Жанр: Научная фантастика
Рассказы
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Рассказы
В который раз про любовь
Вегетарианец
Начинают и выигрывают...
Не может быть
Пора - не пора
Семейная хроника аппаратчика Минина
Хоккей
Что-то стало холодать...
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Семейная хроника аппаратчика Минина
Журнал "Химия и жизнь".
OCR & spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
История, которую мы собираемся рассказать, тянется так долго, что к ней
успели привыкнуть, как привыкают к звуку соседского телевизора. Разве что
женщины посудачат иногда во дворе. А что же компетентные организации,
которые могли бы сказать свое веское слово? Воздерживаются, решительно
воздерживаются. И, знаете, их можно понять, ибо дело тонкое, а с
компетентных спрос особый. Да и мы, хоть и знаем правду, сказать всего не
можем, опасаясь нанести вред семье Михиных. Представьте: рассказ попадет в
руки детям и они узнают тайну своего появления на свет... Вот почему, не
отступая от фактов, мы изменили имена героев и приняли некоторые другие
меры предосторожности. А в подтверждение истинности происшедшего приведем
выдержку из областной газеты:
БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ (от наш. корр.). На химкомбинате всем известны имена
передового аппаратчика цеха биологически активных веществ, изобретателя и
рационализатора Эдуарда Саввича Михина и его супруги Людмилы Федоровны,
старшего экономиста. Работают они на предприятии с самого пуска, их
портреты украшают Доску почета. И в семейной жизни они служат для всех
примером: вырастили и воспитали четырнадцать детей. Семья Михиных большая
и дружная. Дети отлично учатся, помогают старшим. А по выходным все вместе
выезжают на садовый участок...
В этой корреспонденции было еще много разного. Заметим только, что речь
шла об Н-ском химическом комбинате, расположенном в молодом городе И.,
который стоит на полноводной реке М., куда комбинат ничего дурного не
сбрасывает, отчего рыбалка в тех краях по-прежнему хороша. Однако Михин не
имеет для нее времени и лишь слушает рассказы других аппаратчиков, у
которых детей раз-два и обчелся. Слушать он ходит в курилку, хотя сам,
после того как появилась на свет третья, Анюта, бросил курить раз и
навсегда. Но если хоть разок не заскочить в курилку, то смена будет не в
смену: новости-то не только в газетах, их, новостей, вон сколько, ни одна
газета не вместит.
Заканчивалось селекторное совещание. Генеральный директор, без пиджака
и без галстука, сидел один в огромном пустынном кабинете. Было только
начало десятого, но рубашка уже прилипла к директорской спине.
Все, кто участвовал в селекторном, берегли силы в предчувствии дневного
пекла. В другую погоду они спорили бы и выкладывали взаимные претензии,
ругали бы сбыт и снабжение, всем миром обрушились бы на железную дорогу,
которая опять недодает вагонов, - натуральный радиоспектакль. А сейчас в
тягостные паузы из динамиков разносилось комариное жужжание директорского
вентилятора.
Генеральный чуть повернул вентилятор, чтобы тепловатый воздух бил прямо
в лицо, резиновая лопасть шлепнула по запястью, директор отдернул руку и
чертыхнулся.
- Это вы мне? - раздался хриплый голос из динамика.
- Не тебе. Хотя и заслуживаешь. Ты сколько вчера отгрузил?
- Сколько было, столько и отгрузил, - нахально сказал хриплый.
- Ладно, - ответил директор и налил себе воды из сифона. - К главному
энергетику есть претензии? К главному механику? Нет? Ну и ну. Все
свободны.
Директор уже протянул руку, чтобы отключить селектор, как раздался
неуверенный голос Полещука, начальника цеха биологически активных.
- Минуту... Тут у нас такое дело...
- Я тебя слушаю, Василий Романович.
Селектор молчал. В его тишине слышалась общая неприязнь к Полещуку,
который тянет резину, да еще в такую жару, пропади она пропадом.
- Мне бы с глазу на глаз, - промямлил наконец Полещук.
- Выкладывай, тут все свои.
- Значит... Как бы сказать... - тянул Полещук, и все представляли, как
он теребит очки на крупном мясистом носу.
- Так и скажи, - отрезал директор. И тут Полещук собрался с духом.
- У нас в цехе подкидыш, - выпалил он, - Девочка.
Селектор грохнул. Смеялись в основных цехах и вспомогательных, хохотали
на складах и очистных, сооружениях, прыскали в лабораториях и отделах.
- Прекратить! - заорал генеральный директор. - Что за шутки, Полещук?
Какой еще подкидыш?..
- Обыкновенный. То есть обыкновенная. Женщины говорят, месяцев пять.
Михин, аппаратчик, в смесительном отделении нашел. Разрешите, мы ее к вам
привезем.
- Очумел? - растерялся генеральный. - Ко мне-то зачем?
За годы директорства на разных заводах он много повидал и приучил себя
к неожиданностям. Но подкидышей ему не носили.
- А куда мне девать ее? - взмолился Полещук.
- Вези, - ответил директор и вырубил аппарат.
Четверть часа спустя в кабинет ввалилась процессия. Впереди шел грузный
Полещук в неизменных подтяжках поверх клетчатой рубахи, за ним Михин,
одетый, несмотря на жару, в черный кислотозащитный бушлат, бахилы и
пластмассовую каску. В протянутых руках Михин держал нечто завернутое в
брезент. За Михиным бочком вошла его жена Людмила, потом дородная дама,
предцехкома биологически активных, за ней директорский шофер, секретарша,
две лаборантки в почти прозрачных белых халатиках и еще несколько человек
- генеральный перестал разглядывать.
- Разматывайте! - приказал он, в глубине души еще надеясь на розыгрыш.
Михин шагнул к длинному, словно трамвай, столу, покрытому зеленым
сукном, и бережно положил на сукно сверток. Сверток издал неопределенный
звук. Михин развернул выгоревший брезент, потом мужскую рубашку, розовую в
полосочку, - и каждый, кто стоял поблизости, увидел то, чему не место на
служебных столах. Голубоглазое существо с редкими светлыми волосами на
круглой головке дрыгало пухлыми ножками и радостно улыбалось, приглашая
всех разделить лучезарное настроение.
- Девочка! - выдохнула Людочка Михина и торжествующе поглядела на
директора.
Народу между тем все прибывало, люди протискивались в кабинет без
разрешения, чего не случалось ни до, ни после. Михин вытащил из кармана
папиросы, но Людмила посмотрела на него сурово, и Эдуард Саввич сунул
пачку в карман.
- Рассказывай, - коротко приказал директор.
Аппаратчик высшего разряда Михин не любил торопиться. В цех он приходил
за полчаса до смены, в журнале "сдал-принял" расписывался медленно,
аккуратно и полностью: Михин Э.С., без всяких росчерков и закорючек. Дома
он тоже был рассудителен и спокоен; впрочем, настоящим домом они с
Людмилой как-то не обзавелись, а жили в семейном общежитии, где кухня
общая, и вешалка для пальто не в коридоре, а в комнате.
Детей у Эдуарда с Людмилой не было, отчего - не наше с вами дело, а
когда нет детей, то нет и домашнего очага. Н-ский комбинат был для Михиных
четвертым. Всякий раз они вычитывали в газете очередной адрес, собирали
нехитрые пожитки и трогались к новому месту. Аппаратчика высокого класса,
да еще рационализатора, с трудом отпускают и с легкостью берут, да и
экономисты на улице не валяются. Так что принимали Михиных хорошо,
записывали в очередь на квартиру, но нигде они ее так и не дождались.
Вечерами они ходили в гости или принимали гостей, пели под гитару и пили
крепкий чай. Не станем злословить, но, может быть, из-за малости домашних
забот и приходил Михин в смену пораньше, а уходил, напротив, попозже.
В тот день Эдуард Саввич пришел в бытовку загодя, все с себя снял и
развесил по крючкам, надел рабочее, от нательного белья до бушлата и
бахил, и пошел в операторную.
Аппаратчик, которого Михин сменял, обходил напоследок длинный ряд
приборов - показометров, как говорили в цехе. Эдуард Саввич молча пошел
рядом, запоминая то, что поважнее. Не вдаваясь в подробности, он прикинул
контуры предстоящей смены. То был не расчет, а интуиция, которой так
гордятся гроссмейстеры, играя запутанные миттельшпили: в расчетах черт
ногу сломит, и только чувство позиции может вывести партию к победе. Михин
в своем деле был гроссмейстером, это знал не только Полещук, но и
генеральный директор.
Уже на правах хозяина Михин сел за пульт и спросил:
- Смешение барахлит?
- Барахлит, Саввич. Опять концентрация запрыгала. Но, думаю, смену
дотянешь. В клуб с Людмилой вечером придешь?
Михин и сам знал, что смену дотянет, хотя за узлом смешения нужен глаз
да глаз. Чтобы не вдаваться в подробности, скажем только, что
оксонитродигидропентадион сразу после второй ректификации смешивался здесь
с присадками и активными добавками и шел на предварительную экстракцию. В
этом клубке насосов, форсунок и дозаторов что-то без конца ломалось,
лопалось, протекало. Редкий день не приходили сюда люди со сварочными
аппаратами, но режим скакал и после ремонта. Перья выписывали на
диаграммной бумаге кренделя, не предусмотренные регламентами, а иногда
самописец выдавал такой Эверест, что другой аппаратчик впал бы в панику.
Но гроссмейстер Михин знал, что делать: он отключал автоматику, надевал
брезентовые рукавицы и крутил вентили вручную.
Генеральный раз в неделю устраивал разносы Полещуку, звонил куда
следует, приезжали наладчики и проектировщики - а месяц спустя Михин вновь
натягивал брезентовые рукавицы.
Сегодня концентрации плясали не слишком, и Михин отложил личный осмотр
смесителя на потом. Он прошел вдоль показометров, записал, что надо,
сорвал с самописцев куски диаграмм и снес технологу, расписался в журнале
анализов, который принесла молоденькая лаборантка. Все шло своим чередом.
Эдуард Саввич сдвинул на затылок каску, отер лоб и вышел в коридор, где
стоял автомат с газировкой. Бросил в картонный стаканчик щепоть соли,
нацедил шипучей воды и с удовольствием выпил. Полез в бушлат за папиросой,
чтобы размять по дороге в курилку, - и тут он услышал странный звук.
Звук доносился оттуда, из проклятого места, справа от ректификационных
колонн. Михин прислушался - вдруг ошибка? Как же, ошибешься: то нарастая,
то исчезая вовсе, тонкий писк шел от узла смешения. Похоже, что прорвало
коммуникацию, и теперь зудит, повизгивает струя пара.
Михин помчался на звук, как матерый пес по следу, и слух безошибочно
вывел его к переплетению труб сразу за вторым насосом. Эдуард Саввич
натянул каску поглубже, пригнулся и полез под колено трубы. Капнуло за
ворот бушлата, тонкая струя пара клюнула в щеку. Звук приблизился. Нырок
под другую трубу - и Михин очутился в крохотном пространстве между
пропотевшими пупырчатыми теплообменниками. Теперь звук был за спиной.
Эдуард Саввич обернулся. На полу, в лужице теплого конденсата, лежал
младенец и сучил ножками.
Аппаратчик Михин одернул левый рукав и посмотрел на часы. Часы
показывали 9:27. "Запомнить и записать в журнал", - мысленно отдал себе
приказ Эдуард Саввич.
Если вы никогда не были на Н-ском комбинате, то вряд ли и представляете
себе, какое это огромное хозяйство. Однако историю с подкидышем здесь
знали в подробностях еще до того, как младенца, запеленутого и завернутого
в атласное одеяло, вынесли из директорского кабинета. Пеленки и одеяло
принесла неведомо откуда дородная дама из цехкома.
За двадцать минут до этого в кабинете была неразбериха. Голубоглазая
блондиночка, развалившись на столе, поочередно улыбалась Михину, Полещуку,
генеральному директору и Людмиле.
- Ну вот что, - говорил генеральный, выгадывая время. - Вы что, детей
не видели? Все на рабочие места! Вызвать милицию, пусть разбираются.
Девочку в медсанчасть. Пусть свяжутся с детдомом... нет, с домом матери и
ребенка. Ты, Полещук, останься.
Народ стал расходиться, Михин тоже собрался двинуться к себе, но тут
из-за его спины выскочила Людмила и закричала пронзительно, наступая на
директора:
- Какая милиция? Какой детдом? Никому не отдам!
И все сразу поняли, что Людочка Михина никому не отдаст ребенка.
- Оксаночка моя, - сказала она и взяла девочку на руки. И все опять
поняли, почему Оксаночка: кто ж на заводе не знает про
оксонитродигидропентадион.
Людмилу с запеленутой Оксаной усадили в директорскую "Волгу" и отвезли
в малосемейное общежитие. На следующий день в коридоре появилась еще одна
коляска. Так уж заведено: пальто держат в комнатах, а коляски в коридорах.
Странная история. И в самом деле, откуда за вторым насосом подкидыш? На
этот вопрос не смогли ответить ни следователь Матюхина, ни сам
подполковник Смирнов, лично осмотревший место происшествия. Матюхина
предположила, что девочку подбросила мать-кукушка из числа работающих на
предприятии. Подполковник посмотрел на нее таким выразительным взглядом,
что с той минуты она лишь записывала чужие мнения и не высказывала своих.
В Н-ске все матери на виду, городок-то - полчаса из конца в конец. Надо
быть чокнутой, чтобы подбрасывать девочку под узел смешения, да еще
совершенно голенькую, без самого захудалого приданого. И потом, куда эта
мать подевалась, и где она младенца рожала, в каком роддоме?
Смирнов задавал вопросы, Матюхина записывала. Генеральный думал о том,
что цех биологически активных пора ставить на капремонт.
Оксаночка хорошо набирала вес и развивалась нормально. Михины получили
однокомнатную квартиру, правда, на первом этаже, зато коляску не таскать.
Год спустя, когда Оксаночка уже бойко топала ножками, появилась
Маринка.
Был такой же душный летний день. Эдуард Саввич словно предчувствовал
что-то. Накануне он попросился в утреннюю смену, хотя ему было выходить в
вечер. Михин редко о чем просил, ему не отказали. Позже он сказал Людмиле:
"Будто в воду глядел". В общем, Эдуард Саввич оказался в смене как раз в
ту минуту, когда настала пора принять младенца.
На смешении с утра работали сварщики, и около полудня Михин отправился
взглянуть, не оставили ли они по разгильдяйству инструмент. Прежде
инструмента никто не оставлял, и сейчас его там не было. А на том самом
месте, где когда-то дрыгала ножками веселая Оксаночка, лежала задумчивая
Маринка. Тоже голенькая, тоже примерно пятимесячная.
Полещук был в отпуске. Эдуард Саввич сделал в журнале запись и, не
подымая шума, пошел прямо к генеральному.
Подполковник Смирнов и следователь Матюхина прибыли десять минут спустя
и сразу отправились к месту происшествия. Нам нет нужды следовать за ними,
тем более что в районе узла смешения опять ничего не было обнаружено - то
есть ничего полезного для следствия. В протокол занесли наличие теплого
конденсата на полу. Однако аппаратчики из всех смен знали, что лужа за
вторым насосом никогда не просыхает.
Михины удочерили и Маринку. "Где одна, там и две", - справедливо
заметила Людмила Федоровна. Она могла бы продолжить, сказав, что, где две,
там и три. Третья, Анюта, присоединилась к сестрам два месяца спустя, в
августе.
Если бы мы взялись за жизнеописание Эдуарда Саввича и Людмилы
Федоровны, если бы замахнулись на роман о семье Михиных (а может, и
замахнемся, было бы время да здоровье), то последующие осень и зима заняли
в нем особое место: это была счастливая пора. Старшая, Оксаночка, уже
ходила в ясли, Людмила сидела с младшими. Семья переехала в трехкомнатную
квартиру. Эдуард Саввич смастерил полезные детские забавы, вроде турничков
и шведских стенок. Рановато, конечно, но дети растут быстро, и к тому же
было у Михина предчувствие, что Анюта в семье не последняя.
Тут, между прочим, Эдуард Саввич прекратил такое вредное для здоровья
занятие, как курение. Катая Маринку с Анютой в большой близнецовой
коляске, он швырнул в мокрые листья недокуренную папиросу и сказал сам
себе: "Хватит". А когда Эдуард Саввич что-нибудь обещал, то никогда не шел
на попятный.
В городе семья Михиных не привлекала излишнего внимания. Были,
разумеется, подарки и безвозвратные ссуды, но в душу никто не лез, никто
не вздыхал, когда видел девчонок-подкидышей. Правда, в отделе главного
экономиста кое-кто позлословил, что, мол, Людка Михина не носила, не
рожала, а ей и квартира, и подарки. Однако эти разговоры не поддержали.
Вот мужчины - те подшучивали над Михиным в курилке, куда он заходил по
давней привычке: бракодел ты у нас, Саввич, девки да девки, пора мальца
завести. Михин смущенно улыбался.
Даже Людмила Федоровна забывала порой, откуда ей привалило такое
счастье. Но Эдуард Саввич, в курилке ли, у пульта, по дороге ли домой,
никогда об этом не забывал. Такое у него было устройство ума:
анализировать и добираться до сути. Оттого он и был лучшим на комбинате
аппаратчиком.
И только дома, купая малышек, Михин напрочь отключался от мыслей об их
происхождении. Потому что купание детей требует сосредоточенности.
Эдуарду Саввичу было что анализировать. Оксана, Марина и Анюта походили
одна на другую, как родные сестры. Всех трех подкинули в одном и том же
возрасте. Но если между Оксаной и Мариной был год разницы, то Анюта моложе
Маринки на два месяца. Разве такое возможно?
Следователь Матюхина в свое время высказывала предположение, что у
девочек разные матери, но один отец или же матери - родные сестры, даже
близнецы, так что девочки - двоюродные близнецы, чем и объясняется их
сходство. Мысль смелая, однако Матюхина упустила из виду одно
обстоятельство или не обратила на него внимания, что вполне простительно,
ибо без специальной медицинской подготовки такое можно и проморгать.
Впрочем, и в нашем медицинском образовании есть пробелы, поэтому давайте
обратимся к авторитетам. Вот что писал серьезнейший журнал "Анналы
педиатрии": "В течение года мы наблюдали сестер Оксану, Марину и Анну М.,
- трех лет, двух лет и одного года десяти месяцев. Физическое и умственное
развитие соответствует возрасту, хабитус обычный, заболеваемость в
пределах нормы. При биохимическом анализе крови отмечены значительные
отклонения (табл. 1), не повлекшие, однако, патологических проявлений.
Наиболее странным представляется отсутствие у всех трех детей
umbilicus..." (Тут мы заглянули в медицинский словарь и выяснили, что
красивое латинское слово переводится как "пупок".)
Михины, конечно же, знали про отсутствие пупков, но не волновались:
кому он, пупок, нужен? Вам лично пупок хоть раз принес пользу?
Нет, не это встревожило Михиных, а то, что сказал им врач по поводу
состава крови. И Эдуард Саввич, и Людмила Федоровна слабо разбирались в
лейкоцитах и лимфоцитарной группе, но когда с кровью что-то не так, это
всегда боязно. Вот Михин и боялся. И все припоминал обстоятельства. Надо
же мать-кукушка! Нет пупка - нет и пуповины, а нет пуповины, то к чему
девочки были привязаны, к какой еще такой матери?
До всего этого Эдуард Саввич дошел собственным умом. Но что более всего
его волновало, больше даже, чем отсутствие umbilicus, так это погода.
Помните ли вы, какой она была в те дни, когда в лужице конденсата
обнаружились младенцы? Михин помнил. Но, будучи человеком дотошным, он
поднял вахтовые журналы. Всякий раз жара была чуть за тридцать при высокой
влажности в сочетании со слабым юго-восточным ветром.
Эдуард Саввич не был настолько наивным, чтобы предположить, будто дети
могут появиться от сочетаний тех или иных атмосферных условий. Если бы
так, то детей на земле было бы то густо, то пусто. Михин принялся копать
глубже. Он выписывал в столбик технологические параметры в те часы, когда
были найдены Оксаночка, Маринка и Анюта. Таблица у него получилась на
большой лист, но потом он сжал ее до одной строчки: О.: Р=17,5, V=1,1,
С=2,2; М.: Р=17,4, V=1,2, С=2,2; А.: Р=17,4, V=1,1, С=2,1.
Вам эти числа ничего не говорят? Тогда знайте, что Р - это давление в
аппарате, V - скорость течения оксонитродигидропентадиона, а С - его
концентрация. Пролистав все журналы насквозь, Михин обнаружил, что такое
сочетание параметров встречалось трижды. В те самые дни.
Эдуард Саввич переписал цифры аккуратным почерком, взял под мышку
вахтовые журналы и пошел к Полещуку.
Василий Романович понял Михина с полуслова. Он нацепил очки, щелкнул
себя по животу подтяжками и стал читать. Полещук пролистал журналы дважды,
прикинул что-то на карманном калькуляторе и протяжно засвистел.
Василий Романович Полещук был не просто хорошим начальником цеха. Он
был очень хорошим начальником цеха. Он ладил с подчиненными и никогда не
ругал за глаза руководство. Со студенческой скамьи он сохранил
романтическую веру во всесилие науки и непорочность воспроизводимого
эксперимента.
- Опыт - критерий истины, - сказал Полещук Эдуарду Саввичу и указал
перстом куда-то вверх. Михин посмотрел туда и не увидел ничего, кроме
лампы дневного света.
- Данные убедительные, - сказал Василий Романович, зачем-то протирая
совершенно чистые очки. - Однако до внедрения еще далеко, если внедрение
вообще возможно. Да и сам знаешь: параметры могут сбежаться случайным
образом. Но чем больше контрольных опытов, тем меньше возможность
случайного совпадения.
Михин немножко испугался.
- Что вы имеете в виду под контрольным опытом? - спросил он, переводя
взгляд с люминесцентной лампы на очки Полещука.
- То же, что и ты. Дождись дня, подгони параметры...
- И еще одну девку? - взревел Михин.
- Соображаешь, - похвалил Василий Романович. - Но прими к сведению: я
тебе советов не давал. Просто дружеский разговор.
- Сейчас разговор, - ответил Эдуард Саввич и направился к двери, - а
потом будет новая девка. Вы-то ее себе не возьмете.
- Не будет девки, - сказал вдогонку Полещук. - Но если станешь
пробовать, узел смешения не запори. Взыщу без оглядки на эксперимент.
Михин ждал. Он ждал стечения атмосферных условий, а они никак не
стекались. Он измучил всех бесконечными заявками на профилактические
осмотры и ремонты. Он спал с лица и перестал заходить в курилку. И следил,
следил за сводкой погоды...
День наступил в июле. Михин отключил автоматику и перешел на ручное
управление. Каждые полчаса он бегал к заветному месту, где загодя, прямо
на лужу конденсата, положил толстенное противопожарное одеяло. На одеяле
никого не было.
Прошел день, второй, третий. На четвертый появился сын Дмитрий. Вслед
за тем циклон, вторгшийся с севера, сбил на две недели погоду, а как
только циклон повернул вспять, Михин обнаружил на одеяле Алешу.
Полещука мучили сомнения. С одной стороны, установлен важный
естественнонаучный факт, который нельзя утаивать от общественности. Но с
другой стороны, под угрозой благополучие семьи. Надев выходные подтяжки,
Полещук отправился к Михиным.
Эдуард Саввич варил в большой кастрюле геркулес на молоке, Людмила
гладила пеленки. Вместе поговорить не получалось, потому что геркулес
легко подгорает. Василий Романович, словно посредник на международных
переговорах, бегал из кухни в комнату, согласовывая с Михиными дальнейшие
шаги. Младшие дети спали, старшие путались у Полещука под ногами. Маринка
просилась на руки, потому что ей очень нравились полещуковы подтяжки.
Не спуская Маринку на пол, Полещук мотался по квартире, пока не
договорился обо всем. На следующий день он составил пространную бумагу и
отнес ее генеральному директору. Генеральный кое-что вычеркнул (факты и
только факты, мы практики, а не теоретики), кое-что вписал (пусть будут
видны достижения комбината), подписал текст и отправил в вышестоящую
организацию.
Два месяца спустя на комбинат приехали товарищи из министерства, а с
ними видный ученый, вроде бы даже член-корреспондент. Комиссия походила по
цехам, постояла за спиной Михина в операторной и сверху, с эстакады,
посмотрела на узел смешения. Вниз, по железному трапу спускаться не стали,
а пошли сразу к генеральному и просидели у него с час. Как только гости
уехали, генеральный пригласил Полещука. Они поговорили без свидетелей
минут десять. Полещук вернулся в цех, вызвал Михина и говорил с ним минуты
три. Когда Эдуард Саввич вышел из тесного кабинета, его встретил
вопрошающий взгляд секретарши.
- Не хотят, и не надо, - буркнул Михин неопределенно. - Нам с Людкой
легче.
И пошел к себе.
Казалось, вопрос был закрыт, но к весне в одном уважаемом журнале
появилась статья под названием "Гомункулусы в эпоху НТР". В ней
говорилось, что нынешняя химия и физика сделали реальностью то, о чем
могли только мечтать естествоиспытатели в мрачную эпоху средневековья,
когда не было ни ядерного синтеза, ни биологически активных веществ. И что
достижения биотехнологии способны воплотить в жизнь давнишнюю идею
гомункулуса, хотя, конечно, эмпирические результаты, полученные в городе
Н., еще ни о чем не говорят и предстоит глубокий научный поиск, который,
естественно... ну и так далее. Статью сопровождал комментарий кандидата
наук. Случаи самоорганизации материи, писал кандидат, известны науке, и
хотя вероятность их крайне мала, но и монета, падая, может стать на ребро.
Нечто подобное, видимо, и произошло на химкомбинате, если, конечно,
понимать монету не прямо, а фигурально.
В Н. еще не успели зачитать до дыр столичный журнал, как появилась
другая статья, на сей раз в молодежной газете, уничтожающая сенсацию как
ложную и вредную. Видный ученый, который входил в состав комиссии, заявлял
без обиняков, что появление на свет Н-ских гомункулусов (это слово он взял
в кавычки) относится к разряду невероятных событий, самоорганизация тут ни
при чем, а невежественные спекуляции на эту тему открывают доступ в науку
лжеученым с их теорийками. В конце статьи, надо полагать, в полемическом
задоре автор позволил себе аргумент, вряд ли уместный в молодежной газете:
дескать, существует и другой способ продолжения рода, хорошо себя
зарекомендовавший, каковой способ автор и рекомендует читателям.
Через несколько дней та же газета напечатала отклик на статью ученого,
выдержанный в спокойном умиротворяющем тоне. Конечно, не надо раздувать
сенсацию и законы природы незыблемы, но ведь событие на Н-ском комбинате
зафиксировано как научный и производственный факт. Значит, что-то да было,
и к этому следует отнестись с вниманием, чтобы не выплеснуть вместе с
водой и ребенка. Так и было написано - ребенка.
Однако аргумент о старом способе продолжения рода оказался сильнее. Он
не объяснял фактов, но вызывал смех. Михины тоже смеялись. А неделю спустя
Эдуард Саввич потихоньку, никому не докладывая, принес домой два свертка.
В одном был Максимка, в другом Оленька.
Сенсация еще какое-то время слабо тлела, а потом заглохла, забылась.
Других дел нет, что ли?
Комбинат пустил новый цех биологически активных; узел смешения закупили
по импорту, там все было хорошо выкрашено и герметично, конденсата на полу
и быть не могло, а оксонитродициклопентадион выходил из аппарата под таким
давлением, какое не выдержать ни одному гомункулусу. Михин обошел аппарат
со всех сторон, пощупал с уважением и вернулся к себе. И очень вовремя,
потому что концентрация опять начала скакать.
Вскоре после этого генерального взяли в министерство. А новым
генеральным, к общему удивлению, назначили Полещука.
Теперь он не появляется на людях в подтяжках, а натягивает поверх них
жилет. Несколько раз он принимал аппаратчика Михина. О чем они говорили,
мы не знаем, и в нашем рассказе это самый серьезный пробел. Никаких данных
с комбината больше не поступало, хотя семья Михиных потихоньку росла.
Людмила уезжала на все лето к матери, а когда возвращалась, сообщала
знакомым о прибавлении семейства. И никто толком не знал, то ли Михин
нашел очередного младенца, то ли родила его Людмила обычным способом.
Вот, собственно, и все о большой семье Михиных, живущей ныне в
пятикомнатной квартире. И той, если по-честному, не хватает, потому что
Эдуард Саввич нет-нет да и принесет из цеха пищащий сверточек. Правда, все
реже и реже, потому что в старом цехе оборудование износилось. Да и Михин
поостыл. Возраст все же, детей надо ставить на ноги, квартиру в порядок
привести и на садовом участке работы сверх головы. Но что-то тревожит
Эдуарда Саввича. Вот уйдет он на пенсию, и делу конец. То есть
оксонитродициклопентадион и без него, Михина, выпускать будут, а
эксперимент...
Прислали Эдуарду Саввичу нового помощника. Совсем молодой, но толковый,
хватает все на лету. Михин долго колебался, прежде чем решил показать
парню, как вывести процесс на тот редкостный режим, при котором происходят
известные нам события. Помощник слушал внимательно, не перебивал. Помолчал
и сказал Михину:
- По регламенту, Саввич, все сделаю, а на остальное времени нет. Я в
вечерний техникум поступил, и жена у меня на сносях.
Огорчился Эдуард Саввич, но виду не подал. Оставил помощника у пульта,
а сам по старой привычке пошел в курилку, разминая на ходу воображаемую
папиросу.
В курилке обсуждались заводские новости.
- В том месяце, Полещук говорил, цех на реконструкцию поставят, а нас -
кого куда.
Михин мысленно затянулся покрепче, поперхнулся, закашлялся, и слезы
выступили у него на глазах.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
В который раз про любовь
Журнал "Химия и жизнь".
OCR & spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
Вряд ли мои нынешние сослуживцы поверят, что в студенчестве всем прочим
занятиям я предпочитал футбол. Играя в институтской сборной правого
защитника и огражденный этим высоким званием от происков декана, я мог
позволить себе пропускать все что угодно, - разумеется, кроме экзаменов.
Но лекции в Большой северной аудитории я все же не пропускал.
Большая северная, или, на студенческом языке, БАС, - единственное, что
осталось от старого Технологического после бесконечных перестроек.
Амфитеатр мест на двести так круто падал к старомодной кафедре, что с
верхнего ряда видна была лишь профессорская макушка. Тяжелые скамьи из
натурального дерева, отполированные джинсами многих поколений, стали
глянцевыми; если удавалось разбежаться в узком проходе и с размаху
плюхнуться на зеркальную доску, можно было проехать метр-другой, честное
слово. А еще тут были откидные пюпитры, на которых, люди сказывают,
студенты раскладывали свои тетрадки и записывали лекции. На одном из них,
заляпанном чернилами, вырезано было сердце со стрелой, и трогательная
надпись гласила: "Соня и Тихон сидели зде...". Где вы теперь, красавица
Соня, и кто спугнул помешанного от счастья Тихона?
Здесь сиживал порой и я... Когда читал свой курс легендарный Семен
Григорьевич Книжник, академик, лауреат, почетный член и прочая, мои
тренеры могли спокойно пить чай.
В тот день я немного опоздал и, проникнув в БАС через верхний вход,
незаметно пробрался к месту, некогда служившему прибежищем Соне и Тихону.
В кармане у меня был видеомагнитофон, в сердце - решимость записать хоть
что-нибудь, чтобы потом не одалживать перед экзаменом конспект-кассету.
В лекцию я включился на полуслове: "...концентрацию внимания
технолога-оператора. Чтобы диспергировать компоненты загружаемой шихты,
необходимо держать в поле внутреннего зрения каждую частицу, движение
которой в общем виде описывается формулой..."
Семен Григорьевич сошел с кафедры и, вытянув шею, словно собирался
протаранить доску, стал быстро писать латинские и греческие буквы. Он
всегда так ходил - челюсть вперед, шея напряжена, взгляд устремлен в одну
точку. Сказывалась привычка к волевому напряжению: прежде чем стать
академиком, Книжник лет тридцать проработал на производстве - перемешивал
растворы, разгонял смеси, удерживал плазму, сверлил алмазы. Тогда
специалистов нашего профиля нигде еще не готовили, и, хотя
технологи-волевики уже вовсю работали на заводах, директора держали их на
свой страх и риск, оформляя то снабженцами, то воспитателями в общежития,
и лишь целомудренные академические журналы время от времени печатали
статьи, вежливо обличавшие телекинез как лженауку.
По правде говоря, свой курс академик читал не бог весть как. Зато,
увлекшись, он прямо на лекции мог сотворить нечто из ряда вон. Однажды он
битых полтора часа бубнил про охлаждение газов в больших объемах,
аудитория погрузилась в дремоту, и тогда он решил взбодрить нас. У меня
мороз пробежал по коже. Изо ртов повалил пар, стены заиндевели. Итог
оказался грустным для обеих сторон: половина потока схватила насморк, а
Книжник, хоть и академик, писал объяснительную ректору.
На сей раз лекция была о перемешивании, и вряд ли Книжник для
наглядности стал бы перекидывать нас с места на место. А посему, доверив
учебную процедуру магнитофону, я принялся вертеть головой в надежде найти
себе занятие повеселее. И тут я впервые увидел Клавдию.
Она сидела тремя рядами ниже и чуть правее, устремив взор на доску. Она
выглядела так, будто... (Вычеркиваю несколько строк: не могу вразумительно
объяснить, как она выглядела.) Есть люди, которые знакомятся легко, но я
не из их числа. Движимый не разумом, а чувством, я вырубил магнитофон,
выхватил крошечную кассетку и, не прицеливаясь, бросил.
Коробок вычертил в воздухе замысловатую кривую и опустился на плечо
старосты нашей группы Лены Бываловой по кличке Ферзь. Она обернулась и
застигла меня в позе дискобола. Смерила взглядом из-под очков, крутанула
пухлым пальцем у виска и снова впилась глазами в Книжника.
Шанс был упущен, метательные снаряды кончились. Но я уже не мог
остановиться.
Метрах в трех над кафедрой нависала массивная стальная балка, к которой
иногда цепляли экран, хотя она, похоже, выдержала бы и слона. На эту балку
я и уставился. Несколько дней тому назад мы закончили лабораторный
практикум по механическим процессам, и кое-что у меня выходило не так уж
плохо. Я сконцентрировал внимание на балке, напрягся, как рекомендовали
учебные пособия. Железяка вроде бы стала изгибаться. Я поднатужился и
вывязал на конце балки не очень ровный, но тугой узелок. В аудитории
захихикали.
Книжник договорил до конца все придаточные предложения, возвел
печальные очи к потолку и безошибочно перевел взгляд на меня.
- Юноша, - сказал он без всякого выражения, - до вас эту акцию
совершали здесь не менее сотни раз, с большим или меньшим успехом. Ваш
узел недурен, но не из лучших.
Все обернулись ко мне. И она тоже!
- А теперь, - закончил Семен Григорьевич, - докажите нам, что вы
чему-то уже научились, и восстановите статус-кво. Не сочтите за труд.
Я послушно поднялся со скамьи и принялся развязывать узел, но краем
глаза видел, что она глядит в мою сторону. Это вконец выбило меня из
колеи. Железо скрипело и дергалось, осыпая кафедру ржавой пылью. Кругом
все смеялись, но она - это точно - смотрела на меня серьезно.
- По всей вероятности, молодой человек, - изрек Книжник, - вы уже
овладели искусством ломать. Выразим надежду, что со временем научитесь и
созидать. Позвольте мне довершить вами начатое.
Он задрал голову к потолку, и в то же мгновение балка, не издав ни
звука, распрямилась и застыла. Это был класс.
После звонка я вылетел из аудитории, чтобы не встречаться со
свидетелями своего позора, и мчал, заметая следы, заячьими петлями по
бесконечным коридорам и переходам Технологического. Минут через пять я
остановился в самом дальнем закоулке, куда, по моим расчетам, никто из
почитателей Книжника забрести так скоро не мог.
Я ошибся. Медленно и неслышно навстречу шла она...
Наши отношения складывались безоблачно. Мы вместе обедали, гуляли и
ходили в кино; студенческое сообщество признало нас неразлучной парой, и
никто не занимал место рядом с Клавдией за лабораторным столом. Днем мы
расставались не более чем на два часа: я, напялив бутсы, вытаптывал
футбольный газон, а Клава тем временем сражалась в трехмерные шахматы -
тут я ей не мог составить компанию.
На факультет промышленного телекинеза Клавдия перевелась совсем
недавно, и это казалось чудачеством: к нам особенно не рвались. Вот
раньше, когда трансцендентная технология рисовалась в романтической дымке,
конкурсы, говорят, были фантастические; но потом дымка развеялась,
спецпитание и прочие льготы для воловиков отменили, и теперь конкурс почти
так же скромен, как в театральном училище. Лично я забрел на
телекинетический по чистой случайности, не разобравшись в названии; к тому
же факультетскому спортклубу требовался правый защитник. Клава же уверяла,
что нашла наконец свое призвание, и в корректных терминах кляла декана,
который долго тянул с переводом: с такой фигурой, говорил он, незачем
восемь лет тянуть лямку, чтобы потом выйти замуж и работать на полставки в
конторе по передвижке мебели. Он был кругом неправ, за одним исключением -
я имею в виду фигуру.
Во всем и всюду следуя за Клавдией, я вскоре понял, что такой образ
жизни устраивает меня до конца дней, и выкинул из комнаты шведскую стенку,
чтобы освободить место для трельяжа; а Клавдия купила в комиссионке
двухконфорочную плитку на быстрых нейтронах и объявила, что впредь мы
будем обедать только дома. Она, должен сказать, вообще очень практичная.
Как-то вечерком мы сидели у этой самой плитки в ожидании чая и утрясали
список приглашаемых на торжественный ужин; я пребывал в лучезарном
настроении и не сразу заметил, что она чем-то опечалена. Может быть,
скудостью стола?
- Нет, - сказала она сухо. - Ты, наверное, слышал, что свадьба бывает
один раз в жизни. И по этому случаю порядочные люди дарят друг другу
кольца. Вот так.
Про обручальные кольца речи прежде не было. Все мы серьезно относимся к
брачному ритуалу, но не настолько же! Пока заваривался чай, я пытался
уговорить Клавдию на платину, иридий, осмий... что там еще? Но она
уперлась - и ни в какую. Пусть будет как у мамы и бабушки. Подавай ей
золото.
На утреннюю лекцию Клавдия не пришла, и я, растеряв новоприобретенное
прилежание, помчался к ней. В комнате все было вверх дном, кровать не
застелена, занавески содраны, как перед большой уборкой, а на столе лежала
огромная менделеевская таблица. Я подошел поближе; на клетке с символом Au
лежали два колечка для занавесок.
- Помолчи минуту, - умоляюще сказала Клавдия и, отстранив меня, встала
коленями на стул. Странным остановившимся взглядом смотрела она сквозь
колечки, сквозь таблицу и скатерть, так что я даже заглянул под стол.
Вдруг я увидел, что по колечкам бегут, словно блики, мелкие частые волны.
Покачиваясь, кольца медленно отделились от бумаги и воспарили над
латинскими буквами, излучая слабый зеленый свет. Затем свечение угасло,
кольца съежились, вспыхнули напоследок и, тихо звякнув, опустились на
стол.
В клетке с номером 79 лежали небольшие, бочоночком, кольца из желтого
металла.
Клавдия схватила одно из них и надела, еще теплое, мне на безымянный
палец.
- Спасибо, моя хорошая, - пробормотал я и поцеловал ее. - Книжнику
такое и не снилось.
- У порядочных людей свадьба бывает раз в жизни, - ответила Клавдия.
Она вытолкала меня за дверь, заявив, что устала и намерена спать до
вечера, а я побрел в институт. Честно погоняв мяч, зашел к приятелю на
кафедру металловедения и попросил сунуть колечко в какой-нибудь прибор.
Минуту спустя он вернулся и равнодушно сообщил, что металл - золото,
такая-то проба; а в чем дело? "Да так", - сказал я.
До вечера оставалась уйма времени, и я поднялся на третий этаж, где
обычно заседали за своими кубами трехмерношахматные девы. Должно быть,
меня тянуло к людям из Клавиного окружения.
Величественная Лена Бывалова разыгрывала сама с собой заумные дебюты.
- Могу дать тебе три ладьи фору, - предложила она, - сыграем?
Она не допускала мысли, что избранник ее подруги может быть равнодушен
к шахматам.
Я молча уселся, включил подсвет - и добрых полтора часа самоотверженно
отстаивал честь мужского мышления, стараясь дотянуть партию до почетной
ничьей. На дворе уже стемнело.
Клава встретила меня сурово. Оказывается, она давно уже проснулась. Я
стал было рассказывать про анализ, про партию с Ферзем... Она слушала,
поджав губы и не глядя на меня.
- М-да, - проговорила она. - Странно. Я чувствую себя отвратительно, из
рук все валится, а ты весело проводишь время. Я делала золотое кольцо, а
не оловянное, это ясно и без твоих дурацких приборов. В шахматы ты играть
не умеешь, это еще яснее. Тебе со мною скучно, и ты ищешь, где бы
развлечься. Кажется, уже нашел, поздравляю.
Это было несправедливо. И я попытался что-то объяснить. Лучше бы
промолчал.
- Он еще оправдывается! Два часа сидел с кем-то, да еще растрезвонил о
кольцах.
Тогда и я вскипел:
- Не хочу больше слышать о Бываловой. И о кольцах слышать не хочу -
пропади они пропадом...
И дернуло же меня.
- Слышать не хочешь? - ледяным тоном переспросила Клавдия. - Ну что ж.
Как вам будет угодно. Давай сюда кольцо.
Уже раскаиваясь, но еще не понимая, я снял с пальца золотое кольцо.
Клавдия положила его на ладонь, рядом положила второе. Потом размахнулась
и вышвырнула в открытое окно.
Я бросился к подоконнику и тупо смотрел в темноту. Слушал, как она
плачет.
Мы помирились через полчаса. Остаток вечера и все следующее утро я
ползал на коленях под окнами. Кольца как сквозь землю провалились. А
Клавдия до самого дня свадьбы просидела над таблицей Менделеева и двумя
ржавыми колечками. Иногда они вздрагивали, иногда начинали светиться, но
золотыми так и не стали.
А потом была свадьба, и гостей набилось вдвое больше, чем мы насчитали,
фруктов на столе не было - деньгами мы не разжились, и было хорошо, и
Ферзь со своей командой резала свеклу для винегрета. Мы никому не сказали
о том почти неправдоподобном утре, когда, излучая сиянье, сомнительной
чистоты железо превратилось в чистое золото. Только нашим детям. Но они,
кажется, не очень-то поверили.
Детей у нас двое - сын и дочь. Сын неплох в отборе мяча, но, пожалуй,
резкости ему не хватает, да и рывок слабоват; а дочка, само собой,
пропадает в шахматном клубе. Клава иногда ходит с ней играть партию-другую
для развлечения, а я вот футбол забросил. Служу начальником ирригационной
конторы. Работа больше кабинетная, но если надо перебросить полноводную
реку или проложить магистральный канал, то выезжаю на место и прикладываю
руки. Само собой, любую балку могу развязать не моргнув глазом, да все
подходящего случая нет...
Клава моя по-прежнему вся в науке. Они там без конца превращают одни
элементы в другие и синтезируют совсем новые. Дело, конечно, камерное,
женское рукоделие, так сказать, но за открытие не то 278-го, не то 287-го
Клавдии дали премию и собираются назвать элемент ее именем - по радио
говорили.
Последнее время к дочке зачастил парень - вместе занимаются. Парень как
будто неглупый, но не слишком ли они молоды?
На днях захожу к ней - она одна, колени на стуле, локти на столе,
что-то бормочет. Прислушался:
- Двадцать нейтронов отсюда, протоны туда, эс-оболочку достроили...
Я сначала решил, что девочка готовится к зачету. А потом гляжу - на
таблице, в клеточке с номером семьдесят девять, - два железных колечка.
Кого они пригласят к свадебному ужину и кто будет резать свеклу, меня
не касается. Но о фруктах я позабочусь: детям нужны витамины.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Вегетарианец
Журнал "Химия и жизнь", 1971, N 2.
OCR & spellcheck by HarryFan, 9 August 2000
До сих пор не могу себе простить, что взял его в экспедицию. А с другой
стороны, откуда было знать, чем это кончится. Почему я должен был
отказать? Дело он свое знает, здоров, как бык с марсианской фермы, -
двести фунтов нервов мышц и сухожилий. Мы как-то ночью пальнули у него над
ухом атомным шлямбуром. Он только голову приподнял и буркнул: "Убавьте
звук у телевизора. Нельзя же всю ночь...".
Всем он был хорош, да только слишком уж правильный. Пуговицы на
скафандре всегда надраены, зубы чистил по инструкции мятной пастой три
раза в день и радиобудку больше трех минут не занимал, даже если с женой
разговаривал.
Мы стали над ним подшучивать уже на третий месяц полета. К тому времени
все так обросли, что могли бороды, как шарфы, обматывать вокруг шеи. А он
каждый день брился. Слыхано ли, в тысяче парсеков от ближайшего линейного
ревизора бриться!
Первый звонок был, когда сели на планетку... ну, как ее... В малой
лоции сразу после портрета Птолемея идет. Живут на той планете граждане -
с виду точь-в-точь коровы. А в остальном люди как люди: телебашня есть,
считают по десятичной системе.
Как он их увидел, так начисто перестал мясо есть. Ни говядину, ни
баранину, ни даже свинину. Не могу, говорит, пожирать существа, которые
при благоприятных условиях могут стать разумными. И вы, каннибалы, мне
противны.
Перешел он на лук, спаржу, артишоки. Мы спорить не стали, нам больше
тушенки. В дальнем космосе с людьми и не такое случается.
С этого и началось. Потом сели мы на астероид. Лес дремучий, трава по
пояс и Ни живой души. Только собрались улетать, получаем сообщение: "Добро
пожаловать на наш гостеприимный астероид! Таможенный досмотр можете пройти
на опушке". Нашлись живые души: оказалось, что тамошние кустики да
цветочки соображают не хуже нашего. Побеседовали мы с ними в порядке
культурного обмена и улетели. А он после этого трое суток ничего в рот не
брал. На четвертые перестроил весь свой обмен веществ на силикатный лад.
Стал из пожарного ящика себе на завтрак и ужин песок таскать, а на обед
подогревал миску жидкого стекла и крошил туда кафельную плитку из ванны.
Мы над ним посмеивались, но в глаза ничего не говорили. Убеждения - дело
личное...
Дальше - больше. Новая стоянка чуть не стоила ему жизни. Только мы люки
отдраили, видим: бежит к нам маленькая базальтовая собачка и тащит на
поводке своего хозяина. А он такой силикатный - насквозь светится. Словом,
и с кремнием для него тоже было все кончено.
Заглянул я в его каюту. Сидит в уголке осунувшийся, а в глазах -
металл. В руках гидрозатвор держит, клапан отворачивает. Добрался до
ртути, вылил ее в миску, накрошил туда алюминиевой фольги, а потом высыпал
целую пригоршню гаек.
"Что ты делаешь?" - говорю.
"Тюрю..." - отвечает.
Пришлось нам его рацион ограничить второстепенными запчастями, иначе он
рано или поздно и до обшивки бы добрался. Бриться он перестал, оброс
медным волосом, телевизор не смотрит, в радиорубку ни ногой. Обручальное
кольцо съел - нет, говорит, возврата к старой жизни.
На обратном пути, уже в нашей Галактике, заскочили, благо время было,
еще на одну планету, где до нас с Земли никто не бывал, Встретили нас с
флягами и транспарантами, речи говорили. А нам не до речей было: мы сразу
заметили, что местные парни все как один - из нержавейки.
После приземления я его больше не видел. Говорят, он теперь смотрителем
на сухумском циклотроне. Каждый день выносит по авоське с радиоактивными
отходами, на завтрак и ужин. Обедает на службе.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Начинают и выигрывают...
Сборник "НФ-18".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000
Откажись он сразу от этого турнира, сидел бы сейчас на даче в Удельной
и писал книжку о каталонском начале, а то просто двигал по доске
старенькие фигурки с проплешинами на лаке. Кипел бы чайник на
электроплитке, зашел бы сосед в сандалиях на босу ногу за луковицей для
шашлыка, и Лев Борисович долго шарил бы в бельевой корзине, алюминиевом
бидоне и по обувным коробкам...
Международный гроссмейстер Лев Борисович Левицкий ехал по проспекту в
прицепном вагоне ростовской пневматички в Центральный игорный дом.
На углу Газетного вагон слегка тряхнуло, послышалось противное шипение,
и поезд приземлился. Мимо окна пробежал водитель с разводным ключом,
раздались шаги на крыше, и свет погас. Лев Борисович с тоской подумал о
несостоявшемся ужине в уютной гроссмейстерской столовой и попытался
разглядеть циферблат часов.
Одно к одному. И полтора очка из четырех, и дождь на дворе, и поужинать
теперь не успеешь, и сквозняк в номере. Хватит с него. Больше никаких
открытых турниров. Пусть с этими машинами играют коротковолосые
вундеркинды из математической школы. Вспыхнул свет, промокший водитель
пробежал к головному вагону, и за окном снова замелькали дома. Все равно
опоздал. Ничего, она подождет. А почему она? Эти многомудрые юнцы за глаза
называют машины машками. Ну ладно, она - так она.
После добротной ничьей с пожилым сенегальцем он подарил партию "ей" -
серенькой машинке с трудновыговариваемым цейлонским именем. А сейчас в
Большом зале игорного дома под тикание пущенных часов, его ждет, елозя от
нетерпения, гениальная эмалированная "Березань".
Левицкий торопливо прошел по сцене к единственному свободному месту.
Чтобы скоротать время, Березань драила зажатой в манипуляторе фланелькой
никелированную отделку. Лев Борисович засунул в рукава непомерно
вылезавшие манжеты, бросил завистливый взгляд на безупречную стальную
манжету манипулятора, двинул пешку и переключил часы.
1. с4. Kf6.
2. Kf3...
Пошарив по карманам, Лев Борисович вытащил мятую красную пачку
"Хороших" и закурил. Вообще-то машинам на дым было наплевать, но
гроссмейстер по природной деликатности своей задрал подбородок и пустил
дым тонкой струей вверх, к вентиляторам. Железная лапа Березани потянулась
к пешке "g", и вдоль лапы по доске поплыл голубой дым. Левицкий еще раз
глубоко затянулся и с силой выдохнул вверх. А дым снова свернул к доске,
прополз между фигурами и растворился в Березани.
2... g6.
Там, где вчера еще красовалась эмблема Березанского спортклуба - лихая
штампованная роспись, торчали вывороченные резиновые губы, прикрытые
мягкой сеточкой. Губы слегка шевелились, втягивая табачный дым.
3. g3...
- Курит! - вырвалось у Левицкого.
- Отнюдь, батенька, отнюдь. Принюхиваемся. Сообразно вашим давешним
рекомендациям.
3... Cg7.
4. Cg2.
Это было позавчера. Когда Левицкий подошел к демонстрационной доске,
возле которой трое корреспондентов с наивной прозорливостью просматривали
варианты ничейной партии из первого тура, кто-то цапнул его за пуговицу
пиджака. Пуговицы были слабостью гроссмейстера: Лев Борисович пришивал их
без посторонней помощи. Улыбаясь боковой подсветкой, перед ним стояла
Березань.
- Рады видеть вас в добром здравии.
- Добрый день э-э-э... коллега.
(Трактор ей коллега! Не говорить же ей "вы" в самом деле... И "ты" не
скажешь...)
- Начали вы пристойнее, нежели в Гастингсе, - ласково произнесла
Березань. - Играли вы там, милостивый государь, прескверно. Надобно же
такое - ладьей да на эф-три пожаловать! И не впервой с вами такое...
Других подобных случаев в своей практике гроссмейстер не помнил. Но в
правоте Березани он не сомневался - эта консервная банка знала наизусть
все его партии.
4. ...О - О.
5. О - О d6.
6. КсЗ...
После они еще минут десять поболтали о Гастингсе, и Лев Борисович
настолько растаял, что собрался было выложить Березани прелестный
английский анекдот о молодой даме на пляже, но вовремя спохватился - она
непременно поняла бы все буквально. Он начал прощаться, но Березань не
выпускала пуговицу.
- Погодите, сударь мой, имеем сообщить вам... Сделайте одолжение, не
уходите. Любим мы древнюю игру нашу и испытываем крайнее к вам
расположение, поелику собаку вы в ней скушали. Только одолеем мы вас в
пятом туре.
6. ...Кc6.
7. d4.
- Все может быть, все может быть, коллега, - пробормотал Лев Борисович,
пытаясь освободить пуговицу.
- Всенепременно...
И уйти бы Левицкому, оставив пуговицу в лапе Березани, и но спорить бы.
А он зачем-то стал выкладывать затрепанные сентенции о том, что люди есть
люди, а машины - машины, что людям свойственно ошибаться, ходить на
свидания, смущаться и краснеть при этом. И еще о том, что все это не
машинного ума дело.
Березань выпустила пуговицу и молча покатилась к выходу. Левицкому
стало неловко.
- Я никого не хотел обидеть, - крикнул Левицкий вдогонку.
- Не извольте беспокоиться, мы на вас не в обиде, - сказала Березань,
стоя в дверях. - А в словах ваших есть зерно истины. Над многим
поразмыслить следует. Поехали мы самоорганизовываться, дабы мировосприятия
нашего пределы расширить...
Больше вроде бы беседовать им не приходилось...
7. ...Cf5.
8. d5 Ka5.
Кулачок нежно щекотал под мышкой, там где начинался манипулятор.
Провода слегка нагрелись, разливая, по схеме приятное тепло. Березань
думала.
"Это поле бито, это тоже... Посмотрим на ваши уши. Белые, Совершенно
белые. Руки не дрожат. Ферзя вывести успею. Левицкий холост. С другой
стороны, ему уже под сорок. Не мальчик... Ни в чем таком не замечен. Надо
выяснить, возможно ли это в такие годы. В шестой блок памяти - справиться
в медицинской энциклопедии. Что-то эти пешки в центре нам не нравятся".
9. Kd2...
"Нудно я играю, - думал Левицкий. - А что поделаешь? Что поделаешь - я
ее боюсь. Бог ты мой, а если они и в самом деле додумаются до
самоорганизации! Тогда играть против них - все равно, что боксировать с
бульдозером".
9. ...с5.
"Заперли мы его. А уши не краснеют. И руки не дрожат".
10. е4...
"Есть хочется... Надо было такси взять. Успел бы хоть в буфет зайти.
Если и дальше будем топтаться, предложу ничью. Спущусь вниз, возьму
бифштекс, бутылку пива. Разве с ней договоришься! Что ей бифштекс - будет
до голых королей играть..."
10. ...Cd7.
"В эндшпиле мы сильнее. Размены начать, что ли? Нет, подождем, пока
покраснеет..."
11.Фс2...
"...с тем, чтобы дальше... Что там дальше? Эта электрическая телега не
ошибется. Разойтись бы с миром".
- Как насчет ничьей?
11. ...а6.
- А не упреждаете ли вы события, батенька? Ведь такое благолепие на
доске.
12. Лb1...
"Какое уж там благолепие! Скорее бы оно кончилось..."
12. ...b5.
"Гроссмейстер, а фигуры ставить не умеет! Нет, чтобы в середину
клеточки".
- Мы, с вашего позволения, ладью, неловко вами установленную, поправим.
Вот так, вот так. Вот таким образом. Поправляем.
13. bЗ...
"Все-таки сбегаю в буфет". Лев Борисович встал и, прижав руку к
лацкану, сказал:
- Прошу прощения. Я в буфет и обратно. Времени у меня достаточно, так
что часы можно переключать, не стесняясь.
- Что вы, право, зачем же волнение себе чинить! Эко дело... Мы по сему
случаю позволим себе борзо прикинуть позиции, до того редкостные, что мы
их ранее и в расчет не принимали.
Левицкий ринулся в буфет.
Первый бутерброд он проглотил, поднимаясь по лестнице. Второй, в
промасленной бумажке, Лев Борисович аккуратно положил на край столика.
Березань сдержала слово и нажала на кнопку часов, как только
гроссмейстер уселся.
13. ...Лb8.
- Поели - попили, батенька?
- Нет, всухомятку.
- И у нас такое иной раз случается. Когда в аккумулятора какое
неблагополучие произойдет.
- Куда как похоже, - буркнул Левицкий.
14. Сb2...
Не отрываясь от доски. Лев Борисович взял левой рукой бутерброд,
слизнул прилипшую к пальцу икринку и не спеша принялся жевать.
14. ...Фс7.
- Приятного вам аппетита. А что вкушаете, ежели не секрет?
- Бутерброд с икрой.
15. Са1...
Подцепив присоском пешку, Березань вежливо осведомилась:
- Позвольте полюбопытствовать, что есть икра?
15. ...е5.
16. Ке2...
- Икра? Это из рыбы.
- Вы о том явлении, с коим сталкиваются играющие в приятную для
заполнения досуга игру домино?
- Какое еще домино? Она в воде плавает.
16. ...Ке8.
Березань замялась: в ее оперативную память были заложены крайне скудные
сведения о воде и ее обитателях.
17. f4...
- Простите великодушно, что испытываю ваше терпение. Не приблизите ли
вы эту рыбью пищу к нашим устам.
Лев Борисович оторвался от доски и неуверенно протянул остаток
бутерброда к резиновым губам. И они зашевелились, втягивая воздух.
- Здесь у нас новые анализаторы для отправления обоняния, учрежденные
согласно вашим мудрым наставлениям о несовершенстве нашем. Не сочтите за
труд опустить за решеточку малую толику икры для познания элементарной
натуры ее на нашем спектрографе. Чувствительно вам обязаны.
"Свихнулась жестянка", - подумал Левицкий, а вслух сказал:
- Пожалуйста.
17. ...f6.
18. h3.
Дальше они играли молча. И где-то ходов через пять гроссмейстер
почувствовал, что на доске творится неладное. Левицкий играл со многими
людьми и многими машинами, проигрывал, а чаще выигрывал, ошибался,
пользовался чужими ошибками. Но в самых трудных положениях он знал, откуда
ждать опасности. Сейчас Лев Борисович не понимал Березани и, не в силах
разгадать скрытый смысл ее маневров, тоскливо ждал подвоха.
Березань не играла, она переставляла фигуры. За нетронутым частоколом
пешек она жонглировала слонами и конями, будто уверовав, что за этим
частоколом их никто не тронет; она деловито упрятала ферзя в такое
укромное место, откуда он не угрожал уже ни одной фигуре. Наконец, оставив
в покое ферзя, Березань двинула вперед пешку "а".
"Начинается", - подумал Лев Борисович и встал со стула.
Бездомная пешка стояла у обрыва доски, в стороне от скопища черных
фигур. Ее можно было взять даром.
Как только он ее возьмет...
Согнувшись от смеха, гроссмейстер сел на стул, вытянул из кармана
носовой платок, вытер слезы и снова закатился смехом. Так он и сидел,
упираясь локтями в стол, всхлипывал, трясся, подметая галстуком доску.
Эта гора транзисторов, набитая до краев шахматной мудростью, эта
самодовольная, непогрешимая, прозорливая жестянка выстроила из фигур
рыбку.
Лев Борисович хохотал, позабыв о часах, - над своими страхами, над
несообразностью случившегося, над святой наивностью машины. Сколько же ей,
бедняге, пришлось попотеть, чтобы за неполный час растащить икринку по
кусочкам, извлечь из нее все эти жиры, белки и углеводы, добраться до
нуклеиновых, расшифровать их структуру, прочесть генетический код, и потом
уже, подобно тому, как она рассчитывает на сто ходов вперед ничейный
ладейный эндшпиль, вычертить в своих транзисторных мозгах будущее этой
икринки. И ради чего? Чтобы выложить на доске дурацкую рыбку с королем
вместо глаза!
- Послушай, тетка! А если бы я купил бутерброд с ветчиной?
- Вотще уязвить нас...
- Любовь моя, где ты таких слов нахваталась?
- Зело любезно мне... - пролепетала Березань. - Поелику науку книжную
постигая...
Но Лев Борисович уже не слушал. Тихим-тихим этюдным ходом он начал
многоходовую комбинацию с исходом неотвратимым, как солнечное затмение,
пересыпанную парадоксальными жертвами и убаюкивающими отступлениями;
комбинацию, которой было суждено войти в солидные шахматные монографии,
учебники для программистов и настенные календари; ту самую комбинацию,
которую по сей день зовут "крючком Левицкого".
39. h4!!
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Не может быть
Журнал "Химия и жизнь", 1973, N 8.
OCR & spellcheck by HarryFan, 9 August 2000
За бронированной стеной подземного коридора тихо жужжали колонны
синтеза. Каждые три минуты - хоть проверяй часы - контору сотрясал грохот:
свежая партия нефти низвергалась в хранилище.
Мастер приоткрыл базальтовую дверь своего кабинета и, склонив набок
голову-треуголку, прислушался к ровному гулу. "Надо бы сделать
профилактику", - подумал он. Но этим займется уже его сменщик, который,
должно быть, сидит сейчас в мягком кресле на борту "Пришельца-154" и
листает руководство по черному и белому синтезу. Отличная книга! А вторая
ее глава "Способы обеспечения незаметности при изготовлении в земных
условиях вязких горючих жидкостей" не уступит хорошей детективной поэме...
Из динамика раздался мелодичный хруст: начиналось диспетчерское. Шеф,
как всегда, запросил сначала группу реализации. Выслушав сводку суточного
сбыта, он распорядился:
- Снимите часть с каспийского шельфа и подкиньте на север - им надо
выполнять повышенные обязательства. И не забудьте о Венесуэле, у них
запасы на исходе. Группа синтеза, что у вас?
- Претензии к группе сырья, - ответил Мастер. - Гонят сплошную серу,
очищать не успеваю. Так мы им всю атмосферу погубим. Сернистый газ и все
такое...
- Претензию записал, - сказал Шеф и включил группу удовлетворения
разведки.
- За сутки, - сообщил радостный голос, - они прошли в общей сложности
аж 13545 метров. Восемь скважин достигли пятикилометровой отметки.
Разрешите подать им нефть?
- Не горячись, - сказал Шеф. - Пусть еще денек посверлят. А там
подавай, только понемногу, как в инструкции сказано.
Все шло обычным чередом. Кто-то никак не мог вырвать у снабженцев давно
разнаряженный газовый конденсат, нерасторопный диспетчер заслал в Африку
бурый уголь вместо каменного, на восьмом участке перестарались и чуть было
не погнали в скважину чистейший керосин двойной ректификации...
Мастер выключил селектор и занялся текущими делами. Лишь к полудню он
смог наконец разогнуть спину. "Сейчас бы горяченького", - подумал Мастер,
и в ту же минуту, будто получив телепатический сигнал (что совершенно
невозможно в этих катакомбах), в кабинет вошел Калькулятор с дымящейся
чашечкой на подносе. Мастер откровенно симпатизировал этому парню: помимо
умения выполнять в уме все девять действий арифметики, он обладал еще
качеством, бесценным в длительных командировках, - бесподобно заваривал
хину.
Прихлебывая бодрящий напиток. Мастер любовался ладной, изящно
расширенной в талии фигурой юноши. "А я вот старею, худею, - думал он. - В
такой суете разве за талией уследишь..." Как будто для того, чтобы
подтвердить горькую правду о суете, зажегся сигнал срочного вызова,
торопливый голос объяснил Мастеру, что на экспериментальной колонне близ
Кракатау сорвало заглушку и пары полезли наружу, пугая местное население.
Такое случалось уже не впервые: колонны серии "ВВВ-С", установленные на
Японских островах, в Исландии и еще где-то, время от времени барахлили и
ломались, а выработку давали чепуховую, кот наплакал, стыдно людям
показать.
Мастер послал на Кракатау двух техников по герметизации, а также агента
тайной службы, отвечающего за маскировку объектов, и в ожидании известий
попросил Калькулятора приготовить еще чашку напитка.
- Я давно хочу спросить у вас, Мастер, - сказал юноша, наливая заварку,
- но все не решаюсь. Во что нам обходится вся эта филантропия и зачем она
понадобилась? Проку-то с этого мы никакого не имеем. Они и в пришельцев не
верят...
- Конечно, мальчик. В пришельцев они верить не хотят. Можно украсть у
них из-под носа целый остров, чуть ли не материк, а им кажется, что так и
надо: ты же знаешь эту историю с Атлантидой. А если завтра мы с тобой по
всем правилам опустим под воду Австралию, знаешь, о чем они начнут
спорить? О том, была ли она вообще! Но мы же здесь сидим не ради
благодарности...
- А ради чего?
- Солидарность - вот в чем дело. Собратья по разуму и так далее. Нельзя
же оставить их совсем без энергии. Когда они еще доберутся до
контролируемого термоядерного синтеза... А пока приходится варить им
всякое горючее, на любой вкус - потверже и пожиже. И обходится нам это
ежемесячно в пять миллионов звонких балабусиков. Зато когда они собираются
на свои конгрессы и начинают спорить, откуда взялась нефть, - это стоит
послушать. За такое удовольствие не жалко платить и больше...
- Возможно это и так, Мастер, - сказал юноша. - Но главного-то вы мне
так и не сказали: а зачем им вообще эта дурацкая энергия?
- Видишь ли, мальчик, эти славные существа, к которым мы все так
расположены, бог весть когда придумали ужасную штуку и до сих пор в нее
верят. Они вбили себе в голову, что вечного двигателя построить нельзя!
- Не может быть, - сказал юноша.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Пора - не пора
Журнал "Химия и жизнь", 1972, N 6.
OCR & spellcheck by HarryFan, 9 August 2000
ИЛИ ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ПОСАДКИ КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ НА ШЕСТУЮ ПЛАНЕТУ,
КОТОРАЯ ВРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ ОДНОЙ ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ЗВЕЗДЫ, НАСТОЛЬКО ДАЛЕКОЙ,
ЧТО ЕЕ ПЛОХО ВИДНО НЕВООРУЖЕННЫМ ГЛАЗОМ ДАЖЕ В БЕЗЛУННУЮ НОЧЬ
Сначала из люка посадочной капсулы высунулись длинные худые ноги в
латаных джинсах. Ноги боязливо ощупали грунт и, убедившись в его
прочности, опустились на травку. Куцая курточка была сшита из той же
джинсовой материи, ансамбль удачно дополнял шелковый шейный платок. Так
был одет Дик.
Затем на экране показалась грузная фигура в синем простроченном
комбинезоне. Это был Семен Прокофьевич.
Третьим на поверхность планеты выпрыгнул юркий, стриженный под скобку,
эмалированный "Рекорд", а за ним, лязгая гусеницами, выполз и плюхнулся на
резиновое брюхо 7-МЦГ-0.25.
Все они одновременно повернулись к люку, и оттуда, чуть касаясь
протянутых рук и щупальцев своих спутников, спустилась молодая особа,
недурная собой. Это была Лялечка.
Теперь можно было считать, что высадка состоялась.
Надо ли объяснять читателю, что и Дик, и седоусый Семен Прокофьевич, и
очаровательная Лялечка, высадившиеся на поверхность таинственной планеты
без скафандров, шлемов, кислородных баллонов и прочих столь необходимых в
этом деле вещей (которые в технической литературе именуют средствами
жизнеобеспечения), не говоря уже о "Рекорде" и тем более о
трактороподобном 7-МЦГ-0.25, - надо ли объяснять, что все они были искусно
сделанными машинами?
Эти машины могли мгновенно рассчитать траекторию любого космического
тела и провести спектральный анализ грунта, корректно и достойно вступить
в контакт с представителями разумной цивилизации и точно оценить шансы
фаворитов на рысистых испытаниях, они умели паять, клепать, точить
ножи-ножницы, играть на всех известных музыкальных инструментах, знали
десятки языков, логарифмические таблицы и приемы карате. Словом,
перечислить все знания, умения и навыки этого замечательного экипажа вряд
ли возможно. Но о главном все-таки надо сказать: и грузному Семену
Прокофьевичу, и по-юношески самонадеянному Дику, и кокетливой. Лялечке, и
исполнительному "Рекорду", и даже тугодуму 7-МЦГ-0.25 - всем им в большей
или меньшей степени была присуща способность самообучаться, быстро
приспосабливаться к неожиданным условиям окружающей среды. Очень важное
качество, без которого в далеком космосе пропадешь.
Представление главных героев этой истории можно было бы считать
законченным, если бы не одно маленькое обстоятельство. Должно быть, не
всем читателям, особенно из числа тех, кто получил в свое время только,
гуманитарное образование, достаточно ясно, зачем придавать машинам, даже
самым толковым, человеческий облик. Между тем это очень просто. Во-первых,
инопланетяне, неожиданную встречу с которыми никак нельзя исключить,
должны сразу же получить представление о том, как выглядят обитатели
Земли. Во-вторых, что значительно менее важно, операторам с наземных
станций слежения привычней и легче работать с человекоподобными
устройствами, нежели с железными ящиками, вроде кассовых аппаратов, только
поумней.
На сей раз космокосметики превзошли себя. Взять ту же Лялю. Она вышла
настолько удачно, что на улице мужчины заглядывались на нее. А за каких-то
три-четыре месяца предстартовой подготовки Ляля получила столько
предложений сходить в кино, сколько другой, натуральной девушке с лихвой
хватило бы на несколько лет.
Словом, внешний облик экипажа ничуть не беспокоил руководителей полета.
Если что их и тревожило, так это специальная подготовка машин. А с ней, по
правде говоря, не все было ладно. Сначала хотели приурочить высадку к
стасемидесятипятилетию освоения Меркурия, потом гнали к ежегодному съезду
собирателей марок на космические темы. А в спешке, сами понимаете, какая
подготовка...
С роботами же, как известно, надо держать ухо востро. Заранее никогда
не скажешь, будут ли они точно придерживаться духа и буквы программы или
ни с того ни с сего пойдут куролесить по чужой планете, вызывая
неразбериху в Центре и раздражение периферийных галактик.
Теперь, надеемся, читателям понятно, почему руководители программы не
разъехались отдыхать по домам сразу же после высадки, а сидели на
Центральном пункте управления, напряженно вглядываясь в мерцающую
телевизионную картинку. А на картинке было вот что.
...Экипаж работал слаженно. Семен Прокофьевич отдавал короткие
распоряжения, остальные без суеты их выполняли. Дик слил воду из радиатора
и проверил уровень масла. Крепыш МЦГ выволок мешки с плутониевыми сухарями
и разложил их на клеенке, "Рекорд" левой ногой копал колодец, а Лялечка,
убрав рыжие волосы под косынку, протирала тряпкой иллюминаторы.
- Хорошо работают, - довольно сказал Директор программы, обращаясь к
коллегам, и добавил в микрофон:
- Прокофьевич, не забудь погасить свет и скажи МЦГ, чтоб не ел крошки!
Впрочем, Директор понимал, что к тому времени, когда его совет дойдет
до Прокофьевича, освещение давно уже будет выключено, крошки съедены, а
экипаж окажется далеко от капсулы.
- Пускай ест, - с нежностью в голосе заметил Главный энергетик, - им
горючего на десять лет запасено...
После месяцев крайнего напряжения, на Центральном пункте впервые
установилась атмосфера благодушия. Главный механик, на всякий случай
проверив пульс Дика, вышел перекусить, энергетик отправился спать, а
Директор с Психологом, время от времени поглядывая на экран, заполняли в
трех экземплярах посадочные талоны, которые надлежало к утру отправить в
Комитет по новым мирам на предмет установления приоритета.
- Что они там застыли? - вдруг спросил Директор, оторвавшись от бумаг.
- Наверное, Прокофьевич решил провести летучку, - неуверенно ответил
Психолог. - Рановато что-то...
Экипаж собрался в кружок неподалеку от капсулы. Семен Прокофьевич
поочередно тыкал в грудь каждому указательным пальцем и что-то резко
говорил. Что именно, разобрать было трудно. Вероятно, он раздавал
указания. Судя по тому, что Семен Прокофьевич по несколько раз обращался к
каждому, заданий было: много.
Летучка закончилась так же внезапно, как и началась. "Рекорд",
получивший задание последним, повернулся к капсуле и совершенно неожиданно
для руководителей полета невесть зачем стал изучать обшивку, почти
упершись в нее лбом. Остальные, рассыпавшись, помчались прочь от капсулы и
через несколько секунд исчезли из кадра.
Происходившее противоречило и программе, и здравому смыслу, которым
роботы были напичканы до отказа.
"Рекорд" закончил изучение обшивки. Повернулся на корундовых каблучках
и ошалело огляделся по сторонам. На северо-северо-западе шевельнулись
кусты, и он неуверенным шагом, то и дело оборачиваясь, направился туда, но
потом передумал и дважды обошел капсулу. Он был один.
"Рекорд" ткнул правым манипулятором себе в бок и включил индивидуальный
носовой локатор. Прибор ожил, рыскнул вправо-влево, но сигнальная лампа не
загорелась. Робот растерянно стоял на поляне, не зная, что предпринять.
Наконец, он решился, отключил бесполезный локатор и напролом ринулся через
кусты.
- Что за чертовщина... - пробормотал Директор, - куда они все
подевались? Почему нет звука?
Он повернул до отказа сперва ручку яркости, потом ручку громкости. Ни
единого движущегося пятна, ни единого шороха. Сознавая бесполезность своих
действий, Директор закричал в микрофон:
- Семен Прокофьевич! Лялька! Дик!
Ответ мог прийти лишь через час, если мог прийти вообще. А пока
осталось только ждать.
- Поторопились мы с талонами, - невесело обратился Директор к
Психологу. - Что у них могло случиться? Почему разбежались? Объясните мне,
это ведь по вашей части.
Психолог не успел ответить, потому что на экране одновременно
показались все члены экипажа. Они выскочили из кустов, как ошпаренные, и
помчались к капсуле, будто за ними гнались дикие звери. Последним бежал
тучный Семен Прокофьевич.
Какая-то опасность была налицо. По аварийным правилам, группа обязана
была укрыться в капсуле и задраить люки. Однако, подбежав к аппарату, все
внезапно успокоились. Они стояли кучкой, беседовали по внутренним
телефонам, Лялечка смеялась и обмахивалась платочком, словно ничего не
случилось.
- Кажется, пронесло...
Не успел Директор сказать это, как снова на экране началась сумятица, а
потом все, кроме Семена Прокофьевича, исчезли из поля зрения.
Восточная мудрость гласит: тот, кто воспитает самоорганизующегося
робота, может считать себя мужчиной. Сделав скидку на излишнюю цветистость
и образность, присущую восточным изречениям, надо все же признать, что
воспитание роботов - дело ох какое хлопотное.
Едва сборщик завинтит последнюю гайку, едва испытатель впервые щелкнет
тумблером "вкл-выкл", безжизненная кукла превращается в шкодливого щенка.
Новорожденные роботы с визгом носятся по сборочному цеху, дерутся, ревут,
ябедничают сборщику-воспитателю. Они отпаивают друг у друга транзисторы,
портят питание, лезут без спроса в запоминающие устройства, рвут магнитную
ленту или записывают на нее всякую чушь - популярные песенки и недетские
анекдоты. Если же в цехе есть электрические розетки, эти юные проказники
присасываются к ним, как пиявки, а потом куролесят без удержу. Да, нелегко
вырастить и воспитать роботов...
Авторы отдают себе отчет в том, что здесь совершенно неуместно
поднимать всерьез проблему воспитания роботов. Это скорее дело солидных
машинно-педагогических изданий. И все-таки обойти эту проблему молчанием
мы не можем. Бытующий к ней подход совершенно неверен.
Посудите сами. В первые дни и месяцы жизни, когда должен закладываться
характер роботов, они находятся на попечении неопытных
сборщиков-воспитателей, которые еще совсем недавно сидели на студенческой
скамье. В каждой группе собирается по двадцать-тридцать младенцев, потому
что педагогов не хватает, и какими бы благими ни были побуждения
воспитателя, он успевает проследить лишь за рациональным питанием да
сохранностью своих питомцев. А предстартовая подготовка может лишь
сгладить, но не устранить шероховатости начального обучения. В общем,
сложившаяся практика требует скорейшего вмешательства нашей педагогической
общественности.
- Ну что, отец-педагог, выучил на нашу голову? - сурово сказал Директор
смущенному Психологу. - Вот тебе и серийное воспитание!
К этому времени история повторилась. Одинокий Семен Прокофьевич,
покончив с осмотром обшивки, побродил по экрану, скрылся и через минуту
вновь вбежал в кадр во главе мчащейся оравы. Его толстая добродушная
физиономия светилась бездумным самодовольством. И вновь никакой погони!
Члены экипажа еще топтались у капсулы, а Психолог уже знал, что будет
дальше: все исчезнут, один уставится на обшивку...
Цикл поведения был налицо. Но что побуждало их неотступно следовать
этому циклу, не имеющему никакого отношения к программе? Опасность? Некий
стимулятор, приманка, источник удовольствия? Нет, все-таки поведение
экипажа подчиняется какому-то закону, они действуют по каким-то правилам.
Но по каким? При подготовке им таких правил не задавали...
Значит, экипаж во имя неизвестной цели сам добровольно установил эти
правила. Искусственные правила, набор условностей, что-то вроде чайной
церемонии или свадебного обряда. И самое непонятное - итог всей этой
странной деятельности доставлял экипажу удовольствие. Несмотря на то, что
даже кратковременное отсутствие связи должно было вызвать отрицательные
эмоции, защитную реакцию вплоть до общей тревоги.
А эти олухи блаженно улыбались!
- Выучил на свою голову... - печально согласился Психолог, с тоской
уставившись на экран и видя, как разбегаются его воспитанники, оставив на
поляне беззащитную Ляльку.
...Лялечка стояла лицом к обшивке, прикрыв лицо узкими ладонями. Она
слышала за спиной затихающий топот ног. Ей очень хотелось обернуться, она
с трудом сдерживала себя. Все быстрее и быстрее, проглатывая звуки, Ляля
считала вслух:
- ...четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнац, осьмнац, двятнадц,
двадтц!..
Пора - не пора, иду со двора!
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Хоккей
Журнал "Наука и техника".
OCR & spellcheck by HarryFan, 9 August 2000
На игру я приехал загодя. Выпил кофе в буфете для участников, поговорил
с товарищами из других газет, а потом, поколебавшись немного, подался в
раздевалку "Гауи", хотя и понимал, что там не до меня.
В комнате было сумеречно и тихо. Игроки лежали неподвижно на скамьях и
массажных столах. Второй программист команды, недавний выпускник
Юрмалского университета Имант Круминь возился с вратарем.
Массажист-механик обстукивал молоточком коленный сустав центрфорварда
первой тройки, который, кстати, за весь сезон забросил всего четыре шайбы.
Возле контрольного стенда, пока еще выключенного, стоял старший
тренер-программист Ян Отынь. Я подошел поближе.
- Привет, - сказал Ян. - Отойдем от стенда, пора работать.
И, обращаясь уже к Иманту, добавил:
- Выводи команду.
Неуклюжие на паркетном полу молодцы заковыляли гуськом к контрольному
стенду, и каждый брался мощной лапой за медный электрод, после чего
вспыхивала зеленая лампочка и стрелка готовности ползла вправо, впрочем,
редко переходя за середину шкалы. Имант распахнул дверь.
С билетами у Дворца спорта, как это всегда бывает перед матчем
"Ракетчиков" с "Гауей", творилось нечто невообразимое. Впрочем, если вы в
тот вечер трибуне ледового дворца предпочли домашнее кресло, это не повод
для расстройства. В общем-то все равно, сидеть где-нибудь на тридцатом
ряду или в трех метрах от экрана. Ни то, ни другое не даст вам истинного
представления о том, что же такое хоккей.
Единственно стоящее дело - попасть во второй ряд, на ту трибуну, что за
спинами игроков. Надо слышать короткие реплики программистов на загадочном
математическом языке, вдыхать запах смазки и нагретых проводов, кожей
ощущать холод льда и вибрацию бортиков. Я считаю, что самое лучшее в моей
журналистской профессии - не популярность, не частые поездки, даже не
знакомства с гениями спорта, а эта вот возможность тихонько посидеть в
двух шагах от ледяного поля.
Так я сидел в тот вечер, а мимо меня накатывалась на ворота "Гауи"
лавина "Ракетчиков", взрезала коньками зеленоватый лед, громыхала
доспехами, колотила локтями и клюшками по бортам и тащила, вкидывала,
проталкивала вперед шайбу.
Я не любитель команды "Ракетчиков" с ее рациональностью,
прямолинейностью, откровенно машинной непогрешимостью. И все же должен
признать - играла она в тот вечер незаурядно.
Вратарь команды Яна походил на дождевой дворник, который в проливной
дождь мечется по ветровому стеклу автомобиля. Дернется влево - справа
вырастают крупные капли, сметет их - а с другой стороны через стекло уже
ничего не видать. Вратарь без роздыха орудовал клюшкой, щитками, ловушкой,
шарахался от штанги к штанге, выкатывался вперед, растягивался в
немыслимых шпагатах и накрывал шайбу грузным телом.
Раньше говорили, что вратарь - половина команды. Пусть суровый Ян на
меня не обижается, но в первые минуты игры никакой команды у него не было,
был только один вратарь.
Лишь к концу периода заработали неведомые мне механизмы, и сжатая
пружина "Гауи" начала потихоньку распрямляться. Ян великий тактик, это
знают все специалисты: по его алгоритмам играют и в Швеции, и даже в
Канаде. Рано или поздно "Гауя" должна была разойтись, голыми руками ее не
возьмешь. Понимать-то я это понимал, но нервничал тем не менее ужасно.
Неожиданно Янова "семерка" перехватил шайбу в центре, разыграл ее
накоротке с "восьмеркой" и от самой синей линии щелкнул так, что затрещал
борт. Будто по сигналу фанфары, гауясцы очертя голову бросились вперед, и
словно не было никогда у них скованности. Три смены подряд защитники
"Ракетчиков" то и дело пятились к воротам, ощупывая лед клюшкой, как
миноискателем. И грохот, и скрежет был такой... Я забыл даже делать
пометки в блокноте и смотрел во все глаза, ждал гола. И тут за минуту до
сирены произошло невероятное.
В который раз "семерка", с виду увалень увальнем, а в игре сущий
дьявол, стряхнул с себя защитника и рванулся на пятачок. Там его
встретили, он метнулся к дальней штанге, сделал ложный замах и укатил за
ворота. Кто-то уже щелкал клюшкой в углу у борта, ожидая передачи, и
"семерка" собрался бросить туда шайбу, но тут раздался треск, качнулся
борт - его припечатали. И прежде чем судья засвистел к вбрасыванию,
"семерка" выпрямился, поднял клюшку и угрожающе вскинул ее. Защитник
попятился, и скрежет его коньков был ясно слышен в наступившей тишине. Все
замерли: такого еще никто не видел.
Конечно, нарушения в хоккее изредка бывают. Случается, ошибутся при
смене, или в панике сдвинут ворота, или сгоряча швырнут клюшку в летящую
шайбу. Но чтобы замахнуться на соперника! Судья был настолько ошарашен,
что не поднял вверх два пальца, а лишь укоризненно покачал головой,
подобрал шайбу и покатился к кругу у ворот - вбрасывать.
В перерыве только и было разговоров, что об этом случае. Одни корили
судью за попустительство, другие его оправдывали: редчайшее положение,
сразу и не сориентируешься. И потом, наверное, это абсолютная случайность,
стечение обстоятельств. Что-то разладилось, игроку окажут помощь, и все
будет в порядке. Впрочем, большинство сходилось на том, что тренер
"Ракетчиков" Лодынь, если только захочет, сможет опротестовать игру.
За этими спорами и толками я и не заметил, как начался второй период, и
к началу опоздал. А когда уселся на свое место, то увидел, как "семерка"
медленно подкатывается к скамейке штрафников.
Я поначалу решил, что это запоздалое наказание за тот замах клюшкой, и
удивился, как можно судить за старые грехи. Но диктор ласковым голосом все
объяснил: "За умышленный удар соперника на две минуты удален игрок команды
"Гауя"...
Час от часу не легче! Умышленный удар - да ведь это вообще
невероятно... Ладно, замахнуться - еще куда ни шло, но чтобы стукнуть
игрока! Чепуха.
Ян сидел белый, как двуокись титана. Я перегнулся через ряд и
дотронулся до его плеча. Он даже не обернулся.
"Гауя" выдержала эти две минуты. Но потом... Потом пошла чистейшая
нелепица.
Едва "семерку" выпустили на свободу, как судья усадил на его место
Янова защитника - за толчок руками. Затем за удар локтем получил штраф
многообещающий новичок с восемнадцатым номером на спине, а спустя минуту
на скамью вновь угодил рецидивист "семерка".
На Яна было жалко смотреть. Он ссутулился, наклонил голову и исподлобья
смотрел на площадку. Даже приказаний не отдавал. Его прекрасная команда,
пусть и потрепанная, но до сего дня стойкая и вполне надежная,
превратилась в кучку неврастеников. Стоило кому-либо из противников только
коснуться соперника, как кверху взлетали клюшки и сжатые кулаки. Судья
поднимал два пальца, и мигом стихший нарушитель медленно ехал к открытой
калиточке у дальней трибуны.
Публика понимает толк в честном хоккее, и немудрено, что свист стоял
оглушительный. Все чувствовали: вот-вот должен быть гол. Тот самый гол, за
который я так ратовал, а теперь мечтал, чтобы его не было! Мечтал
отвратить неизбежное и взглядом завораживал шайбу, умолял ее не катиться в
ворота...
Наверное, мое внимание было чрезмерно обострено, и только поэтому я
смог заметить то, чего не увидели тогда ни зрители, ни судьи. Каким
проницательным я себе казался! Но откуда мне было знать, что Ян тоже
догадался, и наверное, еще раньше меня.
Я стал следить за силовыми приемами, за игрой у борта - благо сидел
совсем рядом с площадкой. И перед очередным удалением все понял. До чего
же это было просто! "Ракетчики" тонко, незаметно для судей провоцировали
грубость. Вот так - они сами вызывали ответную реакцию. Локтями и клюшками
они пережимали проводки и трубочки, соединяющие шлемы соперников с
энергоблоками. Припечатывая гауясцев к бортам, они норовили задеть блоки
памяти или хлопнуть по слуховому каналу. Конечно, правилами такое
предусмотрено не было, но ведь и запрещения не было тоже! Никому и в
голову не приходило, что кто-нибудь сможет пойти на это. Вот оно,
секретное оружие Лодыня!
Сказать Яну сейчас же! Зачем, все равно до перерыва ничего уже не
сделать. И я старался не смотреть на скамейку игроков, вдоль которой бегал
вконец растерявшийся Имант Круминь, жалобно глядя на Яна - не поможет ли
чем-нибудь? А Ян не обращал на него внимания, он, казалось, и на поле не
смотрел...
Всего минута была до конца периода, когда "Гауя" осталась сразу без
двух игроков. Никто не настраивал команду на такой безумный вариант, и
тройка держалась перед воротами кучкой, не в силах уже защищаться.
"Ракетчики" как по нотам разыграли лишних. Шайба проскочила возле шлема
согнувшегося вратаря и всколыхнула сетку ворот.
Да, я ошибся в своем отчете, неделю назад опубликованном в газете, -
хоккею уже не грозила ничейная смерть.
Должен сделать важное признание: я ни черта не смыслю в хоккее. Только
поймите меня правильно - саму игру я знаю превосходно и, как шахматный
гроссмейстер, вижу на несколько ходов вперед все мало-мальски разумные
варианты. А вот как эти, с позволения сказать, хоккеисты, эти искусно
сделанные манекены с волевыми подбородками и русыми прядями синтетических
волос, - как эти электронные куклы ищут путь к чужим воротам, как хитрят и
выманивают противника, выделывают сложнейшие финты и, не глядя, играют в
пас, всего этого я не понимаю и уже никогда не пойму.
Конечно, много раз я бывал на профилактических осмотрах, видел все эти
трубки и проводки, катушки и магниты, слушал объяснения инженеров и следил
за указкой, ползущей по схеме, но ничегошеньки так и не уразумел. В
общем-то мое филологическое образование может служить мне некоторым
оправданием. Если к этому добавить, что в школе на уроках технической
кибернетики я обычно играл в морской бой, других объяснений, видимо, не
потребуется.
Мне бы родиться немного пораньше... А так последний хоккейный матч, где
играли нормальные живые люди, случился в тот год, когда я заканчивал
школу. Матч был жесткий, как, впрочем, и многие встречи до него; но в этом
дело дошло чуть ли не до потасовки, и хоккей, как вы знаете (я все-таки
рассчитываю на тех, кто отличает клюшку от ракетки), окончательно
запретили.
А потом умники - аспиранты из Юрмалского университета придумали для
проверки своих программ машины, человекоподобные игрушки. И снова начался
хоккей, игра моей жизни.
Возможно, именно из-за моего полного неведения в технике тренировки
кажутся мне такими интересными: таинственность происходящего завораживает
меня. Часами, не меняя позы, могу следить за работой Яна и его коллег. Вот
только что раскопали неведомо где и неизвестно пока каким способом
запасного вратаря. Стокилограммовую игрушку в полной вратарской амуниции
вытаскивают из ящика, снимают стружку и разматывают промасленную бумагу.
Ян, Имант и массажист ощупывают куклу, лезут ей в рот, поднимают веки и
стучат по суставам. Все трое по очереди покачивают головами, щелкают
пальцами, хмыкают и расплываются в улыбке. Чем они восторгаются и чему
ужасаются - ума не приложу, потому что все эти машинки вроде бы совсем
одинаковые.
Потом к кукле подключают энергию. Ян и Имант надевают коньки, берут
клюшки и подталкивают своего вратаря к воротам. Единственное, что он умеет
- это ехать на негнущихся ногах и при этом не падать.
Вратарь стоит в воротах, неуклюже и бессмысленно двигая клюшкой, а
шайбы летят и летят мимо него. Кажется, единственное, что он делает вполне
прилично - это моргает своими честными голубыми глазами. И тогда спецы -
все те же тренеры и массажист - оттаскивают его со льда и долго,
потихоньку поругиваясь, ковыряются в нем отверткой и паяльником, что-то
подливают и что-то измеряют, а потом вновь толкают его к воротам и берутся
за клюшки. И вот первая отбитая, совсем легкая, но все же не пропущенная
шайба...
Так на моих глазах свершается таинство рождения хоккеиста.
...Как бы мне поговорить с Яном, думал я. Не может быть, чтобы не было
средства против лодыньского трюка. Отказаться от силовой борьбы?
Запрограммировать ребят, чтобы они не соприкасались с противником? Нет,
это верный способ получить еще одну шайбу. Но что-то ведь должно быть...
Тут я заметил, что по проходу ко мне протискивается Имант Круминь со своим
университетским значком на лацкане пиджака.
- Извини, ни секунды нет. Ты помнишь Положение?
Наивный вопрос - помню ли я Положение о чемпионате! Разбуди меня ночью,
и я повторю его без запинки в любом порядке, с любого места. Я таблицу
умножения так хорошо не знал...
- Что тебя интересует?
- Кто считается участником.
- Параграф шестой, - сказал я. - Участниками чемпионата считать
игроков, чьи номера и фирменные названия указаны в заявочном списке
команды, поданном не позднее, чем за два месяца до начала календарных игр,
а также тренеров-программистов, массажистов-механиков и всех прочих лиц,
ответственных за подготовку и состояние команды и уполномоченных на то
правлениями соответствующих спортклубов в надлежащем... Слушай, а зачем
тебе все это?
Ответа я не дождался: Имант уже несся к раздевалкам...
Я так ничего и не успел написать во время перерыва. Команды выехали на
лед, игра началась вновь. Началась при редком в наши дни счете: место
одного из привычных нулей занимала на табло противно яркая единица. К
моему великому удивлению, ни Яна, ни Иманта, ни массажиста на скамейке не
было. Это меня неприятно кольнуло: видимо, они поняли, что поражение
неизбежно, и решили уйти от позора. Сменами руководил паренек из
общественного совета клуба, кажется, студент, - я его иногда встречал на
тренировках. Самостоятельных решений он не принимал, и лишь менял составы
одновременно с Лодынем. А тренер "Ракетчиков" чувствовал себя если не
богом, то полубогом уж наверное. Выпуская на лед игроков, он картинно
похлопывал их по жестким пластмассовым спинам и косился то и дело в
сторону телекамер.
У меня уже не было возможности разыскивать Яна - надо было думать и о
своих читателях. Я смотрел на поле и делал кое-какие пометки в блокноте.
Любопытно, что "Ракетчики" почти прекратили провокации: Лодынь уверовал в
победу. В первую десятиминутку у "Гауи" было всего два удаления. Но
соперники раскатывали шайбу довольно лениво, и счет не изменился.
...Завыла сирена, вратари, неловко скользя на своих ногах-тумбах,
покатились навстречу друг другу: начиналась вторая половина последнего
периода. Я дописывал свой отчет и на площадку пока не смотрел - ждал
свистка судьи. Но свистка все не было, и я поднял глаза.
И увидел совершенно невероятное.
Судья, открыв рот, изумленно смотрел на игрока в форме "Гауи", который,
пригнувшись и выставив вперед клюшку, приготовился к вбрасыванию.
Наверное, и у меня отвалилась челюсть, и, если кто-нибудь в тот момент
смотрел в мою сторону (в чем я сомневаюсь), то мог бы засвидетельствовать,
что я ошалел не меньше судьи. Потому что в центре поля, перед нападающим
"Ракетчиков" стоял не манекен, не электрическая кукла, а сам Ян. Грузный,
неловкий Ян переминался на коньках, ожидая, когда же судья вбросит наконец
шайбу. Справа от него, у края круга, застыл массажист, слева, смущенно
опустив голову, стоял Имант.
Так вот зачем им понадобилось Положение!
Пауза была долгой. Судья подъехал к своему напарнику, вместе они
направились к бортику и о чем-то шептались с начальством, потом
нерешительно потоптались в углу площадки и наконец разъехались по своим
местам. Раздался свисток, шайба упала на лед.
И вот когда сказалось то свойство памяти, о Котором я уже говорил... Не
помню, как точно шла игра, кто какие делал передачи, сколько раз вступали
в игру вратари. Знаю лишь, что игра была странная. Непривычная, что ли.
Ян и его помощники сменялись на несколько секунд, чтобы утереть пот и
отдышаться, а потом вновь переваливались через борт и выскакивали на лед.
Они играли безграмотно. Когда любой программист, даже из команды класса
"Б", дал бы сигнал к глухой обороне, они лезли вперед. И наоборот, когда
был повод прибавить скорость и уйти от защитника, тройка топталась на
месте, неуверенно перебрасывая шайбу. Лодыньские парни были совершенно
сбиты с толку. Они откатывались назад - но никто не врывался в их зону.
Они пытались увернуться от силового приема, который был очевиден, который
напрашивался сам собой, - но никто не прижимал их к борту.
Тройка Яна играла не по тем правилам, которые он задавал своим игрокам.
Он просто не умел играть по этим правилам. Когда шайба попадала к его
тройке, они катали ее, как бог на душу положит. Ну, если вам не нравится
это выражение, то скажу иначе: по вдохновению.
Вы думаете, это неумение помогло "Гауе" сразу же забить гол? Как бы не
так! Тройка с непривычки совсем уже выдохлась, а гола все не было.
"Ракетчики" выкидывали шайбу подальше от своих ворот, и усталый Имант,
который держался чуть сзади, снова и снова, пыхтя и отдуваясь, катился за
ней, подбирал и вкидывал в зону...
Оставалось всего с полминуты, и вратарь легко отбил шайбу, брошенную
издалека гауяским защитником; двое из "Ракетчиков" тут же прижали ее к
борту. Судья на ходу поднял шайбу со льда и приготовился вбрасывать. И
тогда Ян махнул рукой. На площадку вместо вратаря выехал шестой полевой
игрок, тот самый, из общественного совета. Шайба отскочила к нему, он
наспех отдал ее массажисту, тот назад, Иманту, который собрался было
щелкнуть по воротам, но раздумал и тихо отбросил шайбу Яну, к самому
пятачку. И Ян очертя голову полез с шайбой в ворота.
И влез, не могу сказать - как, но влез, вместе с шайбой.
Вот, наверное, и все.
Нет, простите, пожалуйста. Должен процитировать два весьма интересных
объявления. Чтобы лишний раз не переписывать, я их просто подклею сюда.
Первое я выстриг ножницами из газеты, второе сорвал у себя в парадном (что
за отвратительная манера оклеивать стены бумажками!). "Вниманию
специалистов по электронике и киберлюбителей! Спортклуб "Гауя" отпускает
организациям и отдельным лицам электронные детали в ассортименте. Справки
по видеофону 975426-ВС". "Районная детская спортивная школа объявляет
прием в группу хоккея с шайбой. Принимаются мальчики 2022-2025 года
рождения, имеющие хорошую успеваемость по всем предметам".
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин.
Что-то стало холодать...
Сборник "НФ-12".
OCR & spellcheck by HarryFan, 19 August 2000
Каждое событие, большое или малое, меняющее судьбы человечества или
отношения соседей по лестничной клетке, каждое событие кто-то замечает
первым. Первым говорит "смотрите!" или "ах!" или что-нибудь в этом роде.
Трехлетняя Вика, возвращаясь с родителями домой из Зоны Нетронутой
Природы, съежилась, подтянула колени к подбородку, передернула плечами и
жалобно сказала:
- Ой, мама...
Девочка заболела вечером. Глубокой ночью скорая помощь доставила в
центральную клинику одного за другим еще нескольких больных с весьма
странными симптомами. Утром, после сто шестнадцатого случая, неведомая
медицине болезнь была названа в теленовостях "синдромом Вики". Когда
солнце было близко к зениту и взволнованные граждане спешили домой с
работы, все больничные койки в мегаполисе были заняты. Страдающих
"синдромом Вики" перестали госпитализировать.
Признаки заболевания, которые публично огласил в вечерних известиях
Главврач, были уже знакомы каждому. Легкий озноб, покраснение носа и ушей
и, наконец, крохотные бугорки на поверхности кожи, напоминающие пупырышки
на теле ощипанного гуся.
Директор города расстегнул запонку, закатал рукав, провел рукой от
локтя до кисти. "Началось", - подумал он, но без тревоги, а скорее с
чувством обреченности, смешанным в то же время с какой-то неосознанной
гордостью, что вот он, Директор, со всеми явными признаками "Вики",
останется здесь, у себя в кабинете, и, если придется лечь в больницу, он
ляжет последним. А потом он забыл о своем недомогании, потому что пришел
Главврач со сводкой в руках, положил ее на стол, вздохнул и, конечно, не
сказал ничего хорошего.
- Худо, Директор. Уже сорок семь тысяч зарегистрировано. Такого не было
и в ноль тридцать пятом, во время вспышки эпидемического паротита... Но
тогда у нас хоть что-то было - ну, ихтиоловая мазь хотя бы. А сейчас...
Словом, чем эту заразу лечить, я не знаю.
Директор видел, как подрагивают руки Главного, видел проклятые
пупырышки в вырезе его рубашки и прикидывал, кто в эти смутные дни заменит
Врача, если и он свалится. Только бы этого не случилось...
- Нет, Директор, пока без летальных исходов. Но у многих
госпитализированных "Вика" прогрессирует. Насморк, в горле першит, трясет
их, бедняг, - уныло закончил Главврач и откашлялся в кулак.
- А что твои светила?
Главный, порывшись в портфеле, вытащил вчерашний номер "Будь здоров!" и
отчеркнул ногтем два заголовка. "Не верю я этому" - гласил первый. "Даже
если эти факты в какой-то мере соответствуют действительности, то речь
идет о редкой аномалии", - писал профессор мединститута. "Ничего
удивительного, - возражал другой заголовок. - Любое, даже самое
безобидное, вещество при чрезмерном его потреблении способно вызвать
необычную ответную реакцию организма..."
Директор передернул плачами - скорее от раздражения, чем от озноба, - и
позвонил Секретарю:
- Зови всех главных, да побыстрее!
Совещание было недолгим. Все свелось к трем предложениям, Запросить
соседний мегаполис: у них как будто с полвека назад был случай массовой
аллергии. Запретить въезд и выезд граждан, Сократить рабочий день. С
первыми двумя предложениями согласились все, на последнее Экономист
наложил вето.
Директор снова остался один. Силясь сдержать озноб, он довольно долго
просидел за столом. Секретарь не соединял его даже с самыми настойчивыми
просителями. За это время он не притронулся к стопке писем, не подписал ни
единой бумаги. Он ровным счетом ничего но делал, потому что просто не
знал, что ему делать. А озноб усиливался с каждой минутой, и Директор
попросил горячего чая.
Секретарь поставил дребезжащий поднос на тумбочку и долго пристраивая
на углу стола чашку, сахарницу, блюдечко с вареньем, передвигал папки,
карандаши, стопки газет. Так он возился до тех пор, пока Директор сурово
не поглядел на него. Поглядел - и изумился: поверх розовой рубашки и
светло-серых брюк юноша был обмотан чем-то плотным, оранжевым, цветастым.
Закутанный наподобие кокона, он выглядел очень забавно. Директор совсем
развеселился, когда в оранжевой ткани узнал портьеру из своей приемной.
- В общем немного помогает, - смущенно пробормотал Секретарь. - Ты сам
попробуй... Может электризация какая, вроде лечебного белья... А?
Директор засмеялся и махнул рукой. Но когда дверь за Секретарем
закрылась, он, помедлив, стянул со стола заседаний суконную скатерть и
набросил ее на плечи, Несколько минут простоял, не шевелясь, придерживая
расползающиеся концы скатерти подбородком. И почувствовал - стало легче.
Тогда он взял коробочку со скрепками, достал одну, разогнул ее и, с
трудом проколов толстую ткань, закрутил проволочку у подбородка. В таком
нелепом виде, смущаясь и испытывая в то же время непонятное блаженство,
Директор бочком проскочил в приемную, спустился по лестнице и приоткрыл
парадную дверь.
Директор не выходил из кабинета уже сутки. Он представлял себе город в
дни трагедии иным - пустынным, безлюдным, притихшим. Однако по мягким
плитам центральной площади шли люди; их, правда, было не так много, как
обычно в этот час, но все же ничто не напоминало пустыню. И что больше
всего поразило Директора - многие из них, точно так же, как он сам, были
обернуты в скатерти или же в занавеси, в чехлы для транспортных кресел, в
ковры. Наконец в некоторых особенно пушистых одеяниях он с удивлением
узнал куски зеленых хлорбархатных газонов, которые год назад завезли в
мегаполис. И сразу же, переведя взгляд на газоны, заметил на них
многочисленные проплешины.
- Народная медицина, Директор, - услышал он за спиной голос и,
обернувшись, увидел улыбающегося Секретаря. Директор ничего не ответил,
расправил складки скатерти и вышел на залитую солнцем площадь.
И снова почувствовал озноб.
Сделав несколько шагов и повернув за угол. Директор увидел возле
ступеней городского Театра комедии и трагедии на Малой Исторической
открытое пламя. Настоящее открытое пламя, как в старинной кинохронике. Это
зрелище было настолько ошеломляющим, что у Директора перехватило дыхание.
Какие-то неровные куски то ли пластмассы, то ли дерева потрескивали,
охваченные изгибающимися язычками огня. Несколько человек, окутанные
сизыми клубами продуктов горения, стояли возле огня, протягивая к нему
руки. А трое ребятишек потихоньку растаскивали ограду памятника. Это было
вопиющим нарушением "Правил поведения граждан мегаполиса в общественных
местах". Директор шагнул к огню.
И тут его снова отпустило...
Задыхаясь, Директор бежал по ступенькам театра. Где здесь телефон?
Наверное, у администратора...
- Мне Инженера... Сорви пломбу с приборного контейнера! Посмотри, что
там показывает эта штука... как ее... ну, которой меряют температуру
воздуха. И звони, немедленно звони... Я буду у себя.
Не переведя дыхания. Директор бросился к себе. И успел вовремя: уже
звонил телефон.
- Всего пятнадцать градусов! Как ты догадался? - кричал а трубку
Инженер.
- Сколько?!
- Пятнадцать, говорю. А положено - двадцать один...
- Непрерывно следи за этим... Ну да, термометром. И пусть каждый час
мне докладывают.
Теперь Директор знал, что надо делать. Звонить Главврачу, Одевать
людей. Искать топливо. Разводить костры. Словом, делать то, что ни ему.
Директору с тридцатилетним стажем, ни одному из его по меньшей мере
пятидесяти предшественников не приходилось делать.
Уже много поколений жители всех европейских мегаполисов жили при
температуре двадцать один градус. Плюс - минус две сотые. И, конечно,
можно было предположить, что рано или поздно произойдет что-то неладное с
кондиционерами. Он, Директор, обязан был это предвидеть.
"Сейчас март, - думал Директор. - Что можно ждать от марта?"
- Алло, Историк! Какая температура должна быть в наших краях в марте?
Да нет - прежде... Когда? Ну, триста лет назад. Жду... Понял. Что, и минус
тоже? Спасибо.
...Весь этот день, и ночь за ним, и следующий день температура падала.
Пока люди из ведомства Инженера возились с кондиционерами, холод
становился все более нестерпимым. По рекомендации "Будь здоров!" было
введено обязательное ношение теплых накидок и носовых платков из подручных
материалов. В районе Крыжополя была организована Зона Больших Костров,
куда вывозили особо чувствительных к холоду. В жилищах стали устанавливать
небольшие железные отопительные цилиндры с трубой и дверцей, за которой
разводили огонь.
Мегаполис сражался с холодом...
А на третьи сутки случилось страшное.
Директор, записав очередную сводку - днем около нуля, - подошел к окну.
На улице было пасмурно, как в предрассветный час. Мимо окон к земле
проплывали белые хлопья. Они мягко ложились на площадь, закрывая газон и
голую землю, и плиты, превращая все в одно белое однообразное поле. Рывком
открыв окно. Директор подставил руку под косо летящие хлопья и поймал
несколько белых крупинок. Они медленно превращались в воду у него на
ладони. Через несколько часов эта причудливо закристаллизованная вода
закроет все улицы города, остановит транспорт, лишит людей возможности
выйти на улицу, она достигнет первых этажей, вторых...
А еще он увидел внизу, под самыми окнами нескольких ребятишек,
заботливо укутанных по самое горло, да так хитроумно, что каждая рука и
нога были завернуты отдельно. И эти ребятишки носились по белому полю,
оставляя на нем темные следы, собирали, нагибаясь, горсти белых хлопьев,
сминали руками в плотные комки и с радостными воплями кидали друг в друга.
Комки ударялись об их странную толстую одежду, разваливались на кусочки и
падали на землю.
Один белый шарик попал в девочку лет трех. Попал прямо в намотанный на
голову платок, рассыпался, и Директору в который раз за эти дни стало
зябко, когда белые студеные крупинки посыпались девочке за шиворот.
- Ой, мама! - сказала Вика.
Закладка в соц.сетях
