Жанр: Научная фантастика
Жизнь как год
...наверное, воспринимал мир по-своему. В лесу меня, например, в основном
интересовал цвет, а его - запахи. Запахи, конечно, воспринимает и человек, но
разве можно сравнить их способности.
Наша обычная летняя прогулка раньше была до Басандайки. Это шесть километров. От
реки до шоссе километра два - три. Вот эти пятнадцать квадратных километров он
знал наизусть. Пройти здесь можно было различными тропинками, они шли и вдоль, и
поперек. Я как-то попытался сосчитать количество возможных, разумных, конечно,
маршрутов. И насчитал их больше ста. Первый год Маркиз бегал, как ему хотелось.
И мне приходилось искать его, свистеть. Далеко, впрочем, он никогда не убегал.
Позже он на каждом пересечении тропинок останавливался и вопросительно смотрел
на меня. Я рукою указывал маршрут. Но иногда я просто говорил: "бегай!", и тогда
он волен был выбирать маршрут нашей прогулки сам. А однажды я составил маршрут
заранее и решил ничего не приказывать Маркизу. Я шел и мысленно проигрывал в уме
этот маршрут. Маркиз прошел его так, как я составил.
Я почувствовал, что между нами установилась какая-то странная связь. И теперь
маршрут часто выбирал он сам. И я всегда знал его еще до прихода в лес. Я
рассказывал об этом своим друзьям. Но они не верили. Самовнушение и все. В
лучшем случае пес узнает мои намерения по моим неосознаваемым движениям. Пусть
так. Я-то все равно думал по-другому.
Если дверь из подъезда на улицу бывала чуть приоткрытой, Маркиз останавливался и
ждал, когда я открою ее настежь. И это относилось только к дверям в подъездах. В
квартиру и в комнаты он открывал двери сам, с силой тыкаясь в них носом.
На улице идет дождь, мелкий и нудный. На асфальте тонкая пленка откуда-то всегда
берущейся осенью грязи. А ведь в летние дожди мостовая всегда чиста, хотя и
мокра.
Маркиз идет тяжело. Ему трудно. Он почти слеп, плохо слышит, ходьба причиняет
ему боль, как и мне.
Но трижды в день мы должны выходить на прогулку. Ради меня.
С Маркизом мы раньше часто разговаривали. Разговариваем иногда и сейчас. Говорил
в основном я. А он сидел передо мной и старался понять, что же я ему хочу
сообщить. Много слов он понимал, я уже говорил об этом. Но иногда мы
разговаривали и на философские темы. О смысле жизни, о погоде. Маркиз смотрит на
меня, чуть склонив голову набок. Он явно старается что-то понять. Он даже
понимает. Он все понимает. В глазах внимание. Я говорю фразу, и голова его
склоняется на другой бок. Иногда он нетерпеливо перебирает лапами, приоткрывает
рот и издает какие-то горловые звуки, нечто среднее между ворчанием и мычанием.
Он мучается от того, что не может поддержать разговор.
И в глазах мука.
Скажи мне, Маркиз, о чем ты сейчас думаешь? Ну что там, в твоей собачьей башке?
Хоть на минуту дай понять, как ты мыслишь, каким ты видишь мир?
Так думал я когда-то, когда Маркиз был молод.
А потом я ослеп и увидел мир глазами Маркиза.
Вот ведь что интересно. Люди и собаки смотрят на одно и то же, а видят
совершенно разное. К примеру, Маркиз совершенно не воспринимал изображения на
экране телевизора. Ящик с ножками он видел, чтобы не натыкаться на него, но и
только. И дело тут вовсе не в том, что зрение у него было менее инерционное, чем
у меня. Кадры телевизионного изображения не мелькали для него, не складывались в
осмысленную картину. Нет, они просто для него не существовали. Так же, как не
существовали картинки и фотографии. А вот своим отражением в зеркале он
интересовался, подолгу смотря на него, обнюхивая стекло, пытаясь заглянуть за
него. И меня в зеркале видел, понимал, что это именно я и в то же время не я,
исподлобья поглядывал то на меня живого, то на мое отражение в зеркале, вздыхал
и о чем-то думал.
И вот мы с ним заворачиваем за угол дома. Я вижу его, этот угол, размытый,
колеблющийся, серый. И яркое пятно на нем, там, где какая-то соседская собачонка
оставила свою метку. Метки все разные. Цветные - не цветные - не поймешь. Я
различаю и фигуры случайных прохожих, если они попадают в поле зрения
полуослепшего Маркиза. И почему я не смотрел его глазами, когда он был молод?
Что за мир открылся бы мне? Я предполагаю, что Маркиз хорошо видел то, что его
интересовало. Знакомых моих, собак, птиц и зверей в лесу, деревья, кусты, траву.
То, что имело смысл в его жизни. Лужи вот он сейчас не замечает, поэтому и я
шлепаю по лужам. Но это не страшно. Хуже, что он почти не видит (и не видел!)
машин. Вообще-то он их как-то чувствует, но относится к ним с пренебрежением,
считая, что всегда успеет проскочить перед носом каждой. Благополучно перейти
улицу - для "ас самое сложное. Дело в том, что через улицу я всегда водил его на
поводке, я руководил им, не оставляя ему самостоятельности. И он привык к этому.
Холодно, сыро, неуютно. Я вслушиваюсь сквозь тоскливый шум дождя, пытаюсь
определить, далеко ли от нас троллейбус или автобус. Хорошо, что слух у меня
почему-то обострился. Хорошо...
Раньше, когда я еще мог читать книги, Маркиз иногда подходил ко мне и обнюхивал
книгу. Маркиз, говорил я ему, ты ничего в книжках не понимаешь. Ни-че-го! Он
старательно обнюхивал книгу и, по-видимому, все же извлекал какую-то информацию,
потому что иногда весело помахивал хвостом, иногда чихал или недовольно пятился.
Но ведь всего, что было в книге, он не мог воспринять. В принципе! Маркиз,
говорил я ему, вся жизнь мимо тебя проходит. Ничего ты не понимаешь, ничего. Что
мешает тебе? Хотя... тут все ясно. У тебя не развита вербальная половина мозга.
Левое и правое полушария твоего мозга одинаковые. Ты не можешь мыслить словами,
как я. Ты, наверное, мыслишь только образами, картинами. Да и я часто мыслю
образами, сознательно не стараясь переводить их в слова, потому что при этом в
них что-то теряется. А с другой стороны, ведь ты понимаешь много слов. И пусть
некоторые люди говорят, что ты воспринимаешь не их смысл, а лишь эмоциональную
окраску, что это, мол, рефлекс. Вы сто раз произносите слово "гулять",
подкрепляя его соответствующим действием, и Маркиз на сто первый раз после
произнесения этого слова начинает нетерпеливо повизгивать. Я уверен, что на
самом деле все гораздо сложнее. Маркиз отлично понимает и смысл слов. Стоит
только посмотреть на его, когда он что-нибудь напроказничал, не съел вовремя
свою кашу, например. В это время с ним можно говорить суровым тоном о погоде.
Эмоциональная окраска голоса хозяина его не обманет. А можно ласково спросить,
почему это он не съел свою кашу, даже не употребляя это "знакомое" слово. Маркиз
все поймет и начнет скулить, ложиться на пол, повизгивать... Или слово "лыжи".
Пока на улице нет снега, это слово на него не действует. Он, Конечно,
встрепенется, поднимет голову, внимательно посмотрит на меня и тут же свернется
клубком, недовольно запыхтит. Он явно обижен, потому что знает, что ни на каких
лыжах я сейчас не могу пойти. Может быть, даже он считает меня глупцом или
обманщиком. Не знаю. Но он многое понимает в человеческой речи, хотя у его не
развита вербальная, словесная, половина мозга.
Несмотря ни на что мы каждый раз благополучно переходим улицу.
Пустырь, бывший ипподром, я помню еще хорошо. От афиши Дворца Зрелищ и Спорта по
диагонали его вела разбитая колесами грузовиков колея. Слева было футбольное
поле, справа - кусты и полоски берез и сирени. Маркиз немного оживляется,
видимо, он тоже помнит пустырь своего детства. Я смутно различаю очертания
кустов и пучков травы, полыни и репейника, но не с высоты своего роста, а как бы
лежа. Я словно иду чуть ли не по шею в земле. Но такое собачье зрение мне уже
привычно. Я знаю, что запах для собак бывает различного цвета. Да, да, цвета...
или чего-то похожего на цвет. Может, резкости восприятия глубины... Словом, там,
где есть запах, изображение проявляется наиболее четко. Запахи квартиры Маркизу
привычны, если только не приходит какой-нибудь посторонний человек, поэтому там,
смотря глазами Маркиза, я различаю лишь очертания предметов, да и то не всех. А
здесь, на пустыре, ближайшие три-четыре метра я вижу более отчетливо. Пахнет ли
это промокшая земля, голые ветки кустов или пожухлая трава, я не знаю. Не
знаю...
Я отцепляю карабин с ошейника и отпускаю Маркиза побегать. "Побегать", конечно,
не то слово. Он уже не может бегать. Так, поковылять от одного куста к другому,
замирая иногда от какой-то внутренней боли. А я стою, и мир потихонечку движется
передо мной. Я могу повернуться к Маркизу спиной, от этого какой-нибудь куст не
окажется позади меня. Он все равно будет впереди и лишь медленно приблизится,
если Маркиз подойдет к нему. Но ведь это все равно движение. Движение!
Наверное, Маркиз не воспринимал телевизионное изображение потому, что оно не
имело запаха. Я частенько говаривал ему, ну что ты, Маркиз, сел спиной к этому
ящику? Разве спиной смотрят телевизор? Я даже разворачивал пса как следует. Но
он ничего не видел. Тогда я говорил: Маркиз, вся жизнь мимо тебя проходит.
Ничего ты не понимаешь, ничего-то ты не видишь. А ведь вокруг столько
информации! Смотри, Маркиз, только зря проживешь свою собачью жизнь. Он виновато
смотрел на меня, словно стыдился своей непонятливости. А я все наговаривал ему и
про человеческую цивилизацию, и про звезды и Метагалактику, которая по какой-то
причине расширяется, и про хоккей или футбол, в зависимости от сезона, и про
повадки собак, волков и носорогов. Он слушал и пытался понять. И мука, собачья
мука была в его взгляде. Я гладил его по лохматой башке и прижимал к себе. Нет,
такого взгляда я вынести не мог. Да и ни кто не смог бы вынести. Он что-то
понимал. Что-то, чего не понимал я. И пусть я знал больше его, мое знание не
включало в себя полностью его знание. Наши знания лишь слегка пересекались. А
когда я однажды представил себе эти пересекающиеся круги, то вдруг понял, что
ведь чего-то не понимаю и я. И не просто не понимаю, а вижу и не понимаю! Что-то
вокруг есть такое, на что я смотрю, как Маркиз на экран телевизора. Оно есть, но
только не для меня и вообще не для людей. Я уверен, что еще ни одна собака не
сообщила другой, что по телевидению передавали репортаж о каком-то событии. Так
и люди. Никто из нас не воспринимает _этого_. И мы не можем поделиться _этим_ с
другим человеком.
Так на что же я всю жизнь смотрел и не увидел? Что прошло мимо меня
незамеченным? Что это было? Ах, Маркиз, а я-то подшучивал над тобой, не замечая,
что посмеиваются и надо мной. А когда я почувствовал эту насмешку, то, как и ты,
Маркиз, только замычал. И, наверное, боль, невыразимая боль сверкнула в моих
глазах. Такая боль... что глаза не выдержали. Еще чуть-чуть и я бы что-то понял.
Почти понял. Но у меня нет какой-то части мозга, как у Маркиза нет вербальной. А
то бы я понял...
Маркиз с трудом перебирается от одного куста к другому. А может, ему кажется,
что он мчится?
И все же, что я тогда воспринял? Чего не могли вынести мои глаза? Это был миг, в
котором спрессована вечность? Громко и неточно. Да ведь я и не могу выразить это
словами и тем более образами. В памяти все осталось, но нет способов извлечь
_это_ из памяти.
А дождь все моросит. Промок плащ и берет, промокли туфли и брюки. Где-то сзади с
шумом разбрызгивают воду автомобили. Я все стою, не сразу сообразив, что мир
замер. Он не движется. Он не движется зрительно. Слух мой воспринимает движение.
А вот глаза Маркиза - нет. Маркиз, зову я. Ничего не меняется. Маркиз! Он не мог
меня услышать, ведь он ничего уже почти не слышал.
Я пугаюсь. Я двигаюсь к Маркизу. Я вспомнив, вспомнил, почему я ослеп! Это было
Время, все Время, все Время сразу. А мое сознание как волна шло по этому
Времени. И это было Настоящее. Но было еще все Время сразу, прошлое и будущее. И
вот этого-то я и не смог вынести. Сейчас-то уже даже в памяти все сгладилось,
поэтому оно, наверное, и открыло мне тайну. Теперь это вызвало лишь удивление.
Удивление, хотя и страх тоже. Но все, все уже было сглажено. Да я и помнил-то
лишь то, что тогда увидел Все Время Сразу, а что это было, уже не узнать. Лишь
один кадр еще помнился. Люди травят собак. Почему именно он? Какой в нем смысл?
Люди травят собак... Что же это? Нет, я не мог это увидеть _тогда_, ведь тогда
было Все Время Сразу. Стоп... Это же кадр из телевизионного кинофильма. Да
почему же? Почему я его запомнил?!
Куст смещается в сторону, падает, переворачивается, все куда-то мчится, не
разбирая дороги. Грязь, брызги, дождь, страх. Что-то тыкается мне в ноги, и свет
меркнет.
У моих ног лежит мертвый Маркиз.
Он не воспринимал телевизионного изображения. А вот этот кадр травли собак
почему-то воспринял, не осознал, но воспринял, и вспомнил почему-то лишь сейчас.
Вокруг темно навсегда.
Я беру пса на руки и иду домой. Скользко, ноги разъезжаются в грязи. Сверху льет
холодный дождь. Но мне теперь все равно. И только очень обидно, что Маркиз
воспринял один этот кадр. Воспринял и умер. Значит, он понял, понял нечто
человеческое. Он превзошел себя.
Ах, Маркиз... Зачем тебе это нужно было? Жил бы простой собакой... Вот как я.
Живу себе и многого не понимаю. И не стремлюсь даже... Вру, Маркиз, вру... Тебе
нельзя врать. Хотел я, рвался понять Все, страдал от того, что есть что-то
скрытое от меня навсегда. Ты же знаешь, Маркиз, что такое жить и не понимать.
Чувствовать, что есть нечто _иное_ и не воспринимать его.
Кто-то из редких прохожих берет слепца под руку и переводит меня через улицу.
Спасибо...
Как обидно прожить жизнь и ничего не понять в ней... А, Маркиз...
11. НОЯБРЬ
Я нагибаюсь за упавшей шариковой ручкой.
Я точно помню, что нагнулся... и оказываюсь в постели.
Такая благоговейная тишина, белизна. Все подчеркнуто чисто. Все это словно
ненастоящее.
Я лежу и мне не хочется вставать. Нет сил встать. Я не могу пошевелить ни одним
пальцем. Язык прилип к гортани. Мне ничего не хочется. Даже говорить. Лучше я
буду закрывать веки в знак согласия и смотреть, не мигая, в знак отрицания,
несогласия. Так будет лучше. Мне становится смешно. Значит, когда я сплю, я со
всем согласен? А днем? Нет. Тут что-то не то. Впрочем, это ведь только сейчас. А
раньше все было по-другому.
Тишина. Окна. Замерзшее стекло. Всего каких-нибудь два миллиметра. Потом слой
холодного воздуха. Снова два миллиметра стекла. А дальше мир. Целый мир! Мир, в
котором я жил. Ветер. Снег. Сугробы. Люди. Дома. Холод. Жар. Свет. Тьма. Там -
все.
Я рвусь туда, стремлюсь всей душой. Примите меня. Возьмите. Я ваш, ваш! Я
никогда не буду своим, я буду теперь только вашим. Да и был ли я когда своим?
Наверное, был, потому что меня отличали от других. Каждый отличен. Но я был и
вашим, потому что меня принимали, считали своим, не отделяли. Каждый должен быть
с кем-то.
Но теперь барьер, стена, молчание.
Мне ни жарко, ни холодно, ни радостно, ни скучно.
Мне - никак.
Я вижу, что стена белая. Белая... Ну и что? На подоконнике стоят в горшках
цветы. Пусть стоят. Все равно я даже не знаю, как они называются. Я этого
никогда не знал. Срезанные цветы - другое дело. Гладиолусы, астры, флоксы. А
названия тех, что стоят в горшках, я почему-то никогда не знал. На стене
акварель. Три замерзшие березы и снег. Снег, снег. Ладно. Пусть снег. Что
дальше? Ага. Вот шерстяное одеяло. Еще, поди, и верблюжье? Подумаешь... Какая
разница...
Что-то еще и еще... Так было, так будет. Мне все безразлично.
Я слышу, что открылась дверь. Кто-то вошел. Я, конечно, даже не поворачиваю
головы. Я даже суживаю сектор зрения, но человек все же врывается в него. А, это
сосед по площадке! Я знаю его, но не узнаю.
- Здравствуй, - говорит он.
Я пока молчу. Мне все безразлично.
- Здравствуй, - повторяет он. - Ты что, не узнаешь меня?
- Здравствуй, - неожиданно для самого себя отвечаю я.
- Он говорит! - кричит сосед. - Он уже говорит!
Я не знаю, к кому он обращается. Но в дверях какое-то шевеление. Значит, там
ждали. Ждали, что я заговорю. Ждали, что я что-нибудь сделаю. Безразлично - что.
А я взял и сказал: "Здравствуй".
- Что, что он сказал? - спрашивает кто-то. - Он заговорил?
- Он сказал... он сказал... З-з.
Мучительное удивление появляется на лице соседа. Он не может выговорить такое
простое, такое необходимое слово. Я удивлен. Я удивлен дважды. Тем, что он не
может выговорить такое простое слово. И еще раз тем, что я сам удивлен этим.
Неужели мне не все равно? Раз я удивлен, значит, нет. Странно.
- Он сказал, он сказал...
- Здравствуй, - подсказываю я.
- Да, да, он это самое и сказал, - подтверждает сосед.
Комната наполняется людьми. Эти - с работы. Те - просто знакомые. А вот и
родственники. Свояки, сестры жены, племянницы.
- Ну! Что я вам говорил?! - восторженно кричит один.
- А я им говорю...
- Молодец! Встанешь и еще плясать будешь. И на рыбалку, и по грибы.
- Давай, давай, поворачивайся. На работе без тебя все горит.
- Да ты молодцом!
- А, что она, эта медицина, знает?! Я сто раз всем говорил!
- Я говорю вам: здравствуй, - твердо произношу я. Фраза не совсем правильная, но
по-другому я сказать не могу.
- Здравствуйте, дядюшка! - Это говорит племянница.
Как хорошо! Теперь у меня есть правильный набор слов.
- Я говорю вам всем: здравствуйте!
- Ну! Что я... что я каждому... что я каждому произносил?! - Он сказал, но с
каким-то трудом. Ведь ему пришлось искать слова! И вместо обычного и
естественного: вам говорил, он нашел: каждому произносил.
- Что я вам говорил! - кричу я. - Я молодцом!
- Чудеса! Ты и впрямь... это... как его... м-м... огурцом выглядишь!
Я вижу, с какой натугой он искал слово. Что они, разучились говорить?
- Молодцом! - уверенно говорю я. - Что она, эта медицина, знает?! Я сто раз всем
говорил!
Они ошеломлены. Они все обрадованы тем, что я выздоравливаю, что я могу
говорить. Но такого темпа, такой прыти никто из них от меня не ожидал. Ведь я же
разговариваю вполне нормально. Правда, набор слов у меня пока невелик. Ну, да
это дело наживное! Уже кто-то выскочил за дверь. Сейчас врача позовет. Вот вам
медицина - чудо. Действительно, что медицина знает?
Говорят почти все, сразу, не слушая друг друга, да и меня тоже. Им сейчас надо
выговориться, успокоиться. Они часто не могут найти слов. Самых обыкновенных
слов, которые произносили минуту назад. Им приходится совершать обходные
маневры, заходить с тыла. И от этого их речь кажется напыщенной и тяжеловесной.
Но зато у меня в запасе уже несколько сот слов.
- Мы тут поболтаем с тобой немного, а потом уж жена. Мешать не будем. Хорошо?
- Хорошо, - отвечаю я. - Пусть она придет потом.
- А дети еще не прилетели. Но завтра уж будут наверняка.
В комнату врывается врач.
- Что тут происходит?
- Происходит? - спокойно спрашиваю я. - Мы тут поболтаем немного...
- Как это поболтаем? Да ведь!.. - Он вовремя замолкает.
- Здравствуй! - говорю я. - Здравствуйте!
- Здравствуйте, - отвечает он, все еще ничего не понимая.
Да и никто ничего не понимает. Неважно. Главное - я говорю.
- Да ты, поди, и плясать можешь?
- Ты можешь шею повернуть?
- Шею повернуть?
- Нельзя, - кричит врач. - Да как это повернуть? Вы что-нибудь смыслите в
медицине?
- А вот так, - говорит товарищ с работы. - А вот так! - И начинает крутить шеей,
вправо, влево, вверх, вниз. Ух и старается! У него, наверное, даже мышцы
заболели от такого верчения.
- Пожалуйста! - уже умоляет врач. - Не беспокоите больного. Не волнуйте!
- Пожалуйста, - говорю я. - Повернуть шею?
Я верчу шеей вправо и влево, верчу энергично, как только что мой товарищ. А у
него глаза на лоб вылезли от удивления. От удивления и какой-то натуги. Он
окаменел. Потом какая-то мысль мелькает в его глазах. Он что-то нашел в своей
памяти.
- Вот черт! - говорит он. - Опять шейный радикулит схватил. Полгода не
беспокоил.
- Конечно, - говорит кто-то, - ты так крутил шеей, что и сломать ее было
недолго.
- Да, да, - соглашается он. - Вот черт!
Он чуть отходит в сторону, нелепый со своей негнущейся шеей. Я осматриваю сразу
ставшую непохожей палату, одеяло, под которым спрятано мое тело, тело которое
как будто и не принадлежит мне. Две неподвижных руки, вытянутые вдоль него.
Друзья перехватывают мой взгляд.
- Руку! Руку! Ты можешь согнуть руку!
Нет, я не могу. Я просто забыл, как это делается.
- Смотри-ка! Вот как это делается. - Один из родственников с силой сжимает руку
в локте. Даже пиджак и халат не могут скрыть, как бугром выпирают его мускулы.
Он так и замирает с согнутой рукой.
Потому что, потому что... я тоже сгибаю руку. Правда, бугор мускулов у меня
поменьше.
Я кое-что начинаю понимать. Во мне еще нет ни испуга, ни радости. Просто, я
начинаю что-то понимать.
- Радикулит? - беспечно спрашиваю я.
- Свело... - еле выговаривает он.
- Бывает, - соглашаюсь я, и рука моя бессильно падает на одеяло.
Родственник трет только что в судороге сведенные мускулы, кусает губы.
- Это у тебя от перевозбуждения, - успокаиваю его я. - Ты не волнуйся.
Все слова _их_. У меня нет ни одного своего слова. Но _их_ слов у меня уже
набралось много. Я могу свободно разговаривать на не слишком специальные темы.
- Вы можете это проделать еще раз? - спрашивает врач.
- Нет, не могу.
- Но ведь только что...
- Я забыл.
- Разработается! - уверенно говорит кто-то. - Массаж. Тренировка.
- Да, да, - подхватываю я, - массаж и тренировка.
Я не хочу больше двигать рукой. А как радостно было движение!
Все испуганно молчат. И каждый, наверняка, думает, что виноват именно он.
А я сам? Убедился ли я в чем-нибудь? Догадался ли кто другой? Ведь если
догадался хоть один, они от меня не отстанут. Они заставят меня, убедят. А я
не... Шея снова не слушается меня. Вернее, слушается чуть-чуть, чтобы они все же
видели, что я могу совершать движения, что я владею своим телом.
Я взял слишком много. Сразу. Я начинаю специальный разговор. Иногда мне не
хватает слов, но они помогают. И все равно мне трудно говорить.
- Что это за больница?
Первая городская.
- На улице, наверное, гололед?
Нет. Сейчас нет. Почти каждый день идет снег, а вот на праздники был такой
страшный гололед!
- Скорая, наверное, едва успевала? Ушибы, переломы?
Переломов, действительно, много.
- Есть, наверное, и такие, что лежат с ног до головы... загипсованные?
Да, конечно. Травм в этом месяце очень много.
Ясно. Ты, которого я не вижу, отдай мне на время какое-нибудь микродвижение.
Шевеление пальца. Сжимание кулака. Сгибание руки в локте. Пожимание плечами.
Дайте мне в долг! Ведь ты загипсован с ног до головы. Что тебе стоит? Согласен?
Он согласен, потому что даже не подозревает, что у него крадут. Я не все сразу.
Я помаленечку. Ну, подумаешь, онемел у тебя палец на ноге. Тебе же ведь сейчас
не ходить, не плясать.
И слова. Почему только у этих, что стоят возле моей кровати? У всех. По буковке,
по звуку. Никто ничего и не заметил. Я знал картавого, который даже не
подозревал, что он картавый. А дальтоники? Разве бы они знали о своем
неправильном восприятии цвета, если бы им на это специально не указали?
Ну подумаешь. У тебя поболит колено. Так ведь я не навсегда. Я на пять минут, на
секунду, на миг. На микромиг у каждого, так что никто ничего и не заметит.
- Да я уже здоров! - весело говорю я.
А кто-то не смог встать.
Я отшвыриваю прочь одеяло, уверенно свешиваю ноги с кровати, встаю, оправляю на
себе пижаму.
- Ну что, может, вам сплясать что-нибудь?
Они, конечно, остолбенели. Особенно врач. А я иду вприсядку, да так, как никогда
и не умел. Я вообще не умел плясать. Я многого не умел. А теперь все смогу!
Я выйду на площадь и возьму у людей по маленькой, маленькой частичке их
движений, по одному звуку.
Никто ничего и не заметит. Я буду не такой, как прежде. Я смогу поднимать штангу
рекордного для нашего города веса. Я ведь на минутку возьму силу и спортивную
технику у какого-нибудь чемпиона. А если мне попадется тяжеловес, то уж в своейто
весовой категории я толкну непостижимый вес. Да только мне это ни к чему.
Зачем? Мне бы ходить, видеть, слышать. Мне бы дышать. Мне бы просто жить...
С друзьями я буду осторожен. Это только сейчас, когда я еще ничего не знал, я
нечаянно взял у них что-то. А так... Нет. Да я с ними и встречаться буду редко.
На всякий случай. Я ведь не знаю, управляема ли моя способность? Ведь все это,
наверняка, идет из подсознания. Да-а...
Я всегда хотел стать певцом. А теперь я иногда смогу петь. Как? Я запою, а у
певца на сцене пропадет голос. Что почувствует он? Какая боль и какой страх
навеки останутся в его душе? Я сделаю шаг, а кто-то всю жизнь будет помнить, как
он ни с того ни с сего оступился на ровном месте. Пусть даже не расшибся, ничего
не сломал! А тот мои сосед, который теперь никому не сможет сказать
"Здравствуй!"?
Я уже не пляшу. Я стою и смотрю на них. Я слышу как этажом ниже забегали
медсестры и врачи. Кто-то из распятых на растяжках почувствовал, что у него нет
ноги. Сейчас он не чувствует своей хоть и с переломом, но все же _своей_ ноги!
Еще минуту, еще лишь одну минуту. Мне нужно было сказать друзьям и родственникам
"До свиданья". Но я не могу, потому что никто еще не говорил сейчас эти слова. Я
машу рукой, но они не понимают.
- Я один! Я хочу один! Один!
Они ничего не понимают, но уже послушно поворачиваются к дверям.
- До свиданья! До свиданья! - говорят они.
- До свиданья! - кричу я.
Они испуганы.
- Это кризис, - слышу я слова врача.
Они ушли. Я осторожно выталкиваю из палаты врача. Подхожу к окну. Так вот что
мне довелось увидеть в последний раз. Там, за стеклом, все застыло. Весь мир
застыл. Все схвачено холодом. Деревья голые и нет сейчас в них никакой красоты.
Люди торопятся, люди спешат. В тепло, в домашний уют. Прочь от стужи. Движения
угловаты. Небо низкое и серое. Солнца нет. Я даже не могу определить, на какую
сторону света выходят окна моей палаты. Нет. Уже больше ничего нет. От моего
дыхания, что ли (да только при чем тут оно?), стекло затягивается льдом. Мир
мутнеет, отделяется от меня, уродливо меняет свои пропорции. Узор. Да нет на
стекле никакого узора, уж я бы на
...Закладка в соц.сетях
