Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ную. Видный ученый, который входил в состав комиссии, заявлял
без обиняков, что появление на свет Н-ских гомункулусов (это слово он взял
в кавычки) относится к разряду невероятных событий, самоорганизация тут ни
при чем, а невежественные спекуляции на эту тему открывают доступ в науку
лжеученым с их теорийками. В конце статьи, надо полагать, в полемическом
задоре автор позволил себе аргумент, вряд ли уместный в молодежной газете:
дескать, существует и другой способ продолжения рода, хорошо себя
зарекомендовавший, каковой способ автор и рекомендует читателям.
Через несколько дней та же газета напечатала отклик на статью ученого,
выдержанный в спокойном умиротворяющем тоне. Конечно, не надо раздувать
сенсацию и законы природы незыблемы, но ведь событие на Н-ском комбинате
зафиксировано как научный и производственный факт. Значит, что-то да было,
и к этому следует отнестись с вниманием, чтобы не выплеснуть вместе с
водой и ребенка. Так и было написано - ребенка.
Однако аргумент о старом способе продолжения рода оказался сильнее. Он
не объяснял фактов, но вызывал смех. Михины тоже смеялись. А неделю спустя
Эдуард Саввич потихоньку, никому не докладывая, принес домой два свертка.
В одном был Максимка, в другом Оленька.
Сенсация еще какое-то время слабо тлела, а потом заглохла, забылась.
Других дел нет, что ли?
Комбинат пустил новый цех биологически активных; узел смешения закупили
по импорту, там все было хорошо выкрашено и герметично, конденсата на полу
и быть не могло, а оксонитродициклопентадион выходил из аппарата под таким
давлением, какое не выдержать ни одному гомункулусу. Михин обошел аппарат
со всех сторон, пощупал с уважением и вернулся к себе. И очень вовремя,
потому что концентрация опять начала скакать.
Вскоре после этого генерального взяли в министерство. А новым
генеральным, к общему удивлению, назначили Полещука.
Теперь он не появляется на людях в подтяжках, а натягивает поверх них
жилет. Несколько раз он принимал аппаратчика Михина. О чем они говорили,
мы не знаем, и в нашем рассказе это самый серьезный пробел. Никаких данных
с комбината больше не поступало, хотя семья Михиных потихоньку росла.
Людмила уезжала на все лето к матери, а когда возвращалась, сообщала
знакомым о прибавлении семейства. И никто толком не знал, то ли Михин
нашел очередного младенца, то ли родила его Людмила обычным способом.
Вот, собственно, и все о большой семье Михиных, живущей ныне в
пятикомнатной квартире. И той, если по-честному, не хватает, потому что
Эдуард Саввич нет-нет да и принесет из цеха пищащий сверточек. Правда, все
реже и реже, потому что в старом цехе оборудование износилось. Да и Михин
поостыл. Возраст все же, детей надо ставить на ноги, квартиру в порядок
привести и на садовом участке работы сверх головы. Но что-то тревожит
Эдуарда Саввича. Вот уйдет он на пенсию, и делу конец. То есть
оксонитродициклопентадион и без него, Михина, выпускать будут, а
эксперимент...
Прислали Эдуарду Саввичу нового помощника. Совсем молодой, но толковый,
хватает все на лету. Михин долго колебался, прежде чем решил показать
парню, как вывести процесс на тот редкостный режим, при котором происходят
известные нам события. Помощник слушал внимательно, не перебивал. Помолчал
и сказал Михину:
- По регламенту, Саввич, все сделаю, а на остальное времени нет. Я в
вечерний техникум поступил, и жена у меня на сносях.
Огорчился Эдуард Саввич, но виду не подал. Оставил помощника у пульта,
а сам по старой привычке пошел в курилку, разминая на ходу воображаемую
папиросу.
В курилке обсуждались заводские новости.
- В том месяце, Полещук говорил, цех на реконструкцию поставят, а нас -
кого куда.
Михин мысленно затянулся покрепче, поперхнулся, закашлялся, и слезы
выступили у него на глазах.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
В который раз про любовь
-----------------------------------------------------------------------
Журнал "Химия и жизнь".
OCR & spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
Вряд ли мои нынешние сослуживцы поверят, что в студенчестве всем прочим
занятиям я предпочитал футбол. Играя в институтской сборной правого
защитника и огражденный этим высоким званием от происков декана, я мог
позволить себе пропускать все что угодно, - разумеется, кроме экзаменов.
Но лекции в Большой северной аудитории я все же не пропускал.
Большая северная, или, на студенческом языке, БАС, - единственное, что
осталось от старого Технологического после бесконечных перестроек.
Амфитеатр мест на двести так круто падал к старомодной кафедре, что с
верхнего ряда видна была лишь профессорская макушка. Тяжелые скамьи из
натурального дерева, отполированные джинсами многих поколений, стали
глянцевыми; если удавалось разбежаться в узком проходе и с размаху
плюхнуться на зеркальную доску, можно было проехать метр-другой, честное
слово. А еще тут были откидные пюпитры, на которых, люди сказывают,
студенты раскладывали свои тетрадки и записывали лекции. На одном из них,
заляпанном чернилами, вырезано было сердце со стрелой, и трогательная
надпись гласила: "Соня и Тихон сидели зде...". Где вы теперь, красавица
Соня, и кто спугнул помешанного от счастья Тихона?
Здесь сиживал порой и я... Когда читал свой курс легендарный Семен
Григорьевич Книжник, академик, лауреат, почетный член и прочая, мои
тренеры могли спокойно пить чай.
В тот день я немного опоздал и, проникнув в БАС через верхний вход,
незаметно пробрался к месту, некогда служившему прибежищем Соне и Тихону.
В кармане у меня был видеомагнитофон, в сердце - решимость записать хоть
что-нибудь, чтобы потом не одалживать перед экзаменом конспект-кассету.
В лекцию я включился на полуслове: "...концентрацию внимания
технолога-оператора. Чтобы диспергировать компоненты загружаемой шихты,
необходимо держать в поле внутреннего зрения каждую частицу, движение
которой в общем виде описывается формулой..."
Семен Григорьевич сошел с кафедры и, вытянув шею, словно собирался
протаранить доску, стал быстро писать латинские и греческие буквы. Он
всегда так ходил - челюсть вперед, шея напряжена, взгляд устремлен в одну
точку. Сказывалась привычка к волевому напряжению: прежде чем стать
академиком, Книжник лет тридцать проработал на производстве - перемешивал
растворы, разгонял смеси, удерживал плазму, сверлил алмазы. Тогда
специалистов нашего профиля нигде еще не готовили, и, хотя
технологи-волевики уже вовсю работали на заводах, директора держали их на
свой страх и риск, оформляя то снабженцами, то воспитателями в общежития,
и лишь целомудренные академические журналы время от времени печатали
статьи, вежливо обличавшие телекинез как лженауку.
По правде говоря, свой курс академик читал не бог весть как. Зато,
увлекшись, он прямо на лекции мог сотворить нечто из ряда вон. Однажды он
битых полтора часа бубнил про охлаждение газов в больших объемах,
аудитория погрузилась в дремоту, и тогда он решил взбодрить нас. У меня
мороз пробежал по коже. Изо ртов повалил пар, стены заиндевели. Итог
оказался грустным для обеих сторон: половина потока схватила насморк, а
Книжник, хоть и академик, писал объяснительную ректору.
На сей раз лекция была о перемешивании, и вряд ли Книжник для
наглядности стал бы перекидывать нас с места на место. А посему, доверив
учебную процедуру магнитофону, я принялся вертеть головой в надежде найти
себе занятие повеселее. И тут я впервые увидел Клавдию.
Она сидела тремя рядами ниже и чуть правее, устремив взор на доску. Она
выглядела так, будто... (Вычеркиваю несколько строк: не могу вразумительно
объяснить, как она выглядела.) Есть люди, которые знакомятся легко, но я
не из их числа. Движимый не разумом, а чувством, я вырубил магнитофон,
выхватил крошечную кассетку и, не прицеливаясь, бросил.
Коробок вычертил в воздухе замысловатую кривую и опустился на плечо
старосты нашей группы Лены Бываловой по кличке Ферзь. Она обернулась и
застигла меня в позе дискобола. Смерила взглядом из-под очков, крутанула
пухлым пальцем у виска и снова впилась глазами в Книжника.
Шанс был упущен, метательные снаряды кончились. Но я уже не мог
остановиться.
Метрах в трех над кафедрой нависала массивная стальная балка, к которой
иногда цепляли экран, хотя она, похоже, выдержала бы и слона. На эту балку
я и уставился. Несколько дней тому назад мы закончили лабораторный
практикум по механическим процессам, и кое-что у меня выходило не так уж
плохо. Я сконцентрировал внимание на балке, напрягся, как рекомендовали
учебные пособия. Железяка вроде бы стала изгибаться. Я поднатужился и
вывязал на конце балки не очень ровный, но тугой узелок. В аудитории
захихикали.
Книжник договорил до конца все придаточные предложения, возвел
печальные очи к потолку и безошибочно перевел взгляд на меня.
- Юноша, - сказал он без всякого выражения, - до вас эту акцию
совершали здесь не менее сотни раз, с большим или меньшим успехом. Ваш
узел недурен, но не из лучших.
Все обернулись ко мне. И она тоже!
- А теперь, - закончил Семен Григорьевич, - докажите нам, что вы
чему-то уже научились, и восстановите статус-кво. Не сочтите за труд.
Я послушно поднялся со скамьи и принялся развязывать узел, но краем
глаза видел, что она глядит в мою сторону. Это вконец выбило меня из
колеи. Железо скрипело и дергалось, осыпая кафедру ржавой пылью. Кругом
все смеялись, но она - это точно - смотрела на меня серьезно.
- По всей вероятности, молодой человек, - изрек Книжник, - вы уже
овладели искусством ломать. Выразим надежду, что со временем научитесь и
созидать. Позвольте мне довершить вами начатое.
Он задрал голову к потолку, и в то же мгновение балка, не издав ни
звука, распрямилась и застыла. Это был класс.
После звонка я вылетел из аудитории, чтобы не встречаться со
свидетелями своего позора, и мчал, заметая следы, заячьими петлями по
бесконечным коридорам и переходам Технологического. Минут через пять я
остановился в самом дальнем закоулке, куда, по моим расчетам, никто из
почитателей Книжника забрести так скоро не мог.
Я ошибся. Медленно и неслышно навстречу шла она...
Наши отношения складывались безоблачно. Мы вместе обедали, гуляли и
ходили в кино; студенческое сообщество признало нас неразлучной парой, и
никто не занимал место рядом с Клавдией за лабораторным столом. Днем мы
расставались не более чем на два часа: я, напялив бутсы, вытаптывал
футбольный газон, а Клава тем временем сражалась в трехмерные шахматы -
тут я ей не мог составить компанию.
На факультет промышленного телекинеза Клавдия перевелась совсем
недавно, и это казалось чудачеством: к нам особенно не рвались. Вот
раньше, когда трансцендентная технология рисовалась в романтической дымке,
конкурсы, говорят, были фантастические; но потом дымка развеялась,
спецпитание и прочие льготы для воловиков отменили, и теперь конкурс почти
так же скромен, как в театральном училище. Лично я забрел на
телекинетический по чистой случайности, не разобравшись в названии; к тому
же факультетскому спортклубу требовался правый защитник. Клава же уверяла,
что нашла наконец свое призвание, и в корректных терминах кляла декана,
который долго тянул с переводом: с такой фигурой, говорил он, незачем
восемь лет тянуть лямку, чтобы потом выйти замуж и работать на полставки в
конторе по передвижке мебели. Он был кругом неправ, за одним исключением -
я имею в виду фигуру.
Во всем и всюду следуя за Клавдией, я вскоре понял, что такой образ
жизни устраивает меня до конца дней, и выкинул из комнаты шведскую стенку,
чтобы освободить место для трельяжа; а Клавдия купила в комиссионке
двухконфорочную плитку на быстрых нейтронах и объявила, что впредь мы
будем обедать только дома. Она, должен сказать, вообще очень практичная.
Как-то вечерком мы сидели у этой самой плитки в ожидании чая и утрясали
список приглашаемых на торжественный ужин; я пребывал в лучезарном
настроении и не сразу заметил, что она чем-то опечалена. Может быть,
скудостью стола?
- Нет, - сказала она сухо. - Ты, наверное, слышал, что свадьба бывает
один раз в жизни. И по этому случаю порядочные люди дарят друг другу
кольца. Вот так.
Про обручальные кольца речи прежде не было. Все мы серьезно относимся к
брачному ритуалу, но не настолько же! Пока заваривался чай, я пытался
уговорить Клавдию на платину, иридий, осмий... что там еще? Но она
уперлась - и ни в какую. Пусть будет как у мамы и бабушки. Подавай ей
золото.
На утреннюю лекцию Клавдия не пришла, и я, растеряв новоприобретенное
прилежание, помчался к ней. В комнате все было вверх дном, кровать не
застелена, занавески содраны, как перед большой уборкой, а на столе лежала
огромная менделеевская таблица. Я подошел поближе; на клетке с символом Au
лежали два колечка для занавесок.
- Помолчи минуту, - умоляюще сказала Клавдия и, отстранив меня, встала
коленями на стул. Странным остановившимся взглядом смотрела она сквозь
колечки, сквозь таблицу и скатерть, так что я даже заглянул под стол.
Вдруг я увидел, что по колечкам бегут, словно блики, мелкие частые волны.
Покачиваясь, кольца медленно отделились от бумаги и воспарили над
латинскими буквами, излучая слабый зеленый свет. Затем свечение угасло,
кольца съежились, вспыхнули напоследок и, тихо звякнув, опустились на
стол.
В клетке с номером 79 лежали небольшие, бочоночком, кольца из желтого
металла.
Клавдия схватила одно из них и надела, еще теплое, мне на безымянный
палец.
- Спасибо, моя хорошая, - пробормотал я и поцеловал ее. - Книжнику
такое и не снилось.
- У порядочных людей свадьба бывает раз в жизни, - ответила Клавдия.
Она вытолкала меня за дверь, заявив, что устала и намерена спать до
вечера, а я побрел в институт. Честно погоняв мяч, зашел к приятелю на
кафедру металловедения и попросил сунуть колечко в какой-нибудь прибор.
Минуту спустя он вернулся и равнодушно сообщил, что металл - золото,
такая-то проба; а в чем дело? "Да так", - сказал я.
До вечера оставалась уйма времени, и я поднялся на третий этаж, где
обычно заседали за своими кубами трехмерношахматные девы. Должно быть,
меня тянуло к людям из Клавиного окружения.
Величественная Лена Бывалова разыгрывала сама с собой заумные дебюты.
- Могу дать тебе три ладьи фору, - предложила она, - сыграем?
Она не допускала мысли, что избранник ее подруги может быть равнодушен
к шахматам.
Я молча уселся, включил подсвет - и добрых полтора часа самоотверженно
отстаивал честь мужского мышления, стараясь дотянуть партию до почетной
ничьей. На дворе уже стемнело.
Клава встретила меня сурово. Оказывается, она давно уже проснулась. Я
стал было рассказывать про анализ, про партию с Ферзем... Она слушала,
поджав губы и не глядя на меня.
- М-да, - проговорила она. - Странно. Я чувствую себя отвратительно, из
рук все валится, а ты весело проводишь время. Я делала золотое кольцо, а
не оловянное, это ясно и без твоих дурацких приборов. В шахматы ты играть
не умеешь, это еще яснее. Тебе со мною скучно, и ты ищешь, где бы
развлечься. Кажется, уже нашел, поздравляю.
Это было несправедливо. И я попытался что-то объяснить. Лучше бы
промолчал.
- Он еще оправдывается! Два часа сидел с кем-то, да еще растрезвонил о
кольцах.
Тогда и я вскипел:
- Не хочу больше слышать о Бываловой. И о кольцах слышать не хочу -
пропади они пропадом...
И дернуло же меня.
- Слышать не хочешь? - ледяным тоном переспросила Клавдия. - Ну что ж.
Как вам будет угодно. Давай сюда кольцо.
Уже раскаиваясь, но еще не понимая, я снял с пальца золотое кольцо.
Клавдия положила его на ладонь, рядом положила второе. Потом размахнулась
и вышвырнула в открытое окно.
Я бросился к подоконнику и тупо смотрел в темноту. Слушал, как она
плачет.
Мы помирились через полчаса. Остаток вечера и все следующее утро я
ползал на коленях под окнами. Кольца как сквозь землю провалились. А
Клавдия до самого дня свадьбы просидела над таблицей Менделеева и двумя
ржавыми колечками. Иногда они вздрагивали, иногда начинали светиться, но
золотыми так и не стали.
А потом была свадьба, и гостей набилось вдвое больше, чем мы насчитали,
фруктов на столе не было - деньгами мы не разжились, и было хорошо, и
Ферзь со своей командой резала свеклу для винегрета. Мы никому не сказали
о том почти неправдоподобном утре, когда, излучая сиянье, сомнительной
чистоты железо превратилось в чистое золото. Только нашим детям. Но они,
кажется, не очень-то поверили.
Детей у нас двое - сын и дочь. Сын неплох в отборе мяча, но, пожалуй,
резкости ему не хватает, да и рывок слабоват; а дочка, само собой,
пропадает в шахматном клубе. Клава иногда ходит с ней играть партию-другую
для развлечения, а я вот футбол забросил. Служу начальником ирригационной
конторы. Работа больше кабинетная, но если надо перебросить полноводную
реку или проложить магистральный канал, то выезжаю на место и прикладываю
руки. Само собой, любую балку могу развязать не моргнув глазом, да все
подходящего случая нет...
Клава моя по-прежнему вся в науке. Они там без конца превращают одни
элементы в другие и синтезируют совсем новые. Дело, конечно, камерное,
женское рукоделие, так сказать, но за открытие не то 278-го, не то 287-го
Клавдии дали премию и собираются назвать элемент ее именем - по радио
говорили.
Последнее время к дочке зачастил парень - вместе занимаются. Парень как
будто неглупый, но не слишком ли они молоды?
На днях захожу к ней - она одна, колени на стуле, локти на столе,
что-то бормочет. Прислушался:
- Двадцать нейтронов отсюда, протоны туда, эс-оболочку достроили...
Я сначала решил, что девочка готовится к зачету. А потом гляжу - на
таблице, в клеточке с номером семьдесят девять, - два железных колечка.
Кого они пригласят к свадебному ужину и кто будет резать свеклу, меня
не касается. Но о фруктах я позабочусь: детям нужны витамины.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Вегетарианец
-----------------------------------------------------------------------
Журнал "Химия и жизнь", 1971, N 2.
OCR & spellcheck by HarryFan, 9 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
До сих пор не могу себе простить, что взял его в экспедицию. А с другой
стороны, откуда было знать, чем это кончится. Почему я должен был
отказать? Дело он свое знает, здоров, как бык с марсианской фермы, -
двести фунтов нервов мышц и сухожилий. Мы как-то ночью пальнули у него над
ухом атомным шлямбуром. Он только голову приподнял и буркнул: "Убавьте
звук у телевизора. Нельзя же всю ночь...".
Всем он был хорош, да только слишком уж правильный. Пуговицы на
скафандре всегда надраены, зубы чистил по инструкции мятной пастой три
раза в день и радиобудку больше трех минут не занимал, даже если с женой
разговаривал.
Мы стали над ним подшучивать уже на третий месяц полета. К тому времени
все так обросли, что могли бороды, как шарфы, обматывать вокруг шеи. А он
каждый день брился. Слыхано ли, в тысяче парсеков от ближайшего линейного
ревизора бриться!
Первый звонок был, когда сели на планетку... ну, как ее... В малой
лоции сразу после портрета Птолемея идет. Живут на той планете граждане -
с виду точь-в-точь коровы. А в остальном люди как люди: телебашня есть,
считают по десятичной системе.
Как он их увидел, так начисто перестал мясо есть. Ни говядину, ни
баранину, ни даже свинину. Не могу, говорит, пожирать существа, которые
при благоприятных условиях могут стать разумными. И вы, каннибалы, мне
противны.
Перешел он на лук, спаржу, артишоки. Мы спорить не стали, нам больше
тушенки. В дальнем космосе с людьми и не такое случается.
С этого и началось. Потом сели мы на астероид. Лес дремучий, трава по
пояс и Ни живой души. Только собрались улетать, получаем сообщение: "Добро
пожаловать на наш гостеприимный астероид! Таможенный досмотр можете пройти
на опушке". Нашлись живые души: оказалось, что тамошние кустики да
цветочки соображают не хуже нашего. Побеседовали мы с ними в порядке
культурного обмена и улетели. А он после этого трое суток ничего в рот не
брал. На четвертые перестроил весь свой обмен веществ на силикатный лад.
Стал из пожарного ящика себе на завтрак и ужин песок таскать, а на обед
подогревал миску жидкого стекла и крошил туда кафельную плитку из ванны.
Мы над ним посмеивались, но в глаза ничего не говорили. Убеждения - дело
личное...
Дальше - больше. Новая стоянка чуть не стоила ему жизни. Только мы люки
отдраили, видим: бежит к нам маленькая базальтовая собачка и тащит на
поводке своего хозяина. А он такой силикатный - насквозь светится. Словом,
и с кремнием для него тоже было все кончено.
Заглянул я в его каюту. Сидит в уголке осунувшийся, а в глазах -
металл. В руках гидрозатвор держит, клапан отворачивает. Добрался до
ртути, вылил ее в миску, накрошил туда алюминиевой фольги, а потом высыпал
целую пригоршню гаек.
"Что ты делаешь?" - говорю.
"Тюрю..." - отвечает.
Пришлось нам его рацион ограничить второстепенными запчастями, иначе он
рано или поздно и до обшивки бы добрался. Бриться он перестал, оброс
медным волосом, телевизор не смотрит, в радиорубку ни ногой. Обручальное
кольцо съел - нет, говорит, возврата к старой жизни.
На обратном пути, уже в нашей Галактике, заскочили, благо время было,
еще на одну планету, где до нас с Земли никто не бывал, Встретили нас с
флягами и транспарантами, речи говорили. А нам не до речей было: мы сразу
заметили, что местные парни все как один - из нержавейки.
После приземления я его больше не видел. Говорят, он теперь смотрителем
на сухумском циклотроне. Каждый день выносит по авоське с радиоактивными
отходами, на завтрак и ужин. Обедает на службе.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Начинают и выигрывают...
-----------------------------------------------------------------------
Сборник "НФ-18".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
Откажись он сразу от этого турнира, сидел бы сейчас на даче в Удельной
и писал книжку о каталонском начале, а то просто двигал по доске
старенькие фигурки с проплешинами на лаке. Кипел бы чайник на
электроплитке, зашел бы сосед в сандалиях на босу ногу за луковицей для
шашлыка, и Лев Борисович долго шарил бы в бельевой корзине, алюминиевом
бидоне и по обувным коробкам...
Международный гроссмейстер Лев Борисович Левицкий ехал по проспекту в
прицепном вагоне ростовской пневматички в Центральный игорный дом.
На углу Газетного вагон слегка тряхнуло, послышалось противное шипение,
и поезд приземлился. Мимо окна пробежал водитель с разводным ключом,
раздались шаги на крыше, и свет погас. Лев Борисович с тоской подумал о
несостоявшемся ужине в уютной гроссмейстерской столовой и попытался
разглядеть циферблат часов.
Одно к одному. И полтора очка из четырех, и дождь на дворе, и поужинать
теперь не успеешь, и сквозняк в номере. Хватит с него. Больше никаких
открытых турниров. Пусть с этими машинами играют коротковолосые
вундеркинды из математической школы. Вспыхнул свет, промокший водитель
пробежал к головному вагону, и за окном снова замелькали дома. Все равно
опоздал. Ничего, она подождет. А почему она? Эти многомудрые юнцы за глаза
называют машины машками. Ну ладно, она - так она.
После добротной ничьей с пожилым сенегальцем он подарил партию "ей" -
серенькой машинке с трудновыговариваемым цейлонским именем. А сейчас в
Большом зале игорного дома под тикание пущенных часов, его ждет, елозя от
нетерпения, гениальная эмалированная "Березань".
Левицкий торопливо прошел по сцене к единственному свободному месту.
Чтобы скоротать время, Березань драила зажатой в манипуляторе фланелькой
никелированную отделку. Лев Борисович засунул в рукава непомерно
вылезавшие манжеты, бросил завистливый взгляд на безупречную стальную
манжету манипулятора, двинул пешку и переключил часы.
1. с4. Kf6.
2. Kf3...
Пошарив по карманам, Лев Борисович вытащил мятую красную пачку
"Хороших" и закурил. Вообще-то машинам на дым было наплевать, но
гроссмейстер по природной деликатности своей задрал подбородок и пустил
дым тонкой струей вверх, к вентиляторам. Железная лапа Березани потянулась
к пешке "g", и вдоль лапы по доске поплыл голубой дым. Левицкий еще раз
глубоко затянулся и с силой выдохнул вверх. А дым снова свернул к доске,
прополз между фигурами и растворился в Березани.
2... g6.
Там, где вчера еще красовалась эмблема Березанского спортклуба - лихая
штампованная роспись, торчали вывороченные резиновые губы, прикрытые
мягкой сеточкой. Губы слегка шевелились, втягивая табачный дым.
3. g3...
- Курит! - вырвалось у Левицкого.
- Отнюдь, батенька, отнюдь. Принюхиваемся. Сообразно вашим давешним
рекомендациям.
3... Cg7.
4. Cg2.
Это было позавчера. Когда Левицкий подошел к демонстрационной доске,
возле которой трое корреспондентов с наивной прозорливостью просматривали
варианты ничейной партии из п
...Закладка в соц.сетях
