Жанр: Научная фантастика
Триподы1-3.
...ет, отец считал мой интерес к
вагрантам плохим предзнаменованием перед надеванием шапки в следующем году. Это было
нелогично, но ведь человек, нетерпимый к глупости, может иметь свои слабости.
Вспомнив, как странно вел себя новый вагрант в присутствии других, я решил выполнить
приказ отца и несколько дней держался в стороне от их дома. Дважды я видел человека,
назвавшегося Озимандиасом, он разговаривал сам с собой на улице и кривлялся, и я прятался от
него. Но на третий день я пошел в школу не задами, вдоль берега реки, а по улице, мимо церкви
и мимо дома вагрантов. Там никого не было, но когда в середине дня я возвращался, то увидел
идущего навстречу Озимандиаса. Я ускорил шаг, и мы сошлись на перекрестке. Он сказал:
- Здравствуй, Уилл! Я не видел тебя много дней. Что у вас случилось, мальчик? Чума?
Или простуда?
Он заинтересовал, даже зачаровал меня, и я понимал, что пришел сюда не случайно, а в
надежде увидеться с ним. Я сознавал это, но в тоже время понимал: мне следует держаться от
него подальше. Поблизости никого не было, но другие дети, возвращающиеся из школы, могли
увидеть нас, да и на другой стороне улицы стояли знавшие меня люди.
- Я был занят эти дни, - сказал я и приготовился уходить.
Он взял меня за руку.
- Что случилось, Уилл? Тот, у кого нет друзей, может ходить куда угодно и уделить
несколько минут для разговора.
- Я должен идти, - сказал я. - Меня ждет обед.
Я отвернулся. После недолгой паузы он убрал руку.
- Тогда иди, Уилл. Хоть не одним хлебом жив человек, но хлеб ему тоже нужен.
Тон у него был веселый, но в нем слышалось еще что-то. Разочарование? Я пошел, но,
пройдя несколько шагов, оглянулся. Он смотрел мне вслед.
Я сказал негромко и, запинаясь:
- Вы выходите в поля?
- Когда светит солнце.
- Дальше по дороге, где мы впервые встретились, есть старые развалины, справа; там у
меня убежище, вдали, около кустов. Вход через обвалившуюся, арку. Там увидите красный
камень, похожий на стул.
Он мягко сказал.
- Я слышу, Уилл. Ты проводишь там много времени?
- Обычно иду туда после школы. Он кивнул:
- Так и делай.
Внезапно взгляд его устремился к небу, он поднял руки над головой и закричал:
- И в тот год пришел пророк Джим, а с ним войско ангелов на белых лошадях; они
подняли облачную пыль, а искры от их копыт подожгли хлеб в полях и зло в человеческих
сердцах. Так говорит Озимавдиас... Селах! Селах! Селах!
Показались другие дети. Я оставил его и заторопился домой. Я слышал его крик, пока не
миновал церковь.
Я шел мимо школы к убежищу со смешанными чувствами ожидания и тревоги. Отец
сказал, что надеется больше не услышать о том, что я общаюсь с вагрантами, и прямо запретил
мне ходить в их дом. Я исполнил вторую часть его требований и предпринял меры, чтобы
выполнить первую. Но у меня не было сомнений, что мое теперешнее поведение он воспримет
как открытое неповиновение. И ради чего? Ради разговора с человеком, чьи слова представляли
собой странную смесь смысла и бессмыслицы, причем бессмыслица явно преобладала. Не
стоило.
И все же, вспоминая проницательные голубые глаза под спутанной массой рыжих волос, я
не мог не почувствовать: за этим скрывается нечто такое, что заставляет меня рисковать. По
пути к развалинам я внимательно осматривался и позвал только, когда приблизился к убежищу.
Но там никого не было. И еще долго никто не появлялся. Я уже начал думать, что он не придет,
мозг его слаб, он не понял мои слова или забыл о них, когда услышал стук посоха. Выглянув, я
увидел Озимандиаса. Он был менее чем в десяти ярдах от входа. Он не пел и не говорил, а
двигался молча, почти украдкой.
Меня охватил новый страх. Рассказывали, что когда-то давно один вагрант убил детей во
множестве деревень, прежде чем его поймали и повесили. Правда ли это? Может, и этот такой
же? Я пригласил его, не сказав никому ни слова, а крик о помощи отсюда до деревни не
долетит. Я замер у стены убежища, собираясь пробежать мимо него и оказаться в сравнительной
безопасности снаружи.
Но первый же взгляд на него успокоил меня. У него было доброе лицо. Безумец или нет,
но этому человеку можно было верить. Он сказал:
- Вот я и нашел тебя, Уилл. - Одобрительно осмотрелся, - хорошее местечко.
- Его устроил мой брат Джек. У него руки лучше моих. - Тот, кому этим летом надели
шапку?
- Да.
- Ты видел это? - Я кивнул. - Как он с тех пор?
- Хорошо, но он стал совсем другим.
- Стал мужчиной.
- Не только.
- Расскажи мне.
Я колебался, но его голос и лицо внушали доверие. Я понял также, что он говорит
естественно и разумно, без странное слов и архаических фраз, которые он употреблял раньше. Я
начал рассказывать, сначала несвязно, потом все более легко, о том, что говорил Джек, и о моих
последующих размышлениях. Он слушал, иногда кивал, но не прерывал. Когда я кончил, он
сказал:
- Скажи мне, Уилл, что ты думаешь о треножниках?
Я задумчиво ответил:
- Не знаю. Я привык к ним... и боюсь, а теперь... У меня много вопросов.
- Ты задавал их старшим?
- Что это дало бы? Никто не говорит о треножниках. Об этом узнаешь еще ребенком.
- Хочешь, я отвечу тебе? Такие, как я, могут ответить.
Я теперь был уверен в одном и выпалил:
- Вы не вагрант.
Он улыбнулся.
- Смотря как ты понимаешь это слово. Как видишь, я хожу с места на место. И веду себя
странно.
- Чтобы обмануть людей, а не потому, что вы иначе не можете. Ваш мозг не изменен.
- Да. Так, как мозг вагрантов или же твоего брата Джека.
- Но ведь на вас надели шапку! Он коснулся металлической сетки в путанице рыжих
волос.
- Согласен. Но не треножники. Люди - свободные люди. Изумленный, я пробормотал:
- Не понимаю...
- Ты и не можешь понимать. Но слушай, и я расскажу тебе. Сначала треножники. Ты
знаешь, кто они? - Я покачал головой, и он продолжал. - И мы не знаем точно. Есть две
версии. По одной - это машины, сделанные людьми, но восставшие и покорившие людей.
- В старые дни? Во дни гигантских кораблей и больших городов?
- Да. Мне трудно поверить в это, потому что я не понимаю, как люди могли дать машине
разум. Другая версия - они пришли не из нашего мира, а из другого.
- Другой мир?
Я снова оказался в тупике. Он сказал:
- Вам ничего не говорят в школе о звездах? Вторая версия кажется мне правдоподобней.
Ты не знаешь, что эти звезды в ночи - сотни и тысячи звезд - это солнца, подобные нашему;
вокруг многих из них, как и вокруг нашего Солнца, вращаются планеты.
Я был смущен, голова моя закружилась от этой мысли.
- Это правда? - спросил я.
- Правда. И, может быть, треножники пришли с одной из таких планет. Может быть,
треножники - это только машины, в которых находятся живые существа. Но мы не видели
того, что внутри треножника, и поэтому не знаем.
- А шапки?
- Это средство, при помощи которого держат в послушании людей.
Вначале мысль эта казалась невероятной. Позже казалось невероятным, как я не видел
всего этого раньше. Но всю мою жизнь надевание шапок воспринималось как нечто само собой
разумеющееся. Все взрослые носили шапки и были удовлетворены этим. Это был признак
взрослости, а сама церемония проходила торжественно и связывалась с праздником и пиром.
Хотя некоторые испытывали боль и становились вагрантами, но все дети с нетерпением ждали
этого дня. Только позже, когда до церемонии оставались лишь месяцы, возникали сомнения; но
эти сомнения рассасывались от уверенности взрослых. У Джека тоже были сомнения, но после
того как ему надели шапку, они исчезли. Я сказал:
- Шапки заставляют людей думать так, как нужно треножникам?
- Они контролируют мозг. Но мы не знаем как и до каких пределов. Ты знаешь, что
металл соединяется с телом и его невозможно удалить. Похоже, когда надевают шапку, дают
какой-то общий приказ. Позже могут отдаваться особые приказы необходимым людям.
- А как же вагранты?
- И об этом мы можем только догадываться. Может, мозг у некоторых слишком слаб, не
выдерживает напряжения. А может, наоборот - слишком силен и борется против порабощения,
пока не выходит из строя.
Я подумал об этом и задрожал. Голос внутри головы, от которого нельзя убежать и от
которого не спрячешься. Гнев вспыхнул во мне, не только из-за вагрантов, но и из-за всех
остальных - моих родителей и Джека...
- Вы говорили о свободных людях, - сказал я. - Значит, треножники правят не всей
Землей?
- Почти всей. Нет земель, где бы их не было, если ты это имеешь в виду. Когда они
пришли впервые - или когда они восстали, - происходили ужасные вещи. Города
уничтожались, как муравейники, миллионы и миллионы людей были убиты или умерли от
голода.
Миллионы... Я пытался представить себе это, но не мог. В нашей деревне которая
считалась немаленькой, было около четырехсот человек. В городе Винчестере и вокруг него
жило около тридцати тысяч. Я покачал головой. Он продолжал:
- Тем, кто остался, треножники надели шапки, и теперь они уже слушали и служили
треножникам и помогали убивать или пленять других людей. И в течение одного поколения мир
стал таким, как сейчас. Но по крайней мере в одном месте несколько человек спаслись. Далеко
на юге, за морем, есть высокие горы, на них круглый год лежит снег. Треножники Держатся
низин: может быть там им двигаться легче, а может быть, им не подходит разреженный воздух.
А в горах есть места, где свободные люди могут обороняться от людей в шапках, живущих в
окружающих долинах. Мы даже отбираем у них пищу.
- "Мы"? Значит, вы пришли оттуда? - Он кивнул. - Но ведь на вас шапка.
- Взята у мертвеца. Я побрил голову, и ее подогнали под форму моего черепа. Когда
волосы отросли, ее трудно стало отличить от настоящей. Но она не отдает приказов.
- И вы можете бродить, как вагрант, и никто не подозревает вас. Но зачем? С какой
целью?
- Частично, чтобы узнавать новости и рассказывать, что увидел. Но есть более важная
вещь. Я пришел за тобой.
- За мной? - удивился я.
- За тобой и такими как ты. Кто еще без шапки, но уже достаточно вырос, чтобы задавать
вопросы и понимать ответы. И совершить длинное, а может, и опасное путешествие.
- На юг?
- На юг. К Белым горам. К трудовой жизни, которая ждет в конце пути. К свободе. Ну?
- Вы возьмете меня туда?
- Нет. Я не готов еще. К тому же это и более опасно. Мальчик, путешествующий в
одиночку, - обычный беглец, но если он идет с вагрантом... Тебе придется идти одному. Если
ты решишься.
- Море, - сказал я, - как я его пересеку?
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
- Это самая легкая часть. И в остальном я тебе помогу.
- Он достал что-то из кармана и показал мне. - Ты знаешь, что это?
Я кивнул.
- Видел однажды. Это компас. Стрелка всегда показывает на север.
- А это?
Рубашка у него была порвана. Он сунул руку в дыру, нащупал что-то и достал. Это
оказался длинный пергаментный цилиндр. Он развернул его и положил на камень, прижав у
него концы, чтобы они не сворачивались. Я увидел рисунок, который не имел для меня смысла.
- Это называется карта, - пояснил он. - И людям в шапке она не нужна, потому ты ее и
не видел раньше. Она расскажет тебе, как добраться до Белых гор. Смотри. Вот это означает
море. А вот здесь, внизу, горы.
Он все показал мне на карте, объяснил, какие приметы на местности я должен буду найти,
показал, как пользоваться компасом. Что касается последней части пути, за большим озером, он
дал мне подробные указания, которые я должен был запомнить. Это на случай, если карту
обнаружат. Он сказал:
- Но береги ее. Сможешь проделать дыру в подкладке, как у меня?
- Да. Я сохраню ее.
- Значит, остается пересечь море. Пойдешь к этому городу. Рамни. - Он указал на карте.
- В гавани стоят рыбачьи лодки. Та, что называется "Орион", принадлежит одному из нас.
Высокий человек, очень смуглый, с длинным носом и тонкими губами. Зовут его Куртис,
капитан Куртис. Иди к нему. И он переправит тебя через море. Там начнется трудная часть. Там
говорят на другом языке. Тебе придется прятаться и не разговаривать. Пищу будешь красть.
- Все это я смогу. А вы говорите на их языке?
- На нем и на других. Потому мне и дали такое поручение. - Он улыбнулся. - Я могу
быть сумасшедшим на четырех языках.
Я сказал:
- Я приду к вам.
- Я найду тебя. Но теперь ты можешь мне помочь. Есть ли здесь поблизости такие, с кем
можно поговорить? Я покачал головой:
- Нет. Ни одного.
Он встал, потянулся и потер колено.
- Тогда завтра я ухожу. Уходи не раньше, чем через неделю, чтобы никто не заподозрил
связи между нами.
- Прежде чем вы уйдете...
- Да?
- Почему они не уничтожили людей совершенно, а надели им шапки?
Он пожал плечами.
- Мы не умеем читать их мысли. Есть много возможных ответов. Часть пищи, которую
вы здесь выращиваете, идет на корм людям, работающим в подземных шахтах. Там добывают
металл для треножников. А в некоторых местах существует охота.
- Охота?
- Треножники охотятся на людей, как люди - на лисиц.
Я вздрогнул. - Они забирают мужчин и женщин в свои города, но мы не знаем, зачем.
- Значит, у них есть города?
- Не по эту сторону моря. Я сам их не видел. Но знаю тех, кто видел, - говорят,
металлические башни и шпили за большой кольцевой стеной. Отвратительные, слепящие
города.
- Вы знаете, как долго это продолжается?
- Правление треножников? Более ста лет. Но для людей в шапках это все равно, что
десять тысяч. - Он пожал мне руку. - Желаю удачи, Уилл.
- Спасибо, - сказал я. У него было крепкое рукопожатие.
- Надеюсь, мы снова встретимся в Белых горах.
На следующий день, как и сказал, он ушел. Я начал подготовку. В одной из стен убежища
можно было вынуть камень, за ним оставалось свободное место. Только Джек знал о нем, но
Джек сюда не придет. Я складывал здесь запасы: еду, смену одежды и пару башмаков. Еды я
брал понемногу, выбирая то, что лучше сохраняется: соленое и копченое мясо, сыр и тому
подобное. Я думаю, мать замечала исчезновение этого и удивлялась.
Мне было печально от мысли, что придется покинуть ее и отца. Я думал, как они будут
несчастны, когда узнают, что я убежал. Шапки не излечивали от людских горестей. Но я не мог
оставаться, как не может овца идти к дому мясника, если знает, что ее там ждет. Я знал, что
скорее умру, чем позволю надеть на себя шапку.
Глава третья
Дорога к морю
Два обстоятельства заставили меня ждать дольше недели. Вo-первых, было новолуние,
ночью ничего не видно, я же предполагал передвигаться по ночам. Пришлось ждать полмесяца.
Во-вторых, случилось то, чего я не ожидал: умерла мать Генри.
Она и моя мать были сестрами. Она долго болела, но смерть ее была внезапна. Мать
присматривала за ее домом и сразу же перевела Генри к нам, поставила кровать в мою комнату.
Со всех точек зрения, мне это не нравилось, но я, конечно, не мог возражать. Мои
соболезнования были холодно высказаны и холодно приняты, после этого мы старались
держаться как можно дальше друг от друга. Насколько это возможно для двух мальчиков,
живущих в одной не очень большой комнате.
Я решил, что это помеха, но не очень значительная. Ночи были еще теплые, а я думал,
Генри вернется домой после похорон. Но когда на утро после похорон я сказал об этом матери,
то оказалось, что я ошибался. Она сказала:
Генри останется с нами.
- Надолго?
- Сколько будет нужно. Во всяком случае, пока на вас обоих не наденут шапки. Твой
дядя Ральф слишком занят на ферме и не может присматривать за мальчиком.
Я ничего не сказал, но выражение лица у меня было, должно быть, красноречивое. И мать
с непривычной строгостью сказала:
- Я не хочу, чтобы ты говорил об этом. Он потерял мать, и ты должен проявить
сочувствие.
- Но я, по крайней мере, могу иметь свою комнату? У нас ведь хватает комнат?
- Я бы оставила тебе твою комнату, если бы вел себя по-другому. Меньше чем через год
ты станешь мужчиной и должен научиться вести себя как мужчина, а не как глупый ребенок.
- Но...
- Я не собираюсь с тобой спорить, - гневно сказала она. - Если ты скажешь еще слово,
я позову отца.
С этим она вышла из комнаты. Подумав немного, я решил, что разница не так уж велика.
Спрятав одежду в гостиной, я смогу выскользнуть, когда он уснет, и одеться. Я твердо решил,
как и собирался, уйти в полнолуние.
В последующие два дня лили сильные дожди, но потом прояснилось, и сильная жара
высушила землю. Все шло хорошо. Перед сном я спрятал одежду, вещевой мешок и несколько
буханок хлеба. После этого нужно было лишь не уснуть, а поскольку я был возбужден, это
оказалось нетрудно. Постепенно дыхание Генри на другой стороне комнаты стало ровным и
глубоким, как это бывает во сне. Я лежал и думал о путешествии: море, чужие земли за ним,
Большое Озеро и горы, на которых все лето лежит снег. Даже без того, что я узнал о
треножниках и шапках, эта мысль была восхитительна.
Луна поднялась до уровня моего окна, и я выскользнул из постели. Осторожно открыл
дверь спальни и тихонько закрыл ее за собой. В доме было очень тихо. Лестница немного
скрипела у меня под ногами, но никто не обратил на это внимания, даже если слышал. Дом был
деревянный, старый, и ночные скрипы не были в нем необычны. Пройдя в гостиную, я отыскал
одежду и быстро оделся. Потом вышел через дверь, ведущую к реке. Мельничное колесо было
неподвижно, а вода журчала и всплескивала - черная с серебряными пятнами.
На мосту я почувствовал себя в безопасности. Через несколько минут я буду за деревней.
Кошка осторожно прошла по булыжникам; другая у дверных ступенек облизывала блестящую в
лунном свете шерсть. Собака залаяла, услышав меня, но недостаточно близко, чтобы поднять
тревогу. Миновав дом вдовы Инголд, я побежал. Я добрался до убежища, тяжело дыша, но
довольный, что меня никто не заметил. При помощи огнива и смоченной в масле тряпки я зажег
свечу и принялся заполнять мешок: Я переоценил имевшееся в моем распоряжении место: одна
буханка не вошла. Что ж, пока можно нести ее в руках. Я решил остановиться на рассвете и
поесть; после этого для нее найдется место. В последний раз осмотрев убежище, чтобы
убедиться, не забыл ли чего, я задул свечу, сунул ее в карман и вышел.
Ночь для ходьбы была прекрасная. Небо полно звезд - все солнца, подобные нашему? -
а луна изливала мягкий свет. Я начал надевать мешок. И в это время из тени в нескольких футах
от меня послышался голос - голос Генри:
- Я слышал, как ты выходишь, и пошел за тобой. Я не видел его лица, но подумал, что он
надо мной смеется. Может, я и ошибся - это могло быть нервное возбуждение. Но меня
охватил слепой гнев, я опустил мешок и бросился на него. В предыдущих двух-трех стычках я
одерживал победы и был уверен, что побью его опять.
Самоуверенность и слепой гнев - плохие помощники. Он сбил меня, я встал, и он сбил
меня снова. Спустя короткое время я лежал на земле, а он сидел на мне, прижимая мои руки. Я
напрягся изо всех сил, но ничего не смог сделать. Он держал меня крепко.
- Слушай, - сказал он, - я хочу тебе кое-что сказать. Я знаю, ты убегаешь. Я хочу идти
с тобой.
Вместо ответа я дернулся и попытался вывернуться, но он продолжал крепко держать
меня. Он сказал, тяжело дыша:
- Я хочу идти с тобой. Здесь меня ничего не держит. Его мать, моя тетя Ада, была доброй
жизнерадостной женщиной, даже в долгие месяцы болезни. Дядя Ральф, с другой стороны;
угрюмый и молчаливый человек, с облегчением отдавший сына в чужой дом. Я понял, что
имеет в виду Генри.
Было и другое соображение, более практичное. Даже если я побью его, что тогда?
Оставить здесь с риском, что он поднимет тревогу? Я ничего не мог сделать. Даже если он
пойдет со мной, я смогу улизнуть, прежде чем мы доберемся до моря и капитана Куртиса. Я не
собирался брать его с собой за море. Он мне по-прежнему не нравился, и я не хотел делиться с
ним тайнами, которые узнал от Озимандиаса. Я перестал бороться и сказал:
- Пусти меня.
- Я пойду с тобой?
- Да.
Он позволил мне встать. Я почистился, и мы посмотрели друг на друга в лунном свете. Я
сказал:
- Ты, конечно, не захватил с собой еды. Придется разделить мою.
От порта нас отделяло несколько дней. На это время еды хватит.
- Идем, - сказал я. - Лучше уйти подальше за ночь. Мы быстро шли при ярком лунном
свете и к рассвету оказались уже в незнакомой местности. Я решил ненадолго остановиться. Мы
отдохнули, съели половину буханки с сыром, попили воды из ручья и пошли дальше. Но
дальше, по мере того как рассветало, мы все больше и больше чувствовали усталость.
Примерно в полдень мы, вспотевшие, измученные, добрались до вершины небольшого
холма и заглянули вниз, в блюдцеобразную долину. Земля хорошо обработана. Видна деревня,
на полях фигурки людей размером с муравья. Дорога уходила в долину и через деревню. Генри
схватил меня за руку:
- Смотри!
Четверо всадников приближались к деревне. У них могло быть любое дело. Но, с другой
стороны, это мог быть и отряд, разыскивающий нас.
Я принял решение. Мы как раз миновали опушку леса.
- Останемся в лесу до вечера. Можем поспать, а ночью рвемся дальше.
- Ты думаешь, путешествовать ночью лучше? - спросил Генри. - Я знаю, так меньше
вероятности, что нас увидят, но и мы не сможем видеть. Ведь можно идти по холмам, никого
нет.
- Делай как хочешь. Я ложусь спать.
Он пожал плечами.
- Что ж, останемся, если ты так говоришь.
Его покорность не смягчила меня. Я понимал: сказанное им разумно. Но молча пошел в
лес, а Генри за мной. В глубине кустов мы нашли место, где нас не могли увидеть, даже если бы
прошли рядом, и улеглись. Я уснул почти немедленно.
Когда я проснулся, было уже темно. Генри спал рядом. Если я встану тихонько, то смогу
улизнуть, не разбудив его. Мысль была соблазнительна. Но казалось нечестным оставлять его в
лесу, перед наступающей ночью. Я протянул руку, чтобы разбудить его, и тут кое-что увидел:
он обернул вокруг своей руки петлю моего мешка, так что я не мог взять мешок, не разбудив
его. Значит, и ему пришла в голову такая мысль.
Он проснулся от моего прикосновения. И перед тем как двинуться дальше, мы съели
остаток буханки и кусок копченого мяса. Деревья росли густо, и нам не было видно неба, пока
мы не вышли из леса. И только тогда я понял, что темнота объяснялась не только приближением
ночи: пока мы спали, небо затянуло тучами, и уже падали первые тяжелые капли.
В быстро угасающем свете мы спустились в долину и поднялись по противоположному
склону. В окнах домов горел свет, и нам пришлось сделать большой крюк. Пошел сильный
дождь, но вечер был теплый, и как только дождь кончился, одежда на нас высохла. С вершины
мы еще раз посмотрели на огни деревни и пошли на юго-восток. Вскоре наступила тьма. Мы
шли по холмам, поросшим травой. Раз мы набрели на развалившуюся хижину, явно нежилую, и
Генри предложил остановиться в ней до утра, но я отказался, и мы пошли дальше.
Некоторое время мы молчали. Потом Генри сказал:
- Слушай.
Я раздраженно ответил:
- Что еще?
- Мне кажется, кто-то идет.
И я услышал сам - топот ног за нами. Должно быть нас увидели жители деревни и
предупредили четверых всадников. И теперь они нагоняют нас.
Я прошептал:
- Бежим!
Не дожидаясь ответа, я побежал сквозь ночную мглу. Генри бежал рядом, и мне
показалось, что я слышу и наших преследователей. Я побежал быстрее. И тут правая нога у
меня подвернулась на камне. Я почувствовал сильную боль и упал.
Генри услышал, как я упал. Он подбежал и спросил:
- Где ты? Что с тобой?
Попробовав встать, я почувствовал сильнейшую боль в правой лодыжке. Генри попытался
поднять меня. Я застонал.
- Ты поранился? - спросил он.
- Лодыжка... Она, наверное, сломана. Ты лучше уходи. Они сейчас будут здесь.
Он произнес странным голосом:
- Я думаю, они уже здесь.
- Что?
Я почувствовал теплое дыхание на шее, а протянув руку, коснулся чего-то мягкого.
- Овца!
Генри заметил:
- Они любопытны. Иногда это с ними бывает.
- Дурак! - сказал я. - Заставил нас бежать от стада овец, а теперь смотри, что
случилось.
Он ничего не ответил, но наклонился и стал ощупывать мою лодыжку. Я прикусил губу,
чтобы не закричать.
- Не думаю, чтобы она была сломана, - сказал он. - Вероятно, вывих. Но тебе придется
лежать день-два. Я сердито отрезал:
- Звучит прекрасно.
- Вернемся к хижине. Я тебе помогу.
Снова пошел дождь, на этот раз проливной. Мое желание гневно отказаться, от помощи
утонуло. Генри поднял меня на спину. Это было кошмарное путешествие. Он с трудом обрел
равновесие: вероятно, я оказался тяжелее, чем он предполагал. Ему часто приходилось опускать
меня, чтобы передохнуть. Было абсолютно темно. Каждый раз, как он опускал меня, боль
пронзала мою ногу. Я уже начал думать, что он ошибся направлением и пропустил во тьме
хижину - это было совсем нетрудно.
Но наконец она показалась в ночи, и дверь открылась, когда он поднял щеколду.
Послышался шум - должно быть, крысы. Генри сделал еще несколько шагов и со вздохом
изнеможения опустил меня. Ощупью он отыскал в углу груду соломы, и я прополз туда. Нога у
меня болела, я промок и чувствовал себя несчастным. К тому же мы за прошлые сутки спали
лишь несколько часов. Но все же прошло немало времени, прежде чем я уснул.
Когда я проснулся, был день. Дождь прекратился. В окошке без стекол виднелось голубое
утреннее небо. В хижине оказались только скамья и тростниковый стол. На стене висел котел и
несколько глиняных кружек. Был еще очаг с грудой дров и куча соломы, на которой мы лежали.
Я позвал Генри, потом еще раз. Ответа не было. Я, подтянулся, морщась от боли, и пополз к
двери, держась за стену. Генри не было видно. Тут я заметил, что нет и моего мешка там, где я
уронил его ночью.
Я вполз обратно и сел у стены. Первые горизонтальные лучи солнца грели меня, пока я
обдумывал ситуацию. Генри - и это казалось очевидным - бросил меня и забрал с собой всю
пищу. Оставил беспомощного и голодного. Я не мог рассуждать логично. И меня охватил гнев.
Но он по крайней мepe помог мне забыть боль в ноге и ноющую пустоту в желудке.
Даже когда я успокоился и стал способен рассуждать здраво, это не улучшило моего
положения. От ближайшего жилища я находился в нескольких м
...Закладка в соц.сетях
