей...
- Вы считаете, что некая помесь Виктора Франкенштейна с профессором
Мориарти железной рукой контролирует участь своих творений? - перебил его
Берг.
Кто такой Франкенштейн, Холин еще помнил, а на второго его эрудиции не
хватило. А вопросы задавал тот, кому следовало на них отвечать, и
журналист ощутил глухое раздражение. Берг, судя по всему, был незаурядным
тактиком не только на ковре.
- Ну, не обязательно так мрачно, - с деланной улыбкой ответил
журналист. - Но нам известно немало случаев из не слишком далекого
прошлого, когда ученые в погоне за результатами забывали о средствах.
Вернее, о нравственности своих средств.
- Так, - сказал Берг. - Вот теперь можно подвести итоги. Значит, одну
гипотезу мы уже отвергаем, вторую еще не доказали. Теперь вопрос: почему
моя личность заинтересовала вас именно в связи со всеми этими фактами?
Неужели только из-за внешнего и ситуативного сходства?
Он встал и вытащил из-под дивана большую сумку, спортивную или
дорожную. Распахнув створки шкафа, принялся укладывать в нее вещи.
- Надеюсь, вы извините меня, - он не оборачивался, - но скоро должна
прийти машина. Однако мы успеем закончить наш разговор.
- Не думаю. Ставить точку придется довольно долго. У меня нет никаких
доказательств искусственного происхождения упомянутых личностей. Это о
версии с андроидами. Не буду на ней настаивать, она и мне самому кажется
надуманной. А в случае истинности другой версии разговор может принести
ощутимую пользу.
- Какую? - спросил Берг не разгибаясь. Он засовывал в пакет аккуратно
свернутую борцовскую куртку с красным поясом чемпиона.
Пожав плечами, Холин снял проектор, уложил его в сумку:
- Вы не сказали ни да, ни нет, и я не могу судить, правильно ли я
поступил, познакомив со своими данными в первую очередь вас, а не
комиссию. Но если "да" может быть сказано и если кто-то хочет
распорядиться вашей жизнью, то вы, по крайней мере, предупреждены.
Перестав набивать сумку, Берг слушал его, выпрямившись.
- Вы можете и просто раскрыть перед комиссией свою тайну, если знаете,
в чем она, и просить справедливого и объективного решения.
- Ну что же, - оценил его монолог Берг, - неплохо. А другие
объяснения... вам не приходят на ум?
- Они еще менее доказательны, а вероятность простого совпадения...
- Она все-таки есть?
- Конечно. И тем не менее ее мало для объяснения.
- Ну хорошо... однако подумайте над иными версиями, охотник за тайнами!
Последние слова прозвучали необидно, скорее дружелюбно и с уважением.
- Ну почему вас так взволновало все это? Вы же спортивный журналист? -
спросил Берг, закрывая сумку.
- В основном да.
- Если я верно помню, уголовная хроника изжила себя еще в прошлом веке,
вместе с политической? Чего же хотите доискаться вы?
- То есть как - чего? - возмутился Холин. - А что киборгам делать в
спорте? Спорт для людей! Согласились бы вы бороться с кибером?
- Но киборг и кибер...
- Разница чисто внешняя! И тот и другой превосходят человека в
скорости, а силе, во многом другом. Спорт рассчитан на совершенствование
физической природы человека, на радость и отдых! Зачем машине радость,
зачем отдых? Человек должен соперничать с человеком! Машины есть
инструменты, слуги, придатки его руки и мозга. Не ставя себя в заведомо
невыгодное положение, человек не может не проиграть машине, и шансов на
выигрыш у него нет!
- Хорошо. Ну а клоны? Ведь они-то люди, ничем не отличающиеся от Гомо
сапиенса. Чем их существование волнует спортивного журналиста? - с легкой
иронией осведомился Берг.
- Тем, что задана копия, а не прекрасный своей неповторимостью творец
спорта, образец для подражания, пример и цель, - запальчиво ответил Холин.
- Тем, что возникает конвейер, где штампуют чемпионов. Иной раз в спорте
требуется подвиг - человек переделывает свою конституцию, из хилого
недомерка становится полноценным и сильным, а полноценно сильный -
феноменально быстрым, выносливым, могучим. Даже инвалиды, чьи телесные
недостатки еще не умеют компенсировать, способны за счет спорта победить
хотя бы психологически. Вспомните Абебе Бикила, ставшего после паралича
ног еще раз чемпионом, стрелком из лука. Вспомните Владимира Семенова, с
одной рукой ставшего мастером спорта по самбо, Льва Осиновского, с тем же
увечьем исполнявшего сложный акробатический номер... Победа над собой,
совершенствование, расширение пределов - для каждого неповторимое, свое, а
не набор деталей, конструктор, из которого можно собрать что угодно.

- Но ведь если люди не знают, что перед ними клоны, не все ли равно им,
кому они подражают? Стремление соперничать остается, остается борьба,
остается труд. Что же тут плохого? Работают же спортсмены с тренажерами,
снарядами, киберпартнерами?
У журналиста вдруг появилось странное ощущение, что собеседник смеется
над ним; поддерживает серьезный и обстоятельный разговор, наперед зная
ответы на все вопросы. Он собрался ответить, но Берг продолжил:
- И, в конце концов, разве цена так уж велика? Да и что, собственно,
человечество теряет? Подлинность? А откуда она у спорта? Она исчезла
вместе с прикладным смыслом его. Стрельба, фехтование, бокс, борьба,
метание всех снарядов - иллюзия боя, поединка, сражения, ставшая
совершенной фикцией, естественным напоминанием о тех днях, когда люди еще
воевали. Так почему бы людям и не согласиться с тем, что у них всегда
будут достойные противники? Люди станут тянуться, добиваться совершенства,
и так как человеческие возможности имеют предел, а у... иных существ он
непредставимо далек, то, если люди не будут знать о их происхождении,
постоянная погоня за этим горизонтом даст им иллюзии, которые здесь нужны.
Плохо?
- Люди, люди... - пробормотал Холин. - По вашей интонации можно
подумать, что вы пришелец!
Берг захохотал и сквозь смех воскликнул:
- Вот вам и еще одна версия!
- Бросьте! - поморщился Холин. - Несерьезно! Если даже на секунду вам
поверить, человечество теряет очень много.
- Что оно теряет? - Берг еще смеялся. - Сотню-другую тысяч граммов
золота, серебра, платины, хрусталя, бронзы на призы? Главное - вера, вера
в свои силы, и тогда, даже если они подходят к концу, появляется второе
дыхание, новая мощь, новая выносливость, а это, я думаю, самое драгоценное
из всего, что имеют человек и человечество, - вера в себя.
Задумчиво, медленно он протянул руку, погасил свет. Гроза кончилась,
тучи расходились, и за хребтом, где стояла башня климатической
регулировки, уже проглядывало синее небо.
На сервопульте вспыхнул огонек, и комнату наполнил низкий гудок.
- Ну вот и все, - Берг с улыбкой развел руками и встал. - Машина
близко. Я должен попрощаться с вами... - он легко подхватил громоздкую
сумку. - Вы можете оставаться здесь сколько угодно. Хозяин вернется не
скоро. Машину можно вызвать с пульта, шифр есть в справочнике.
- Постойте! - Холин кашлянул, смягчая резкость тона. Берг вопросительно
обернулся к нему, - Видите ли, - журналист сделал насмешливый жест, - мы с
вами прекрасно поболтали на философские темы. Ценю вашу вежливость, но
ведь я не за этим пришел. Что вы ответите _мне_, на мой вопрос?
Берг постоял, крутя в пальцах брелок - маленького серебряного краба.
- А почему вы считаете, что я вам ничего не ответил?
- Но ведь вы ничего не отрицали и ни на что не соглашались!
- Значит, вы не сказали ничего, что вызвало бы у меня такое желание, -
Берг опустил сумку на пол и в раздумье погладил бороду. - Видите ли, по
моему глубочайшему убеждению, человек слишком легко и незаметно расстался
со многими качествами, делавшими его биологически полноценным существом.
Спорт помогает ему обрести их вновь, но в наши дни совершенство физическое
тесно связано с духовным: кменс сана ин корпоре сано". - Холин поморщился.
- Прописные истины, - кивнул Берг, - они же самые верные. Попробуйте
ответить на вопрос: может ли сплав двух начал, физического и духовного,
породить новые, пока неизвестные свойства человека?
- Если разговор о парапсихологии и прочем, пешком сбегу, - предупредил
Холин. - Меня от нее мутит, а от всего трансцендентального - особенно.
- Разговор... - Берг взглянул на сервопульт. - А что вы слышали о
"молчащих генах"?
Удивленный Холин потер подбородок. Снаружи совсем распогодилось, море
сверкало тысячами белых искр, чайки стонущим облаком клубились над черными
скалами. Небо слепило голубизной.
- Почти ничего, - нерешительно сказал он. - Я, видите ли, все еще путаю
ген с хромосомой...
Берг терпеливо разъяснил:
- Это группа генов, не участвующая видимым образом в формировании
фенотипа. Они "молчат" - и все, В начале двадцать первого века было
выяснено, что у животных эти гены под влиянием определенных факторов среды
или искусственных воздействий начинают действовать, вызывая к жизни
совершенно неожиданные качества, правда, в течение жизни одного
поколения...
- Ну и что! - перебил Холин. - Опыты по генетической перестройке
человека запрещены в том же веке!
- Вы большой знаток по части мораториев, - грустно-ядовито подхватил
Берг. - А вот природа, к счастью или к несчастью - нет. Опыт... - он вдруг
замолчал, и насторожившийся Холин едва разобрал, как он что-то
пробормотал, словно не в силах промолчать, но и не желая быть услышанным.

Холин все-таки расслышал и не успел удивиться, как Берг заговорил снова. -
...Что, коли можно получить дар - дар за то, что не испугался смерти, а
если и испугался, то всю накопленную силу и ловкость употребил на борьбу,
сумел самый страх обратить в свою силу. А когда иссякла и она, открыл в
себе самом новый источник власти над собой... Сломать какой-то
ограничитель, какой-то шлюз и, когда кончились силы в мышцах, зачерпнуть
новые силы... - Он взглянул на недоумевающего гостя, вздохнул, и бледность
мало-помалу оставила его лицо. - Ведь могло случиться так, что мощное
воздействие извне вдруг включило в человеческом организме давно забытый,
"молчащий" механизм, и он начинает работать, предохраняя от всего,
реконструируя все повреждения, компенсируя все потери... И теперь надо, не
рискуя взбудоражить человечество напрасной надеждой...
В небе над маяком загудел двигатель аэротакси. Через несколько секунд
донесся хруст гальки под шасси.
- Ну вот теперь все, Николай Андреевич, - словно проснувшись, Берг
забрал сумку и пошел к двери. - Не знаю, как скоро нам придется увидеться.
- Так что же вы мне все-таки ответили? - спросил наигранно шутливым
тоном Холин. Неясная, как тень пролетевшей машины, тревога скользнула по
его душе.
- Ничего, - остановившись у самой двери, Берг помолчал, потом шагнул в
проем, и уже с лестницы донеслось: - Ничего. Еще долго ничего... кроме
того, что если путь далек, то проводник идет так же долго, как
странники...
Когда Холин обернулся за своей сумкой, он увидел, что там лежит
коробка. Осторожно, словно боясь чертика на пружинке, он приподнял крышку.
Крупная, очень старая черепаха медленно втянула под панцирь голову и
морщинистые лапы. "Человек не может вечно быть один", - вспомнил он фразу
спортсмена, сказанную так тихо, почти неслышно.
Человек шел по пустыне, подобрал крохотного, помещающегося на ладони
черепашонка, и с тех пор всюду возил с собой. Сколько сменилось коробок? А
черепаха все та же, только подросла.
Алан Кубатиев.
Да услышат зовущего

---

Сборник "Проба личности".
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 August 2000

---

Vivos voco, mortuos plango.
[Зову живых, оплакиваю мертвых (лат.)]
Надпись на колоколе
Бреннан вздохнул так шумно и горестно, что со стола взвилась бумажная
салфетка.
"Ну кто мог предвидеть? Еще сутки в этой дыре, и заказы на аппаратуру
вырвут из рук! Не-ет, первый и последний раз еду машиной... Слава богу,
что эти вымогатели обещали к утру все кончить..."
Он огляделся. Народу в баре было мало. За соседним столиком шумно ел
белобрысый здоровяк. Почувствовав взгляд Бреннана, он вопросительно
уставился на него, потом насупился и еще пронзительнее заскреб ложкой по
тарелке. Бреннан отвернулся.
Тусклое зеркало, висевшее напротив, отразило его раздраженное лицо.
Если он прохлопает оба заказа, то эта смиренная крыса, господин
вице-директор, со всем усердием накапает на него правлению фирмы...
Бреннан нервно встал и пошел к дверям, где в кособоком застекленном
ящике висел телефон. Стук каблуков навлек на него неодобрительные взгляды
стариков, чинно игравших в карты. В этом баре он выглядел словно попугай в
клетке с воробьями.
У самых дверей он столкнулся с высоким человеком в мокром плаще.
Мимоходом извинившись, Бреннан подумал: "Только дождя мне еще не
хватало..."
Пальцы сами набрали осточертевший за два дня номер авторемонтной
мастерской. Разговор с механиком его немного успокоил. Повесив трубку, он
вернулся в зал и сел за свой столик.
Насытившись, белобрысый порылся в карманах и бросил медяк в музыкальный
автомат. В гулком от безлюдья зале взревел "Плевок через Атлантику".
Бреннан поморщился и вынул портсигар. Он не слишком любил музыку, а это...
Это даже не музыка. Хотя, с другой стороны, длинноволосые загребают
неплохие деньги.
С его места было видно, как человек в мокром плаще, встреченный им у
входа, о чем-то горячо толкует с барменом. Бармен - худой, смуглый, с
печальными глазами - несколько раз отрицательно качнул головой и что-то
неслышно ответил.

Человек в мокром плаще помедлил, затем характерным жестом развел
руками, повернулся и пошел прочь. Пластинка смолкла.
Бреннан раскурил наконец свою "бернардиту", выдохнул красивое кольцо и
насадил его на тоненькую струйку дыма.
Человек в мокром плаще, шедший мимо, внезапно остановился. Его
раздосадованное лицо вдруг смягчилось и повеселело. Он усмехнулся и сказал
удивительно знакомым голосом:
- Неужели это все, что осталось от Ли Бреннана?
Бреннан недружелюбно оглянулся, вскочил и расплылся в улыбке.
- Фи-и-л! Бог мой, ты-то откуда здесь? Ну-ка садись, обсыхай, а я
сейчас что-нибудь закажу. Фил, старый хрыч! Или ты уже профессор Филипп
Тендхувенн, а? - Бреннан подмигнул Филиппу и, хохотнув, шлепнул его по
мокрому плечу.
Филипп сел, не снимая плаща. Бармен принес бутылку "Мажестик" и
стаканы. Наливая, Бреннан говорил без умолку:
- Уже поверил, что сдохну здесь от тоски, как муха в сейфе. И вдруг ты!
Тоже что-нибудь с машиной? У моей коробка скоростей полетела, черт ее
дери. Чинят! Завтра сматываюсь отсюда, иначе накроется заказ и вместе с
ним - хорошие проценты. Если тебе на Запад - могу подбросить!
Филипп покачал седеющей головой, вертя в пальцах нетронутый стакан:
- Нет, спасибо, я здесь... надолго.
Бреннан захохотал:
- Прими мои соболезнования! Бедняга! Да, кстати, - он не без гордости
развернул свой объемистый бумажник, - взгляни-ка. Это моя визитная
карточка.
На прямоугольнике белого пластика значилось:
Лайонелл Николас Герберт Бреннан
Доктор медицины и Коммерции советник
Полномочный представитель и член Совета Директоров.
Фирма "Мальпозо, Аурел и Кальвин" - все для врача:
Медикаменты. Электроника. Инструмент.
Дальше шли еще какие-то адреса и телефон. Филипп отодвинул карточку в
сторону.
- Так ты доктор?
- Ну, моя степень - не то что твоя, стоила она мне, разумеется,
недешево. Но ведь, в конце концов, я действительно закончил медицинский
факультет!.. - Бреннан, не глядя на Филиппа, выпил и налил еще.
Филипп поставил свой стакан, усмехнулся и повторил:
- Так ты доктор... Я по-прежнему бакалавр.
Бреннан поперхнулся от неожиданности:
- Да?.. Кха... Но чем ты здесь тогда занимаешься, если не секрет?
Филипп пожал плечами.
- Конечно, не секрет. Я врач при местном филиале сельскохозяйственной
компании "Деметра".
Бреннан уронил золотой портсигар.
- Ты? Не верю!
- Ну, с какой стати мне врать...
- Тебя же еще сам Гаальб оставлял при кафедре. Даже Ван Эккерт был
готов взять тебя в клинику! Поничелли прислал тебе личное приглашение! И
после всего этого застрять здесь... Здесь!.. - теперь в голосе Бреннана
слышалось плохо скрытое презрение.
Филипп снова пожал плечами.
- Люди и тут болеют и умирают...
Бреннан отмахнулся:
- Люди везде болеют и везде умирают. И не всегда от болезней. Скорее от
того, что не умеют жить!
- Это для меня слишком сложно, - Филипп опять усмехнулся. - Я, знаешь
ли, врач, у меня не всегда есть время задуматься...
- А я всего-навсего коммерсант, - отрезал Бреннан, - но скажу не
задумываясь, что умирают те, кому не дано выжить. Знаю, ты скажешь, что,
дескать, общий удел - богатые, бедные, сильные, слабые, цветные, белые...
Но вот старый Мальпозо - знаешь, да? - девятый год живет и ворочает делами
фирмы из-под стеклянного колпака, набитого всякой жизнеобеспечивающей
аппаратурой, так как от половины организма у него осталась одна гниль. А?
Каково? Его три миллиарда все-таки купили ему десяток лет жизни! А твоих
голодранцев лечи не лечи... "Инструментум вокалис", говорящие орудия!..
Он победоносно отер толстые губы платком. Филипп поднял на него взгляд.
- Ты очень изменился, - сказал он. - Очень...
Бреннан, еще разгоряченный, ухмыльнулся:
- Думаешь, не понимаю, на что ты намекаешь? - Он со вкусом глотнул из
своего стакана. - Милый мой! Я-то вовремя понял, что врач из меня...
Короче, пусть человечество возносит мне хвалу, что я не стал сокращать его
поголовье и добываю деньги иным путем. А? Каково? - Он захохотал. А потом,
неожиданно посерьезнев, добавил: - Фил, ты вроде раньше от меня секретов
не держал. Чего ты тут завяз? Может, помочь? Так ты скажи!

Филипп вдруг увидел, как сквозь жирную самодовольную маску на секунду
проступила круглая славная рожица Ли - друга, однокурсника, весельчака и
доброй души человека.
Поддавшись теплому давнишнему чувству, он улыбнулся и положил ладонь на
рукав Ли:
- Тайны тут нет, но... Знаешь, ты вряд ли поверишь...
- Я уж постараюсь, - заверил его Бреннан, придвигаясь поближе. - Ты
только все как есть...
...Он пнул тормоз так, что машину занесло, а его самого швырнуло лицом
о руль. Двигатель заглох.
Теперь еще слышнее было, как кричал человек.
Не вытирая крови, ползущей по подбородку с разбитых губ, Филипп включил
двигатель, развернул машину и помчался по полю, вперед, туда, где человек
уже не кричал, а хрипел, теряя последние силы.
Мотор ревел, автомобиль швыряло так, что вот-вот должны были лопнуть
рессоры. Но Филипп не выбирал дороги. Человек хрипел.
Неподалеку от двух тракторов и пресс-подборщика столпились люди. Филипп
затормозил перед глубокой оросительной канавой и выпрыгнул из машины.
Поскользнувшись на стерне, он упал, вскочил и со всех ног побежал к
стоящим.
На топот никто не обернулся. Все смотрели куда-то вниз, в середину
круга.
Задыхаясь, Филипп выкрикнул:
- Я врач! Что случилось, кто кричал?..
Рабочий постарше остальных, глядя на него растерянными глазами,
объяснил:
- Да вот парня шкивом мотануло. Кровь никак унять не можем!
Филипп растолкал рабочих и опустился на колени - осмотреть раненого.
Все было ясно с первого взгляда. Он поднял голову в резко приказал:
- Немедленно коричневый ящик и сумку из моей машины. И воды! Кто-нибудь
пусть вызовет врача из поселка.
Два человека сбегали к его "кенгуру" и принесли ящик и сумку с
инструментами.
То, что надо было сделать теперь, он делал быстро и тщательно.
Профессор Гаальб с кафедры общей хирургии неспроста предсказывал ему
обширную практику и прекрасную карьеру...
Кто-то тронул его за плечо. Заканчивая перевязку, он обернулся. Это был
давешний пожилой рабочий.
- Понимаете, доктор, другого врача-то у нас нету...
- Как это нету? - хрипло спросил Филипп.
- Был фельдшер, - объяснил пожилой рабочий, почему-то сняв кепку, - да
вот запил и повесился...
- Ну медпункт хотя бы есть? Или аптека?
- Есть, есть, - заторопился рабочий, - вытребовали у компании, как же,
есть...
Филипп поднялся, держа окровавленные руки перед собой, ладонями вверх.
Раздумывать некогда: счет идет на минуты, и никто не знает, какая из них
может оказаться для парня последней. Что там кричал этот старый лекарь?
"Вы никогда не увидите меня исчерпавшим все мои средства!.." Кажется, так.
Он коротко распорядился:
- Поднимите его, только осторожнее, и несите за мной. А вы, - обернулся
он к голубоглазому рабочему, - отгоните мою машину к шоссе и ждите меня
там. Поедете с нами в поселок.
Филипп сидел на белом табурете у открытого окна и жадно курил. В ушах
странно шумело - наверное, от усталости. Раненого увезла машина "скорой
помощи", прибывшая из города после того, как операция закончилась.
Голубоглазый рабочий стоял позади и смотрел на руки доктора, еще
полчаса назад совершавшие жутковатые по своей силе и уверенности движения
в кровавом месиве. Прокашлявшись, он наконец сказал:
- Ну, господин доктор, если бы не вы, не жить ему. Очень просто; Помер
бы еще в поле, и все тут...
Филипп выбросил сигарету. Потерев покрасневшие глаза, он тихо сказал:
- Как он кричал... Никогда такого не слышал...
Рабочий уставился на него с некоторым изумлением, но, не решаясь
перечить доктору, пробормотал:
- Это точно, кричат... Ведь не ногти стригут, живое тело... Только
парень-то, господин доктор, не кричал...
Филипп, снимавший халат, замер. Потом, не вытащив руку из рукава,
повернулся к рабочему.
- Я же его услыхал на шоссе. Потому и свернул!
- Оно, конечно, господин доктор, кричат, орут, даже страшно бывает. И
матерятся тоже... Но парнишку-то, когда втянуло, вперед дернуло да головой
об корпус. Он и сейчас еще, верно, не знает, что с ним сталось. А так -
кричат! Жена его это... А вот дирекция, значит...

Он совсем сбился и умолк, не зная куда деваться от смущения.
Филипп молчал.
Теперь он ясно слышал, как за окнами маленькой амбулатории, там, в
поселке, лежащем у темных склонов, под хмурым небом, далеко от больших
городов, вздымался, опадал и вновь вырастал, словно пожар под ветром,
тоскливый хор глухих стонов, бессвязных жалоб, болезненного шепота.
В эту минуту он понял с пугающей, мгновенной ясностью - так видят
молнию, - что никогда не сможет уехать, уйти, убежать отсюда, даже если
захочет этого больше всего на свете...
- ...Дослушай ты меня наконец! - раскрасневшийся Бреннан грохнул
кулаком по столу. - Не ты им нужен, а они тебе! Им наплевать друг на
друга, они дохнут и будут дохнуть! В тебе все дело, а не в них!
В сердцах он оттянул галстук и расстегнул воротник. Филипп невесело
посмеивался. Ли явно ожидал чего-то другого: финансовых затруднений,
шантажа там или козней мафии, - пусть скверного, но понятного. А тут...
Он попытался объяснить еще раз:
- Ты понимаешь, я единственный здесь... Часто они и сами не успевают
понять, что больны. А я уже знаю. Нет, это не телепатия. Я как будто
становлюсь этим человеком, и я различаю кем.
Бреннан мрачно слушал. Потом, глядя на прошлогодний календарь, висевший
над стойкой бара, спросил:
- А ты не пробовал уехать?
- Да, - просто ответил Филипп. - Только не смог. Я везде их слышал.
- Ну и влип же ты, парень! - покачав головой, с внезапным сочувствием
протянул Бреннан. - Прямо этот... Альберт Швейцер!
- Сходство есть... - Филипп устало потер глаза. - Это даже не
профессиональный долг и уж совсем не филантропия... Но дело и во мне
самом, тут ты прав. Может быть, это какая-то деталька в моей физиологии,
может быть, я, как приемник на одну волну, настроен на страдание, боль -
не знаю... Я оказался там раньше, чем понял, что произошло. Услыхал это и
слышу до сих пор я один. Я проверял. Вот и все мои доводы. Так-то, Ли.
Он встал, застегнул сырой плащ. Положил руку на плечо Бреннана и хотел
что-то сказать, но вдруг передумал, хлопнул его по плечу и быстро зашагал
к выходу. Бреннан безмолвно глядел ему вслед.
Филипп давно уже скрылся, когда Бреннан вдруг вскочил и выбежал наружу.
На улице хлестал сплошной ливень. Фонари не горели - в этой деревне их
сроду не было. Бреннан несколько минут всматривался в темноту. Потом
поежился и пошел к себе в номер.
Он долго упаковывал чемодан, все время о чем-то думая. Заперев его,
вздохнул и улегся спать.
На рассвете дождь перестал. Бреннан проснулся оттого, что слепящий луч,
отраженный подносом, падал прямо на его лицо. Побрившись, оделся,
позавтракал - все быстро, но с удовольствием, - отличный будет день!
Машину подали к самым дверям. Бреннан расплатился, выехал на дорогу,
курившуюся паром, и, разворачиваясь, в последний раз взглянул на поселок в
зеркало заднего обзора. Радио, включенное на всякий случай, гремело вовсю.
Пальто он не снял. Сил осталось только дойти до постели, а не упасть
посреди комнаты. Рука неловко подвернулась под бок, но вытащить ее он не
смог.
Прямо перед глазами было окно, сейчас темное и почти неотличимое от
стены. В нем плавала, дрожала и двоилась маленькая белая звезда. Доктор
Тендхувенн старался смотреть на нее. Ему было легче, когда он ее видел, -
вокруг было слишком темно.
Первые симптомы появились восемнадцать месяцев назад. Он заметил их
почти сразу, но поверить не захотел. Была какая-то особенная издевка в
том, что заболел именно он, врач, двадцать с лишним лет лечивший других.
Утром он все-таки встал. Правда, чуть не упал лицом вниз, когда пытался
достать ногами задвинутые под кровать туфли. И одевался полчаса вместо
обычных десяти минут. За последние полгода он приспособился и к этому. Его
даже хватило на то, чтобы кроме чашки горячего кофе и двух таблеток
анаксина съесть еще два тоста. Потом он немного отдохнул, натянул пальто и
вышел.
Он давно уговаривал Жозе лечь на операцию. Пока еще были шансы на
успех. Бармен боялся и операции, и того, что потеряет работу, да и денег
на лечение в городе у него не было. Он тянул и тянул, а время уходило. И
Филипп Тендхувенн вышел из дома только затем, чтобы вдолбить ему наконец,
что откладывать опасно.
Но за целый квартал от нужного переулка он вдруг со знакомой тоской
ощутил, как стон набирает силу, почти оглушая его... Грустному немолодому
португальцу, бог знает как забредшему сюда в поисках какой-нибудь работы и
хоть какого-нибудь счастья, вдруг стало нестерпимо больно и страшно.
И как двадцать два года назад, доктор Филипп Тендхувенн, преодолевая
свою и чужую боль, задыхаясь и едва не падая, побежал по неровной, плохо
вымощенной улице.

"Не надо было этого делать..." Звезда дернулась и расплылась.
Перепуганные дети сбились в кучу на диване. Младший тихо плакал.
Паулина что-то умоляюще объясняла по-португальски. Филипп не понимал ни
слова и лишь терпеливо кивал.
После укола Жозе стало легче. Он клятвенно пообещал доктору, что -
мадонна свидетельница - непременно ляжет на операцию. Мадонна с отбитым
пальцем стоила в нище и благостно улыбалась.
Неожиданно Филиппу тоже стало лучше. Посидев еще немного, он сделал
Жозе вторую инъекцию и ушел после того, как бармен заснул.
До вечера он сумел зайти к Герберам - у средней девочки обострился
ревмокардит; навестил старика Дарксена, у которого не заживала сломанная
еще зимой ключица; мать шофера Яна он предупредил, чтобы после рейса
парень зашел к нему: с такой гематомой шутить не стоило.
Неожиданно его скрутило так, что пресеклось дыхание. Это была своя
боль. Она была не где-то рядом, как та, которую он всегда слышал и
разглядывал, чтобы победить.
Эта боль росла в нем как колючий куст; ветвясь, она разрывала сердце,
раздирала легкие и внутренности.
Он не мог повернуться, чтобы дотянуться до своего чемоданчика. Все, что
ему оставалось, - лежать темной кучей на постели. Подушка возле щеки мокро
холодила кожу. Он плакал не от боли, а от какой-то угнетающей пустоты.
Теперь, впервые за много лет, он больше никого не слышал. Его собственный
крик заглушал все.
И он кричал, кричал, кричал, с каждой секундой все сильнее, так, что
содрогалась маленькая звезда, осыпались горы и вставали в далеких морях
беспощадные цунами, и ни на секунду не забывал, что его самого, как бы
плохо ему ни было, не слышит никто.
...Вечер в поселке наступал быстро. Горы, нависавшие над сотней
домиков, слепленных из бетона и дикого камня, заслоняли закат. Небо над
вершинами отсвечивало сначала желтым, потом фиолетовым, затем багровым и,
наконец, медленно синело.
В домиках зажигали свет. На черную мостовую единственной мощеной улицы
из каждого окна вытягивался желтый прямоугольник. Воздух остывал. От
старых дуплистых деревьев, неизвестно как прижившихся на каменистой почве,
шел горьковатый запах. Липкие побеги едва заметно светились вокруг сырых
веток.
А по улице, то пропадая в темноте, то появляясь в полосе света, шел
мальчик.
Он громко свистел, крутя за ремешок старую спортивную сумку. Ему было
лет двенадцать, и он вряд ли задумывался, почему ему весело.
И вдруг он остановился так резко, что чуть не упал. Сумка грохнулась на
булыжник.
Секунд пятнадцать мальчик стоял, словно не зная, что делать. Потом
шагнул вперед. И еще. И еще, еще, и пошел все быстрее, побежал к старому
дому в самом конце улицы, в окнах которого не было света.
Алан Кубатиев.
Штрудель по-венски

---

Сборник "НФ-22".
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 August 2000

---

Сразу оговорюсь - я не стесняюсь ничего.
В конце концов если женщины вторглись чуть ли не во все области
жизнедеятельности, испокон веков принадлежащие мужчине, то почему бы и нам
не попробовать?
Разумеется, речь идет не о платьях с оборками. Речь идет о другом...
В нем нет ничего необычного. Мало ли мужчин занимается этим вполне
профессионально. Даже Александр Дюма не подпустил своих "негров" только к
одной книге.
Но я созидаю не так.
Только для себя.
В крайнем случае для двух-трех избранных друзей, которые сумеют оценить
и дерзкий взлет авторской фантазии, и тончайшее соблюдение древних
традиций.
Я творю вдохновенно.
Творчество проходит три стадии: созидание, сервировка и вкушение. Еда!
- варварское, грубое слово! Урчание кишок, сопение, чавканье...
Фу!..

Нет, именно вкушение. Наслаждение произведением искусства, более
земного и сложного и более необходимого, чем все искусства мира.
Я один из немногих, кто сознает это.
У меня мало единомышленников даже среди тех, кого объединяют
прославленные своей кухней светские клубы. Их связывает скорее снобизм,
чем истинная страсть.
Даже Брийя-Саварен вряд ли понял бы меня до конца. Как общественный
деятель, он скорее пытался проанализировать социальное значение
гастрономии, чем ее духовное содержание, то богатство ощущений, ту
симфонию чувств, которую способен познать лишь человек, чей интеллект и
эмоции находятся в радостной и спокойной гармонии.
Мало кто знает мир с той стороны, с какой знаю его я. Он открывается
мне через сытную тяжесть итальянской пиццы и плывущую сладость редчайшей
дыни "волчья голова", через тонкую маслянистость икры морских ежей и
нежное японское сасими, через варварскую пышность и остроту французского
буйябеса, через филистерскую, грубую вещность сосисок с капустой, через
непередаваемый вкус бульона из ласточкиных гнезд, который готовят в
Катоне. О, как много сумела бы дать нам восточная кухня, если бы мы
захотели у нее учиться!
Именно поэтому я и принял приглашение на прием в честь какого-то там
посла, которое мне прислал Герре. Он, видимо, надеялся, что в ответ на эту
любезность я проконсультирую его повара. Но ему пора бы усвоить, что я не
едок, а знаток.
Прием был невыразимо скучен, лишь стол доставил мне веселую минуту.
Более омерзительного салата с цветами "хуа-хуцзин" и ростками бамбука я
еще не пробовал. Всего-навсего чуть больше перца и... Ужаснее всего, что
остальные поедали эту мерзость!
Моя душа прямо-таки рванулась к человеку, стоявшему возле колонны. Мне
показалось, что на лице у него было то выражение, которое я тщательно
маскировал улыбкой. Лишь подойдя поближе, я понял, как я ошибался, - ему
просто было скучно.
Слэу заметил меня, когда я повернулся, чтобы уйти, и узнал меня, потому
что я не успел скрыть, что тоже узнал его. Поставив тарелку - о боже, и он
жевал этот салат! - он дотронулся до моего локтя.
- Весь вечер пытался вспомнить, где мы могли встречаться. Ну конечно
же, Танжер!
Пришлось протянуть ему руку. Увы, но раз его тогда пригласили к
Герре... Скрыться мне уже не удалось, и я с большой неохотой припомнил
его.
Мы столкнулись в Танжере, когда я путешествовал по Африке. Одна из
самых неудачных моих поездок - при любом напоминании о любой из
африканских стран во рту появляется непереносимый привкус пальмового
масла... В отеле мы жили в смежных номерах, и он то и дело попадал ко мне
а самые неподходящие минуты, совсем как сейчас - ключи были одинаковые.
Человек он достаточно известный, но поразительно не интересный.
Удивительно, что я запомнил его имя.
Я с грустью вспоминал мавританскую кухню, которая совершенно
выродилась, пропитавшись консервативными европейскими традициями, и делал
вид, что с интересом выслушиваю Слэу.
Подали сладкое: но я отсюда видел, что сливки плохо взбиты, а для
бисквита с земляничным кремом выбрана самая неподходящая мука.
Усмехнувшись в душе, я взял с подноса бокал сносного шерри и вдруг
услышал:
- ...Решил, что лучшего эксперта, чем вы, мне не найти.
- Простите, о чем вы? Я на секунду отвлекся, - пришлось сказать мне с
любезной улыбкой.
Он хихикнул и потер ладонь о ладонь.
- Я очень хорошо помню, как мы случайно встретились с вами в "Гранаде".
Вашу вдохновенную речь о культуре еды, истинной и мнимой... - Слэу
вкрадчиво заглянул мне в глаза.
Хотя его уровень стал мне совершенно ясен, после того как он сказал
"еда", но то, что он помнил мои слова, было довольно лестно. Сам он что-то
говорил тогда о химизме и механизме вкусового восприятия и тому подобную
чепуху. Конечно, с колокольни его... биохимии, кажется, мир для него
сведен к комбинациям органических молекул.
Я уклончиво ответил:
- Видите ли, господин Слэу, я всего лишь дилетант, и полагаться на мои
советы...
- О нет, - перебил он меня, всплеснув руками, - вы недооцениваете себя
и свои качества! Во-первых, насколько мне известно, слово "дилетант"
происходит от итальянского "дилетто", что значит "удовольствие". Что
плохого в том, чтобы получать удовольствие от своих занятий? Это
стимулирует деятельность человека в любой сфере! Во-вторых, такой
дегустационный аппарат, каким наделила вас природа и опыт, сродни
гениальному дарованию. Это правда, что вы различаете до девятисот оттенков
любого вкуса?..

- Девятьсот двадцать, - поправил я с должной скромностью. Теперь Слэу
интересовал меня чуть больше, чем в начале нашей встречи.
Расстегнув пиджак, он сунул большие пальцы за брючный ремень, как
ораторствующий политикан. Фи!
- Вы знаете, господин Тримл, - доверительно нагнулся он ко мне, - ваша
речь сделала для меня больше, чем все речи, которые я когда-либо слышал,
много больше - она нажала кнопку... - говорил он, тараща глаза и обдавая
меня запахом этого ужасного салата и риса с тушеными осьминогами. - Едва
ли не единственное, что нужно для ученого моего типа, - чтобы кто-то или
что-то нажало кнопку...
- Боюсь, что я не очень ясно представляю, о чем идет речь, -
неприступно сказал я, стараясь чуть отодвинуться в сторону.
Слэу непонимающе посмотрел на меня:
- А разве я не сказал вам?
Я пожал плечами.
- Это даже интереснее, - внезапно сказал он, махнув рукой. - Вы
разрешите мне пригласить вас к себе домой? Мне хотелось бы кое-что вам
показать...
У него был вид человека, которому можно поверить, но я все же
заколебался - любое доверие в наши дни должно иметь четкие границы.
- Это отнимет совсем немного времени, - настаивал он. - Для вас это
может оказаться очень интересно, а для меня это крайне важно!
В нерешительности я оглядел зал. Гости уже собрались тесными кучками,
обсуждая те дела, которые вершатся на подобных приемах. Мне пора было
уходить, и когда я увидел, что пьяный доктор Арто, увы, мой родственник,
сидевший пригорюнившись около эстрады, раскачиваясь, направляется в мою
сторону, то сказал Слэу:
- Хорошо. Я согласен.
Слэу просиял и хлопнул меня по плечу. Фи!
- У меня внизу машина, пойдемте скорее...
Увернувшись от проспиртованной туши доктора, которого мне в противном
случае пришлось бы везти домой, я пошел за Слэу.
Когда швейцар назвал в уоки-токи мою фамилию и подкатил мой "Астор", я
велел Бенвенуто ехать домой, а сам уселся в довольно потрепанный "Мормон"
профессора Слэу. Вряд ли ему было не по средствам нанять человекошофера:
видимо, некий культурный демократизм заставлял его обходиться автоматом.
Дом его был двухэтажным кошмаром, стилизованным под альпийскую хижину.
Внутри он выглядел несколько уютнее и элегантнее, и я даже почувствовал
нечто вроде симпатии к хозяину, когда увидел в старинном дубовом шкафу
английский столовый сервиз прекрасного серебра и очень тонкой работы.
Супница была просто чудо; изящной и строгой формы, с литыми подчерненными
медальонами по бокам. Но хозяин тут же разрушил очарование минуты.
Проследив мой взгляд, он ухмыльнулся и сказал:
- Проклятие для прислуги. Ее нужно поднимать вдвоем, если не втроем.
Причуды моей бывшей жены. Почти все в этом доме ее причуды...
Фи! Я тут же спросил его:
- Так о чем же вы хотели говорить со мной, господин Слэу?..
- Видите ли, господин Тримл, - ответил он, доставая из бара плебейского
вида графин с виски и пару стаканов, - сначала я попрошу вас... э-ээ...
отведать несколько блюд и сказать, насколько они соответствуют нормам
высокого кулинарного искусства...
Я не сдержал все же ядовитой реплики:
- Тогда вам не следует угощать меня этой водкой. Она обжигает вкусовые
сосочки, и после нее можно посчитать лакомством даже опилки!
Не уловив, очевидно, всей иронии, доктор Слэу тут же встал:
- Прошу извинения, но я оставлю вас на несколько минут. В доме никого
нет, так что все придется сделать мне самому.
Он стремительно удалился, и я не успел спросить, чего же конкретно он
ждет от меня.
Кто он такой? Кулинар-маньяк или маньяк-кулинар? Непохоже. Неумный
шутник? Не думаю. Он говорил совершенно серьезно, даже с извиняющейся
улыбкой. Соломенный вдовец, изнемогающий от одиночества?
Слэу вернулся, не дав мне прийти к какому-либо выводу. В руках он
держал поднос, накрытый сверху марлей. Я ужаснулся, но когда он откинул ее
и стали видны блюда, я ужаснулся еще больше.
Судя по виду, в первом было прекрасное свежее мясо, неумело и грубо
затушенное в винном соусе. Во втором дымился пивной суп с клецками,
морковью и горошком. И в нем, бог мой, в пивном супе, плавал лавровый
лист!.. Что лежало в третьей тарелке, я не видел - она была накрыта сверху
металлическим колпаком, - но среди запахов отчетливо различался аромат
горячего яблочного пирога, в котором в чудесной пропорции было смешано
нужное количество ванили, корицы, сахара и - замечательно - несколько
капель рома. Я восторженно обонял, и это благоухание помогло мне увидеть
теплое, пушистое, как тельце цыпленочка, бисквитное тесто, желеобразную,
разомлевшую в жару начинку...

Усевшись напротив, Слэу наблюдал за выражением моего лица. Затем решив,
что увертюра сыграна, он сделал рукой горделиво-приглашающий жест:
- Прошу вас, господин Тримл. Попробуйте, вот ложки, и скажите, что вы
об этом думаете.
Больше для приличия попробовал я весь этот натюрморт, не считая нужным
на сей раз скрывать выражение своего лица: я имел на это право. Мое первое
впечатление тут же подтвердилось. Мясо было неплохое, но совершенно
испорченный гарнир и дикарское приготовление... Пивной суп вполне годился
бы для непритязательного гастронома, но лавровый лист!
И только штрудель, восхитительный штрудель, штрудель по-венски, был
прекрасен, свеж и чист, как поцелуй ребенка. В нем не было ни одного
изъяна.
- И вы сами создали это? - несколько бестактно спросил я.
Доктор Слэу, вздохнув, улыбнулся и непонятно сказал:
- Вы и не представляете, как верны ваши слова...
Муза кулинарии внушила ему идею достать из бара бутылку сухого
мозельвейна. Не удержавшись, я просмаковал еще ломтиках, штрудель!
Хозяин же долил себе виски, сжал стакан в руке и принялся кружить по
обширной гостиной, то и дело спотыкаясь о ковер. В этом прекрасном доме он
казался совершенно чужим.
Он ходил и ходил, и вдруг из него прямо-таки хлынули слова.
- Знаете, господин Тримл, считается, что время ученых-одиночек прошло.
Верно - и неверно, как любая истина, которую пытаются утвердить в качестве
абсолютной. Есть мысли, гипотезы, идеи, стремления, способные вдохновить
человека настолько, что он обретает невероятную целеустремленность,
которая, в свою очередь, дает невероятные силы...
Теперь он был настолько мне приятен, что я согласен был выслушать все,
что бы он ни сказал. Огромные часы в футляре из резного дуба мягко и
басовито пробили одиннадцать.
Грустно покачав головой, Слэу сказал:
- Именно так они звонили в тот вечер, когда я наконец понял, чего хочу
от себя... Не помню, как и почему, но в тот раз я заехал на самую окраину
Цеховых Кварталов, к Печной Трубе.
"Брр-рр!" - я вздрогнул и налил себе еще мозельвейна.
- Среди этих... домов из жести, старых ящиков, будок из горбыля и
мешковины я петлял около часа и уже отчаялся выехать к реке, когда еще
машина отказала. Промучившись с ней полчаса, я наконец догадался взглянуть
на счетчик. Оказалось, что всего-навсего кончился бензин! Неподалеку стоял
фургон Департамента Трудовых Ресурсов, и шофер продал мне пять литров,
чтобы хватило докатить до бензоколонки. То, что я не спросил сдачу,
сделало его разговорчивым и доброжелательным, и он сказал мне, кивнув на
длинную очередь, стоявшую за его фургоном: "Во, гляньте! Тоже заправки
дожидаются!" Я часто видел в городе эти серебряные гиганты с красно-белой
эмблемой "ДТР", но никогда не интересовался, для чего они предназначены.
Видите ли, в них развозят еду и одежду в районы с низким жизненным
уровнем. Для многих это единственный источник существования от рождения до
смерти, которой не всегда приходится долго ждать, - пища омерзительна.
Шофер с кладбищенским юмором поведал мне, что среди этих "ГИ",
государственных иждивенцев, смертность от желудочно-кишечных заболеваний и
пищевых отравлений достигает сорока процентов...
Этому надо было положить конец.
- Простите, - перебил я с легкой досадой, - а зачем вы мне это
рассказываете? Я тоже не знал об этом и не желаю знать!
- Простите, господин Тримл, - упрямо сказал он, - но эти вещи знать
необходимо. Иначе вам будет нелегко понять...
Для сохранения душевного равновесия мне пришлось отведать еще ломтик
штруделя и выпить глоточек мозельвейна.
Слэу продолжал, устало погрузив лицо в ладони:
- Когда я вернулся домой, мне пришлось воспользоваться снотворным,
потому что уснуть я не мог. На меня неотвязно глядели серые лица, я видел
истощенных детей с кривыми ножками, вспоминал голодающих в Африке, Южной
Америке, на Ближнем Востоке, мимо которых прошел, отделавшись подачкой...
И на следующий день я вдруг вспомнил вашу речь, тогда, в Танжере. Вы
говорили о том, что уровень истинной культуры можно распознать только по
отношению к еде, не так ли?
- Не совсем так. Я говорил, что избыточность и грубость еды есть
признак недостаточной духовной культуры нации, на каком бы этапе развития
материальной культуры она ни находилась.
- Да, вот именно, - кивнул он и замолчал, съежившись в кресле напротив
меня.
Через несколько секунд он снова поднял глаза. Красные, отчаянные и
горестные, они так не вязались с его респектабельным видом!
- Но о какой культуре, духовной ли, материальной, может идти речь, если
человек просто подыхает с голоду, если он вынужден жевать отбросы, траву,
а в двухстах метрах от него магазины ломятся от жратвы? - пронзительно
выкрикнул он, ударив кулаком по столу. Фи!..

- И тогда, - продолжал он уже спокойнее, - я начал работу, которая
потребовала четырех лет жизни и половины моего состояния, а могла забрать
все...
Он вдруг начал рыться в карманах, нашел футляр с ключами и выбрал один
- причудливое бронзовое кольцо, массивный стальной стержень со сложной
бородкой. Поднявшись, он пошел к шкафу с сервизом.
Я не старался подсматривать, но все, что он делал, отражалось в темном
экране огромного стереона, стоявшего передо мной.
На панелях шкафа была тонкая резьба из стилизованных цветов. Нажав
левой рукой на лепесток деревянного тюльпана, он вставил правой ключ в
сердцевину огромного георгина в центре орнамента и повернул его три раза
вправо и один раз влево.
Черный дубовый шкаф, полный металла и фарфора, вещь неподъемной
тяжести, обернулся вокруг оси легко и точно, как балерина. И на меня
ощутимо задуло холодным ветерком.
- Это готическое подземелье, - сказал Слэу, посмеиваясь, - досталось
мне в наследство от прежнего владельца. В этом бывшем бомбоубежище есть
вентиляция, вода, освещение и некоторая меблировка. Все это мне весьма
пригодилось, когда я покинул университет...
Не знаю почему, но я не испугался даже тогда. Видимо, потому, что Слэу
- как я сейчас понимаю, большая редкость в наше время - с доверием
относился к любому человеку, особенно в начале знакомства. Он уже считал
меня давним другом... И если я рисковал, то не больше, чем в Японии, когда
меня угощали сасими из рыбы, которая иногда оказывается смертельно
ядовитой. Только смельчака вознаграждало нежнейшее мясо.
Спускаясь вслед за хозяином по винтовой лестнице, я испытывал то же
самое ощущение.
Но там меня ждало невыразимо скучное зрелище. Толстые полки,
заставленные уродливой лабораторной посудой и банками с химикалиями,
какая-то аппаратура, штативы, циферблаты, стрелки, змеевики, провода...
Подземелье было достаточно просторным, а всего этого было так много, что я
сперва не заметил "Фелисити", стоявшую подле вытяжного шкафа, и целую
полку справочников.
Но моя уверенность была непоколебима; даже на "Фелисити", прекрасной
электронной плите с блоком автоматического и ручного управления, набором
программ и памятью, нельзя было создать такой шедевр, какой я вкушал
минуту назад. Для этого, кроме первоклассных исходных материалов и
высокого мастерства, необходимо было то отношение к кулинарии, которым
наделен я. А справочники... Рецептов гениальности там нет.
- Первое время она была мне помощницей, - сказал Слэу, ласково
похлопывая "Фелисити" по корпусу. - Мои лаборанты наверху были уверены,
что я слегка помешан на почве гастрономии, но исправно пожирали все, что
она делала...
С дружеской фамильярностью он взял меня за локоть:
- Скажите, дорогой Тримл, вы в самом деле уверены, что съели, то есть
попробовали, неплохой обед?
- А что же еще? - саркастически спросил я. В подвале было прохладно,
пронзительно пахло чем-то кислым, и мне хотелось поскорее уйти. Я не
понимал, зачем он приволок меня сюда.
- Дело в том, что теперь я несколько более уверен в успехе своей
работы, - довольно сказал он, глядя на плиту, - если даже вы ничего не
заметили.
- А что я, по-вашему, должен был заметить? - насторожившись, спросил я.
- За двадцать четыре часа я могу изготовить сто сорок таких обедов из
пятидесяти трех разнообразных блюд, - так же довольно сказал Слэу. - Для
этого мне нужно только от полутора до двух тонн городского мусора без
металлических и стеклянных включении, или восемь тонн древесных отходов,
или... Ну, а общем, это уже детали. Гораздо важнее другое - что я провожу
этот синтез не в громоздких реакторах, а в сравнительно компактной
установке, и не через двести прогнозированных лет, а сейчас, сию минуту,
ту самую минуту, когда на земле умирает от голода два человека!..
Я почти не сознавал, о чем он говорит. Это был удар.
Если в "Марокко" узнают, что я, Леонард Тримл, вкушал синтетическую
пищу!.. Боже мой!.. Весь клуб отвернется от меня. И что самое ужасное, в
том числе три моих лучших друга, с которыми меня спаяла общая, давняя и
чистая страсть. Они не простят мне осквернения наших идеалов! А когда
писаки пронюхают, что мне не удалось отличить лжепищу от истинной, да еще
раструбят об этом в своих мерзких газетах, можно будет умереть. Больше мне
ничего не останется...
А Слэу, этот мошенник, этот подлец, хлопал меня по плечу своей
ошпаренной кислотами лапой и разглагольствовал вовсю:
- Конечно это было трудно, и сейчас полно крепких задачек, но главное
достигнуто, а те я добью, будьте уверены, вот запущу машинку на полный ход
- вы представьте, сколько проблем будет сразу решено, а чтоб эти чинуши
немного пошевелились, завтра же созову пресс-конференцию - в свое время
газетчиков очень заинтересовало, почему нобелевский лауреат оставил
кафедру, - когда покажу им, почему, они взовьются, обе всем я, конечно, не
расскажу...

- Постойте! - жалко вскрикнул я, не желая расставаться с последней
иллюзией. - Неужели даже штрудель, великолепный, нежный и прекрасный
штрудель, был всего лишь подделкой?..
Слэу засмеялся. О, как я ненавидел его в эту минуту!
- Мой бедный Тримл, - протянул он с отвратительной фамильярностью, - я
понимаю, вам грустно, хоть вы и удивлены. И да, и нет! В нем есть еще
некоторые примеси, которых нет в природных материалах, но они безвредны и
обнаруживаются только лабораторным путем. Вот пойдемте-ка со мной...
В полной уверенности, что я покорно следую за ним, он энергично
помчался к "Фелисити". Когда он снял переднюю стенку, я увидел, что вместо
пульта управления и диска набора программ под ней было грубо и поспешно
смонтировано что-то хаотичное, незнакомое и дико сложное.
И это надругательство над беззащитным и полезным аппаратом переполнило
чашу моего терпения.
Меж тем Слэу отворил выкрашенный синей краской люк, расположенный слева
от машины. Справа от нее был такой же люк, но замазанный красным суриком.
Сняв пиджак, он защелкал переключателями. За стеной, в которую была
вделана бедная "Фелисити", возникло ровное густое гудение.
Взяв совковую лопату, Слэу открыл дощатый ларь и принялся с ухватками
заправского кочегара швырять в синий люк... опилки! Лопату за лопатой! С
него капал пот, но он все время говорил:
- Тут одна из... главных загвоздок... по части механики... Уфф! Ну
ничего, при поточном процессе наладим конвейеры...
Гудение стало тише... За стеной возник лязг и жужжание, потом раздался
звонок, на панели вспыхнула красная лампочка, и Слэу проворно бросился к
красному люку, схватив поднос.
Люк поднялся вверх, скрипнув петлями, но я уже не мог смотреть.
Раздались мягкие удары и новый скрип и лязг. По запаху я догадался, что
это штрудели.
Но теперь их аромат казался мне тошнотворным.
- Вы можете попробовать любой! - торжественно провозгласил Слэу. -
Ручаюсь, что не отличите от того, который вы уже...
- Нет-нет, - поспешно забормотал я. - Это потрясающе, но я... Мне
что-то плохо...
Посерьезнев, Слэу взял меня под руку и повел к лестнице:
- Не волнуйтесь, дорогой Тримл, вас, наверное, сморило в подвале.
Требуется некоторая привычка, чтобы долго пробыть здесь.
Наверху в гостиной он усадил меня в кресло, налил мне бокал и вытащил
откуда-то флакон таблеток "Гип-Гип".
Когда мне стало лучше, я сел прямее и сказал:
- Доктор Слэу, но это же преступление.
Кажется, он не поверил своим ушам. Мотнув головой, будто его ударили по
щеке, он сдавленно спросил:
- Преступление, сказали вы?..
- Да, преступление, - непоколебимо подтвердил я, глядя ему прямо в
глаза. - Вы навсегда закрываете человеку один из путей к совершенствованию
- возможность стать над грубой сытостью и радоваться тому прекрасному, что
можно извлечь из примитивного процесса насыщения, возвеличить свой дух. Вы
уничтожаете искусство, заменяя его штамповкой!..
Он выслушал меня до конца, и когда я остановился, чтобы освежить
пересохший от гнева рот глотком вина, спросил:
- Господин Тримл, это правда, что с прошлого месяца вы стали одним из
Сотни?..
- Какое это имеет значение? - холодно спросил я.
- Большое, - так же холодно ответил он и усмехнулся. - В Сотню входят
семейства, насчитывающие одиннадцать поколений бизнесменов, ведущие свой
род от первопоселенцев и обладающие состоянием не меньше трех миллионов.
Вы никогда не голодали, Тримл, разве что в лечебных целях. Я вырос в
семье, где было семеро детей и не было отца. Первый раз я наелся досыта в
пятнадцать лет.
Я попытался перебить его, но он удержал меня резким, повелительным
жестом:
- Вы маскируете свое стремление к постоянной сытости, Тримл. Вы рядите
его под любовь к искусству!..
Он вскочил, не в силах больше оставаться на месте, и подошел к окну, за
которым клубилась ночь.
- Боже, - сказал он с неожиданной тоской, - почему всегда было и есть
столько людей, которые живут, только чтоб жрать, спать, надевать на себя
тряпки? Неужели это испытание, призванное отсеивать тех, кто не сможет
всем этим пожертвовать? Нет, я поломаю...
Откуда у меня взялись силы и почему я поступил именно так - не знаю.
Но это я взлетел с кресла, схватил за ручки серебряную супницу,
взметнул ее и с незнакомой силой обрушил на залысый, ненавистный
затылок...
При всей моей хрупкости я выгляжу внешне крепким и румяным - это такое
же следствие моего увлечения, как ожоги от паяльника на руках
радиолюбителей; и я не понимаю, как мне удалось стащить его вниз, по
лестнице, поднять и сунуть в синий люк, в гудение и звякание.

Пока я стоял, пытаясь отдышаться, и вытирал руки носовым платком,
знакомо взвизгнул звонок, сверкнула красная вспышка, и из люка, рассыпаясь
на бетонном полу, один за другим повалились яблочные пироги.
В последнем торчал ключ. Красивое бронзовое кольцо на стальном стержне
с причудливой бородкой.
На улице я почти сразу увидел автомат для вызова роботакси. Когда
машина подъехала, набрал шифр своего квартала, растянулся на сиденье и
устало закрыл глаза.
Есть вещи, о которых здравомыслящий человек никогда не пожалеет, даже
если они дорого ему стоили.
Я никогда не пожалею о докторе Слэу, но штрудель! Прекрасный,
сладостный, упоительный штрудель!..

Закладка в соц.сетях