Жанр: Научная фантастика
Жизнь как год
Виктор Колупаев
Жизнь как год
ОТ АВТОРА
Жизнь... Радость и горе, встречи и разлуки, мысли и дела человека. В этом
повествовании жизнь не одного человека, а нескольких, по-видимому, двенадцати
людей. Один из них был в Великую Отечественную еще мальчишкой, другой воевал
сам. Один из них инженер, второй - врач, третий работает в мастерской Красоты,
четвертый... и т.д. Но мне кажется, что их судьбы, их жизни выстраиваются в одну
жизнь.
Я вполне мог бы сделать героем всех новелл одного человека, но зачем столько
чудес на одну простую человеко-душу. А вот однажды в жизни человека чудо должно
встретиться обязательно. Оно у каждого свое. У кого любовь, у кого работа, цветы
или дети... Чудес не перечесть. Но чудо из чудес - это сама жизнь!
1. ЯНВАРЬ
Я стою на берегу. Вокруг туман, но я все знаю на память. Внизу есть лыжня. И она
выведет меня в лес, а там видно будет, что делать...
Жить, вообще-то, интересно, хотя злые волшебники и стараются нам во всем
навредить. То проливной дождь на нас напустят, то метель. Но в проливной дождь
мы бегаем босиком по лужам и орем: "Дождик, дождик, перестань!.." А бабушка
стоит в дверях и смешно приговаривает: "Куда вас, окаянных, понесло?" Она очень
боится грома. А сейчас зима. Хорошо, что не метель. В метель приходится сидеть в
избе.
А изба у нас большая. Три кровати, лавка, три табуретки, стол, кадушка с водой,
печка посредине. Дверь открывается сразу на улицу. Были и сени, но их в прошлую
зиму сожгли. Плохо, что елку поставить некуда. Мы с сестрой, она еще совсем
маленькая и не умеет даже читать, к Новому году делали игрушки из старых газет.
Звездочки, цепочки... Звездочки мы слюнями приклеили к печке. Но когда бабушка
растопила печь, звездочки упали. Тогда мы нашли им место на стене, на которой
висит один черный круглый репродуктор. Там они и сейчас. А цепочки мы прикрепили
к спинкам кроватей.
Брат принес из школы две булочки и два кулька с сахаром. Это дед Мороз передал
ему для нас с сестрой. В школе дед Мороз был, а у нас в избе - нет. С соседскими
ребятишками мы ходили искать место, через которое деда Мороза не пускают к нам.
Сначала думали, что это снежная стена, высокая-высокая, через которую я могу
перелезть только с большим трудом. Наверное, и дед Мороз не может через нее
перешагнуть. Мы сделали в стене проломы, но дед Мороз не пришел. Кто-то не
пускал его к нам. С другой стороны был забор базара, пустого, замерзшего. Мы бы
и здесь проделали дыру, но нас прогнал сторож. Не очень-то мы испугались! У него
вместо одной ноги деревяшка, а раньше была тоже нога.
С третьей стороны не было никаких преград, но там шли все дома, дома, сначала
такие, как наша изба, а потом огромные, непонятные: один дом стоял на крыше
другого, и первый не разваливался. Я не понимаю, как это может быть, и ни разу
не заходил в них, хотя посмотреть из окна верхнего дома очень хочется. Ведь там
такая высота! Нет, с этой стороны дед Мороз не мог появиться. Ведь он приходит
из леса. Мы не раз пытались найти, где же кончаются эти дома, но не могли. Или
кто-нибудь начинал хныкать и проситься домой, или нас легкими шлепками
возвращали старшие братья.
С четвертой стороны был берег, крутой, высокий; мы катались здесь на санках. И
однажды чьи-то санки переехали мне голое запястье, пробороздив его до крови. Но
я не плакал. А один оголец прикладывал к ране снег. И когда он становился
красным, хватал новый комок. А все стояли и смотрели. Рука замерзла, смотреть на
нее стало неинтересно, и все пошли снова кататься, я - тоже. Потом дома бабушка
долго ругала меня, потому что я испортил рубашку. Она парила ее и стирала. А
потом я снова носил ее.
Здесь, на берегу, было наше место. Далеко-далеко виднелся лес. Весной вода
подходила к самым окнам, но потом исчезала, откатывалась. До реки нужно было
идти долго. Встречалось много озер. В них мы ловили гальянов. Потом начинался
лес, настоящий, дремучий, а за ним снова была река, но уже настоящая, которая
всегда, а не так, что только весной.
Я надеялся, что дед Мороз придет отсюда. Его можно будет увидеть издали. Здесь
хорошо видно, а он сам большой, большой. За спиной у него мешок, в котором
подарки. Подарки самые разные: сахар, леденцы, карандаши, много старых газет, на
которых можно рисовать. А что еще, я не знал. Но само слово "подарки" мне очень
нравилось. Кто-то из нас даже говорил, что дед Мороз принесет пушки, танки,
машины, самолеты. Я их еще никогда не видел, но рисовал. Они получались у меня
какими-то кривыми, некрасивыми. И я не хотел таких игрушек. Мне нужен был
карандаш и резинка. Карандаш, чтобы рисовать, а резинка, чтобы стирать
нарисованное и рисовать снова, пока на газете не появятся дыры.
С дедом Морозом вообще какая-то странность. Он один, это я знаю. Он ходит по
домам и школам и всем раздает подарки. Это-то понятно. Вот он и брату дал
подарки: две булочки с сахаром. Но в этот же день он был еще и в другой школе, и
в третьей. И еще на фабрике, и еще на другой фабрике, и в детском саду, и где-то
еще. Он был один, но успевал сразу в несколько мест. Тут было что-то непонятное.
Дед Мороз - волшебник, добрый волшебник, но как он может быть сразу в нескольких
местах? Я уже знаю, что есть время. Есть утро, день, вечер, ночь. И если я лечу
на санках с горы, то не могу в это же время греться у печки. Время было просто и
понятно. А дед Мороз делал со временем что-то странное. Он словно умножал его,
делал много времен, которые были одновременно. Этого постичь я не мог.
И еще одна странность. Как он поднимал мешок с подарками для всех? Нас ведь в
городе было много. Не унести столько. И я чувствовал, что если каждому по
карандашу, то это будет много-много. Может, он не сумел поднять мешок, отсыпал
немного, вот нам и не хватило. Но в такую несправедливость я тоже не мог
поверить.
Дни шли, а дед Мороз не приходил. Некоторые из нас уже разуверились. В школах,
да и вообще в городе давно никто не видел деда Мороза. Кто-то даже сказал, что
дед Мороз - вообще неправда, наряжают, мол, кого-нибудь в белую шубу,
привязывают ему бороду, дают мешок с подарками... и все такое прочее. Ему и
верили, и не верили. Другой сказал, что деда Мороза просто забрали на войну,
мобилизовали. Но этим-то нас было не провести. Мы знали, что на войну берут
летом, когда к пристани подходят большие пароходы; все тогда шумят, галдят,
суетятся, кто-нибудь играет на гармошке, кто-то плачет, кто-то даже воет. А
взрослые плачут хуже ребятишек. Это почему-то страшно.
Я же думал, что дед Мороз просто сидит где-нибудь, разведя костерок.
Репродуктора у него нет, вот он и не знает, что пора идти к нам. Просидит так до
весны, а потом нам снова ждать целый год.
Нет, нужно было что-то делать. Что делать? Искать! Играем же мы летом в сыщиковразбойников.
И уж как умеем прятаться по сараям и на пустырях, а все равно ведь
находим друг друга. Так неужели же мы не найдем деда Мороза?!
Я так и сказал. Меня не поддержали. Поздно мне в голову пришла эта мысль.
Разговоры о деде Морозе пошли на убыль.
Но я решил так!
Зима была теплая. Обмораживались мы не каждый день. Стояли туманы, но днем
расходились немного, так что можно было видеть соседние дома. Лыжи у меня были
широкие, крепкие. Брат сделал. Я умел их так привязывать к катанкам, чтобы они
не сваливались с ног. Палки мы еще с лета делали сами себе.
В любую погоду, кроме метели, никто не держал меня дома. И в дремучий лес, что
стоял на берегу реки, я мог ходить, не спрашивая разрешения. Брат научил меня
ходить на лыжах так, что я не мог заблудиться. Да и как тут можно было
заблудиться?
Наши окончательно потеряли интерес к деду Морозу, потому что подошло время,
когда нужно было драться с огольцами с соседней улицы. Сначала велись длительные
переговоры: как и чем драться. Считать ли убитыми тех, кому расквасят нос или
достаточно положить противника на лопатки. С носами было правильнее. Тут уж не
ошибешься. Но по предыдущим годам знали, что разбитый нос - явление редкое.
Надоест драться. А лопатки - ненадежно. Попробуй докажи, что ты кого-то придавил
к снегу, когда другим вовсе не до тебя, а поверженный тут же вскочит тебе на
спину, лишь ты сделаешь шаг в сторону. Меня, правда, пока брали только в
разведку. А когда начиналось настоящее сражение, огольцы вроде меня только
кричали и прыгали как сумасшедшие, но в военных действиях участия не принимали.
Переговоры на этот раз велись как-то вяло, поговаривали даже, что пора начинать
играть в "коробочку" конскими шевяками.
Я не совсем понимаю, где я буду искать деда Мороза, но искать надо. Надо!
Произошла какая-то ошибка и ее нужно исправлять.
Я стою над укатанным лыжами и санками берегом. Туман даже не искрится. Туман
тяжел. Лучи низкого невидимого солнца не пробивают его. А мне легко и радостно.
Сейчас я уверен, что найду деда Мороза. А рядом с ним будет какая-то
таинственная Снегурочка. Образ деда Мороза уже давно составился в моей голове, а
вот Снегурочку я не представляю. Из снега? Когда выпадал первый снег, мы лепили
снежных баб, толстых, смешных, неуклюжих. Неужели Снегурочка похожа на них? Нет,
тут что-то другое... Снегурочка - девчонка. Я совершенно подсознательно
чувствую, что здесь есть какая-то связь. Ну, посмотрим. Ждать осталось уже
немного.
А мороз жжет. Но я привычен к нему. Потер щеки и нос шерстяными варежками - и
вниз. Со свистом, со слезами из глаз, с прерывающимся дыханием. Внизу туман
плотнее. Лыжня видна впереди лишь на несколько шагов. А когда она раздваивается,
нужно выбирать одну, нужную, которая ведет в дремучий лес. Я выбираю. Я не
задумываюсь над этим. Я не могу ошибиться.
Промерзшая лыжня не дает мне разогнаться. Да я и не хочу. Я знаю, что идти
сейчас надо спокойно, размеренно, чтобы не вспотеть, иначе при остановке быстро
замерзнешь. В катанках ногам тепло. На мне стеганые штаны, телогрейка, шерстяные
варежки на веревочке, продетой в рукава, и настоящая меховая шапка.
Первыми начинают мерзнуть руки. Тогда я сжимаю пальцы в кулаки. Палки держу под
мышками. Теперь мерзнет лицо. Я растираю его еще не успевшей отогреться ладонью.
Делаю несколько взмахов палками. И снова нужно сжимать кулаки и шевелить,
шевелить пальцами. Но это все обычно, нормально. Это меня не пугает. Так всегда.
Я знаю, что лицо скоро начнет гореть, а пальцы отогреются. И тогда только
соответствующим ритмом движения нужно будет поддерживать в себе это приятное
состояние тепла.
По моим предположениям я уже на полпути к цели - дремучему лесу. Лыжня иногда
поднимается на пологие холмы, потом также плавно спускается и некоторое время
идет ровно. Здесь, в этих местах, когда уйдет весенняя вода, земля просохнет и
покроется травой, устраивают гуляния. Люди поют, пляшут, обнимаются и дерутся.
Жутко, потому что взрослые словно играют в какую-то детскую игру. Отец с мамой
никогда не ходили на эти праздники. Может, потому, что все хорошо видно было из
окна. Да отца я уже помню как-то смутно. А маму на этом празднике не могу себе
представить. Мне кажется, она не может подпрыгивать и петь. Она всегда уставшая.
Да и вижу я ее не каждый день. Я просыпаюсь - ее уже нет, я засыпаю - она еще не
пришла с работы. И лишь по воскресеньям... Да только почему-то теперь и они не
каждую неделю. Да, со временем что-то происходит... Где-то сбилось оно,
растеряло дни недели, перемешало часы.
А лыжня вдруг круто уходит вниз. Я качусь, стремительно набирая скорость, и не
знаю, что там, впереди. Тормозить ли мне палками, так ведь здесь не должно быть
крутых горок, или на этой скорости попытаться выскочить на противоположный
склон? Но что-то слишком долго несет меня вниз. Лыжня бросает из стороны а
сторону. Я уже не думаю ни о чем, кроме одного: как бы устоять. Меня
подбрасывает вверх, ударяет лыжами о твердую лыжню, я качусь то на двух, то на
одной лыжине. Я чувствую, как мое тело отклоняется назад. Я знаю, что этого
нельзя допустить, пытаюсь согнуться в коленях, но поздно, я уже падаю, падаю...
И миг падения почему-то растягивается. Но замедляются и мои движения. И только
мысль работает с прежней скоростью. Это река! Я сбился с пути, взял левее.
Обидное и бессмысленное кувыркание и, наконец, остановка. Сыромятные крепления
лыж выдержали, но катанки вырвало из передних петель, и я теперь не могу встать
на ноги. Надо, лежа на боку, умудриться привести крепления в порядок. Одна
варежка свалилась с руки. Но на то и веревочка. Я надеваю варежку, она полна
сухого, твердого снега. Лицо саднит. Угораздило меня проехаться щекой по ледяной
лыжне. Я барахтаюсь в снегу, но испуга нет. Я представляю, где я нахожусь, и
знаю, как мне выйти к цели. Взобраться бы только на берег.
Падать я умею. Брат даже специально учил меня падать, а потом вставать на ноги.
Все туман виноват. Если бы я видел лыжню, ни за что бы не упал. Туман. Ничего не
видно. Я, оказывается, не знаю сейчас, в какой стороне берег.
И вот я уже стою на лыжах. И мне кажется, что берег справа.
Никакой лыжни подо мной нет. Но я знаю, что если начнется подъем, то впереди
будет берег. Я иду. И действительно вверх, но подъем подозрительно пологий. Да
ведь и кувыркался я долго! Я совсем немного иду вверх, и вот уже лыжи
потихонечку начинают катиться вниз. Стоп. Это, наверное, островок. Назад. Я
разворачиваюсь и качусь вниз и что-то уж очень долго. Ладно. Теперь вперед. Иду.
Ровное место, никаких подъемов и спусков. Значит я иду по реке.
Самое неприятное то, что снег очень плотный и на нем не остается следов от лыж.
Я чуть поворачиваю вправо. Бегу. Ничего. Ровно. Разворачиваюсь. Снова бегу. И
здесь все ровно. И вот, когда я хочу развернуться еще раз, лыжи мои упираются в
снежную стену. Я соображаю. На другую сторону реки я, конечно, не успел уйти.
Ведь тут и в ясную погоду противоположный берег едва различим. Значит, я на
своем берегу. Здесь обрыв. Он идет до самого дремучего леса и еще дальше. Надо
вернуться. Там есть пологое место. То самое, с которого я так глупо скатился
вниз.
Ну, злые волшебники! Попадетесь вы мне когда-нибудь!
В моей голове теперь нет других мыслей, кроме одной: взобраться на берег.
Я иду. А обрыв вот он. Нельзя отходить от него. Он все тянется и тянется.
Неужели я успел столько пройти? Сомнение закрадывается в мою душу. Я холодею, но
не от мороза. И вдруг обрыв превращается в склон, основания которого я не вижу.
Ну вот! Теперь бы только взобраться наверх. Я иду под углом. Можно и елочкой, но
катанки вырываются из креплений. Иду так, а потом лесенкой. И вот дальше хода
нет. Слишком круто. Надо немного пройти вперед. Приходится съезжать вниз. Я еду
боком, торможу палками изо всех сил. Снова карабкаюсь наверх. Снег очень тверд,
и лыжи срываются. Меня все время тянет вниз. Я понимаю, что сейчас лучше бы
снять лыжи и попытаться вскарабкаться вверх на четвереньках. Но ремни на таком
морозе не развязать. А если и развяжешь, то как идти потом? Всунуть катанки в
одни петли для носка? Я уже достаточно опытен, чтобы не делать этого. На первом
же склоне лыжи укатятся вниз, и я их, пожалуй, не найду больше.
И вот карабкаться уже некуда. Передо мной несколько шагов ровного места. Теперь
надо уйти подальше от берега, повернуть налево и прямо в дремучий лес. Мне жарко
и весело. Лицо горит. По спине скатывается струйка пота.
Дед Мороз, а я к тебе иду! Мог бы сейчас повернуть домой, а я к тебе, потому что
ты есть, а я тебя еще никогда не видел. И не надо мне никакого карандаша. Да и
нет у тебя в мешке уже ничего. Но вот посмотреть на тебя! Убедиться, что ты
есть. Настоящий, большой, добрый!
Я все время представлял себе, где я нахожусь, а тут вдруг подумал, что иду
совсем не туда. Мне попадались старые укатанные лыжни. Я переходил с одной на
другую, настораживаясь только, когда начинался спуск. Кувыркаться с обрыва я
больше не хотел.
Неожиданно я замерз. Разогретый, я как-то не думал, что сейчас холодно. Я
начинаю растирать лицо, но это не помогает. Варежки стали твердыми, они только
режут лицо, да и пальцы в них уже деревенеют.
И все-таки страха нет. Лишь удивление, почему так долго нет деда Мороза? И до
дремучего леса я что-то никак не могу добраться.
Я остываю, коченею, но знаю, что нужно идти. Идти и идти. Все будет только
впереди. И я иду, уже не сознавая куда. Лишь бы не скатиться вниз, потому что
наверх я второй раз уже не вылезу.
А потом вдруг все светлеет. Туман искрами оседает на снег. Снег блестит,
переливаясь разными цветами. А сам я стою на небольшой поляне, окруженной
деревьями дремучего леса.
Лес какой-то странный, непохожий на тот, в который я шел. И непохож он именно
своей красотой, сказочностью. Он словно бы сделан.
Я, наверное, где-то потерял свои лыжи. В руках только одна палка. Тихо и тепло.
С потолка свешивается большая лампа. Я нагибаюсь, снимаю с рук обледенелые
варежки и беру горсть снега. Снег ватный, политый сверху чем-то блестящим,
сверкающим. На полянку выскакивает зайчик. Ростом он чуть ниже меня, белый, с
застежками из пуговиц на груди и животе. Тряпочные уши его смешно торчат. Они не
двигаются, а лишь болтаются, когда зайчик подпрыгивает. В лапках у него огромная
морковка. Но он даже не пытается грызть ее. Он здесь для меня. Только для меня.
Я зачарованно смотрю на зайца. Я уже понял, что попал в сказку. В самую
настоящую сказку. Я еще никогда не был в сказке. А вот теперь попал.
Мне становится жарко, но я не могу развязать непослушными пальцами завязки шапки
и расстегнуть пуговицы ватника. А зайчик все прыгает вокруг меня, все старается
рассмешить. И ему на помощь уже спешат другие звери. Медведь, шкура на котором
болтается как на палке; лиса с пристегнутым рыжим хвостом; олень с рогами из
сухих корней... А некоторых зверей я еще не знаю. У одного длинная-длинная шея,
а в основании этой шеи проделаны две дырочки, в которых блестят чьи-то глаза. У
второго на животе висит почтальонская сумка, а из нее выглядывает странная
мордашка неизвестного мне зверька. Звери начинают кружиться в хороводе,
втягивают в этот хоровод и меня. Я роняю палку. Лиса хватает ее и втыкает в
ватный снег посреди поляны. Палка превращается в дерево, в огромную ель. Палку я
летом выстрогал из лиственницы, но здесь она превращается в елку. И я не
удивляюсь, потому что в сказке все возможно.
На елке холодным светом зажигаются огоньки. Серебряные сосульки свешиваются с ее
ветвей, тонко позванивают колокольчики, алмазные бусы дугами опоясывают ее.
Все прыгают и веселятся. Все поют песенку: "В лесу родилась елочка..." Потом
медведь начинает читать стихи: "Трещит на улице мороз, морозец пятиградусный. А
на снегу, повесив нос..." Я тоже знаю эти стихи. Медведю долго хлопают в ладоши.
Я тоже хочу что-нибудь сделать, но не могу придумать, что. В голове крутятся
обрывки песни, которую пел когда-то отец. Отца вот я помню плохо, а некоторые
слова песни... "...с собою пару-пару-пару пузырей-рей-рей берет он, плавать не
умея..." Дальше я забыл. Кажется, вырос какой-то лес... Я стою в кругу и все
чего-то от меня ждут, но не могут дождаться.
Меня попеременно охватывает то ужас, то восторг.
Но все это только начало, главное впереди.
Раздается музыка марша. Я знаю, что такое марш. Это когда громко играют трубы.
Доски пола сотрясаются под тяжелыми шагами. И вот, отведя в сторону занавеску,
на поляну выходит дед Мороз.
Вот я и увидел его! Вот я и увидел деда Мороза!
Он большой-большой! Он в белой шубе и белой шапке, с белой бородой и усами. Все
на нем сверкает. И мешок лежит у его ног. Но мне он кажется подозрительно
пустым. Да ведь мне и не нужно большого подарка, мне бы карандаш или резинку. Да
мне бы хоть что, лишь бы это был _подарок_.
Дед Мороз кряхтит, вздыхает, отворачивает глаза. Щеки его краснеют.
- Вот дела-то, - говорит он. И я слышу огорчение в его голосе.
А рядом с ним вдруг появляется девчонка, тоже вся в белом, с длинной белой косой
до пола. Они хитро переглядываются с дедом Морозом и начинают дурачиться. Это
почему-то кажется мне подозрительным. Но уже дурачатся все. И я не хочу от них
отставать. Вот только мне очень жарко.
А девчонка-то ведь - Снегурочка! Никто не говорит мне этого, но я догадываюсь
сам.
Мы снова кружимся вокруг елки, топчем ногами пустой мешок. Пустой... Пустой! Но,
может быть, в нем хоть что-нибудь да есть? Я ведь не могу почувствовать этого,
наступая на мешок подшитыми в два слоя катанками.
А они словно назло стараются отвлечь меня.
Но ведь так долго продолжаться не может!
И вот дед Мороз начинает рыться в мешке. Он роется долго и старательно. Он
ничего не может найти в нем. Это видно по его растерянным глазам, которые он
отводит от меня.
А я знаю, что он уже раздарил все подарки в Новый год. А Новый год уже прошел. Я
просто опоздал! Я все понимаю и ничего не хочу понимать.
Снегурочка подбегает к тому странному зверю с почтовой сумкой на животе.
Мордашка маленького зверька исчезает. А белая-белая девчонка достает из сумки
листок и протягивает его мне. Я уже видел такие листки. Это похоронка. Я не
знаю, что такое похоронка. Но когда ее кому-нибудь приносят, все плачут. А я не
хочу, чтобы все плакали. Я не хочу, чтобы все плакали, особенно взрослые. Уж
очень страшно они плачут. Я рву ненавистную бумажку и плачу сам. Снегурочка
подает мне другую, точно такую же. Я рву и рву! Она подает мне целую горсть. Да
сколько же их там, в этой бездонной сумке?! Я рву, рву и рву! Я уже не плачу.
Мне некогда. Плачет Снегурочка. И льдинки падают из ее глаз. Я рву и бросаю. И
клочки похоронок кружатся и никак не могут упасть на ватный снег. Они кружатся
все быстрее, быстрее, превращаясь в настоящий снег. Ветер, бешеный, злой, крутит
снежный вихрь из похоронок, ломает все вокруг, обрывает ветви елок, бросает вниз
хрустальные украшения. Дед Мороз успевает схватить одну из сосулек и сует ее мне
в руки, как-то украдкой, чтобы никто не заметил. Это, наверное, подарок.
Подарок...
Я прячу подарок за пазуху, вталкиваю сосульку под ватник, с трудом, потому что
мне сейчас не расстегнуть пуговицу.
Мне жарко.
Дед Мороз подхватывает меня на руки. Ветер срывает с него бороду и усы. И на
сказочных зверях уже нет сказочных костюмов. Они тоже в ватниках и стеганых
штанах, в завязанных под подбородком шапках. Они идут, идут тесно, чуть ли не
прижавшись друг к другу. Иногда останавливаются и о чем-то спорят и показывают
рукой вперед или в сторону, а потом снова идут. Меня во что-то заворачивают, но
мне и так жарко. Я лечу, я падаю, я исчезаю. Потом снова появляюсь, замечаю, что
на брате нет ватника. Ему тоже жарко, радостно, думаю я. Они кричат что-то друг
другу, но мне сквозь вой ветра ничего не разобрать.
А потом я вижу печку, нашу печку, вокруг которой можно ходить, потому что она
посреди избы. Вижу восторженные глаза сестренки. Она-то знает, что я был в
сказке. И почему причитает бабушка? Мама раздевает меня. Я так редко вижу ее. В
глазах у нее что-то такое... Что-то такое... Я не знаю - что. Но мне приходит в
голову, что это и радость, и горе. Вместе. Я никогда так не думал. Это впервые.
Радость-горе. Они что-то говорят. Трут меня, дают выпить что-то обжигающее. Я
уже начинаю понимать их. Мне что-то втолковывают, повторяют, показывают листок с
написанными на нем вкривь и вкось буквами.
И вдруг до меня доходит. Так вот в чем дело! Мы получили письмо от отца. Он
теперь у нас однорукий! И такая радость в глазах мамы. Еще бы! У нас теперь
однорукий отец! Он в каком-то госпитале. Но это не очень ясно. Главное, что он
однорукий. Приходят какие-то женщины. Шепчутся, плачут, обнимаются, ревут. Я же
вижу, что они поздравляют маму. А сами плачут. И она тоже плачет. А в глазах то
самое радость-горе.
Я требую отдать мне мою сосульку. Мой подарок! Они сейчас на все согласны. Но
сосулька холодная, а я, оказывается, чуть не замерз. Я смеюсь. Они пугаются
моего смеха.
- У меня однорукий отец! - кричу я. - Я был в сказке! Дед Мороз подарил мне
сосульку! Мы со Снегурочкой сделали снежный вихрь из похоронок!
Они отдают мне сосульку. Она не тает, хотя и холодная как лед. Я прячу ее под
одеяло. Я сам с головой накрываюсь одеялом. Я чувствую, как на меня наваливают
еще что-то теплое и тяжелое.
Мне жарко.
Я осторожно, словно от кого-то таясь, подношу сосульку к языку. Она волшебная.
Она сладкая-сладкая, как сахарин... и горькая...
Мне жарко...
Мне холодно...
2. ФЕВРАЛЬ
От дома до школы тридцать минут ходу. От школы до дома больше. Все зависит от
того, какой дорогой я иду. Иногда я забредаю даже на Воскресенскую гору. Школа
наша расположена между двумя оврагами, один из которых дикий, а второй мы
засадили яблоньками, черемухой и рябиной. Они сейчас почти и не видны. Все
занесено снегом. Снег шевелится, несется, танцует, полосует острым ножом по
лицу, стремится набиться под шапку и за отворот телогрейки.
Морозец слабый. Какой это мороз! Я даже уши у шапки не опускаю. Тру, конечно,
иногда, но это так, машинально. Можно и не тереть.
Сегодня у нас было занятие физического кружка. Я делал доклад о принципах
телевидения. Даже схему нарисовал и кинескоп. Все из журнала, конечно, потому
что телевидения в нашем городе еще нет. И я ни разу не видел телевизора. Но
скоро в нашем городе будет все. И телевидение, и троллейбусы, и трамваи, и
аэродром настоящий сделают. А все потому, что мы взялись за это сами. Весь наш
девятый класс и классная руководительница. Она у нас физику преподает. А физика
- это главное.
Улицы у нас широкие. Возле каждого дома палисадник. Но машины здесь ходят редко.
Так, если только дрова или уголь кому привезти. Поэтому дорогу не чистят. А
после сильного снегопада пешеходы проделывают дорожки. В морозы они становятся
шире; все-таки много народу ходит по улицам. А вот в такую метель все снова
заносит. На моих ногах ботинки и сверху боты "Прощай, молодость!" Когда мама
купила их, я сначала наотрез отказался носить эту стариковскую обувь. Но потом
оказалось, что чуть ли не все старшие классы носят "Прощай, молодость!" Носят,
да еще н
...Закладка в соц.сетях
