Жанр: Научная фантастика
Эхолот
...ет,
перетерпели бы?" По-разному уточнял. Но всегда. Каждый раз. Правда, в таком
состоянии Иннокентий вряд ли мог бы ответить что-нибудь вразумительное. А
может и к лучшему были эти таблетки, — отчаянье от невозможности вернуть
утраченное, разрушает.
Не нужно много времени, чтобы рассказать, что именно приключилось с
Сомовым, но отлично, тем не менее, что его не будет рядом, что я пишу не в
холле, или что он не находится на этом столе, иначе я невольно мог бы
нанести душевную травму моему подопечному, напомнив о плохом, я ведь многое
проговариваю вслух. Не хотелось бы его ранить. Потому что наши общие планы
требуют нормального бодрого состояния и недюжинного здоровья, потому что
то, что мы хотим... то есть, то, что я должен предпринять, очень поможет
Сомову, очень. Это, собственно, самое главное. А нынешнее положение ничего
не меняет. Это все равно, что, отбывая пожизненное заключение в бочке с
водой, готовиться принять участие в чемпионате мира по плаванию, даже
будучи мастером спорта международного класса и имея собственную резиновую
шапочку с номером. Понимаете? То есть, нужно менять статус, а самое важное
здесь — местоположение. Его и нужно менять. Они этого не понимают, новое
больничное начальство, они просто считают меня не вполне адекватным. Ну да
ладно, будем надеяться, что они тоже сменятся, и появится в этом гадюшнике
хоть один здравомыслящий человек, который поймет, как важно ему помочь. А
пока ему следует хорошо питаться (в этом я по мере сил помогаю) --
необходимо поддерживать не только дух, но и тело, физическую форму. А
поддерживать трудно, потому что кругом одни опасности. Вот совсем недавно
воевал с кошкой. Ей, конечно, высоко, но все равно пыталась добраться,
зараза. Еле справился. А неделю просто покоя никакого не было. Она мне даже
снилась. Сейчас расскажу. Снится мне большая банка селедки. Знаете,
жестяная. Вот она открывается, и вылезают из нее две рыбины. Вылезли,
осмотрелись по сторонам, и пошли друг за другом на плавниках,
переваливаясь, как животные ходят, горизонтально. А тут — кошка. Видели бы
вы, что с ней сделалось: шерсть дыбом, в глазах — ужас вселенский и рот
(человеческий) распахнулся в неслышном отчаянном крике. Селедки ушли, а
кошка, должно быть, сдохла от разрыва аорты. Но не будем отвлекаться.
Сперва нужно ввести вас полностью в курс дела.
Так и подмывает начать с той странной рыбалки, когда Сомов вдруг
стал видеть яснее. Но забегать вперед я не стану, пусть даже мой рассказ
покажется скучнее, чем мог бы быть (я не ставлю себе задачи никого
развлекать), — дело в том, что есть масса вещей, людей и событий, без
последовательного описания которых чего-то будет недоставать. Это бывает,
все вроде на месте, и продукты хорошие, а не хватает, скажем, соли, или,
там, пряности какой-нибудь, корицы, или гвоздики, чего-то незначительного,
но на самом деле крайне важного, какого-то особого штриха. Кстати, и с
лекарствами так: один ингредиент, и даже просто доза, могут сделать из
великолепного медикамента откровеннейший яд.
Что-то я все время отвлекаюсь. Звали Сомова Иннокентием.
Иннокентием. А отчество его... отчество его можно найти в любой центральной
газете двухгодичной примерно давности, если внимательно поискать. Но мы
этими поисками заниматься не будем, отчество Сомова, как слово, не имеет
существенно важного значения для этой истории, поэтому оставим его в покое.
Хотя, если бы мы, все-таки, стали искать в читальном зале, листая рыхлые
газетные подшивки, то ошалели бы (а я уже в который раз), от того,
насколько поразительная история выросла вокруг человека, чье отчество мы
ищем, как много учреждений и лиц было вовлечено в эти странные события и
как неожиданно все завершилось. Но мы этого ничего не прочтем и не увидим,
поскольку не станем искать отчества Сомова, оно не столь важно. Вот сам
непосредственно отец — дело другое — его личность в нашем деле имеет
большое значение. А отчество — почти никакого. Да и маловато Иннокентий
пожил на свете, чтобы применять к нему полный вариант имени. А, вспомнил,
его отца звали Овидием. Это его настоящее имя. Не Авид, а Овидий. Легче
легкого было бы рассказать, что дед Иннокентия любил Античность (и особенно
римскую литературу, и особенно поэзию), а потому взял, да и назвал сына
Овидием, и как плакала мать младенца, которая мечтала назвать его в честь
своего отца — Индустрием, и как они потом помирились, а мальчишка рос и
все звали его Видька, что в фонетическом варианте звучит вполне
обыкновенно, и только на письме выглядит по-другому, — я мог бы все это
рассказать, если бы знал, что так это и было. Но, к сожалению, мне ничего
неизвестно о том, почему Сомов-пэр носил такое необычное имя, более того, я
не знаю даже, почему был назван именно Иннокентием Сомов-сынок: в честь
Иннокентия Смоктуновского, или какого-нибудь другого артиста, или
политического деятеля. Ничего этого неизвестно. А вот остальное, все, что
известно мне хотя бы мало-мальски и более-менее объективно, иногда, может
быть, что-то прибавляя от себя, несущественное, — так, какую-нибудь
краску, — чтобы полнее, четче обрисовать атмосферу или смысл
происходящего, — я вам сейчас расскажу.
Глава вторая
--- Table start-------------------------------------------------------------
...немалая часть мореходов
Тяжкой пучиной взята, на воздух уже не вернувшись,
В море погибель нашла.
Публий О. Назон. "Метаморфозы"
|
--- Table end---------------------------------------------------------------
Он родился на Юге, жил-поживал до тринадцати лет с родителями на
Севере, потом (с ними же) переехал в Крым, а оттуда (уже только с
матерью) — в Подмосковье, где и оставался до недавнего времени, не нажив
ни добра, ни зла. Впрочем, со временем, да и с добром-злом, вы же
понимаете, всегда происходят какие-то неполадки.
Мать Иннокентия посвятила жизнь семье, хотя первую ее половину
отдала бухгалтерии. Муж ее, отец Сомова, работал океанологом, или
ихтиологом, точно не помню, главное, — он имел прямое отношение ко всяким
морским существам, изучал их внимательно и подробно (особенно дельфинов
любил и китов), от работы своей получал удовольствие, и в семье не принято
было употреблять в пищу морепродукты животного происхождения. Впрочем,
может быть, отец Иннокентия, наоборот, был капитаном шхуны, бороздившей
моря и океаны в поисках рыбы разных пород, и ели Сомовы столько
морепродуктов, что и не снилось какому-нибудь рыболовецкому траулеру? Или
быть может, он служил китобоем и гонялся по волнам за каким-нибудь
белоснежным призраком кита. Честное слово, точно сказать не могу.
Отца Кеша видел мало, и за короткие недели, что тот проводил на
берегу, не успевал от него устать, чтобы уже можно было спокойно не видеть.
Постепенно ко всем водоемам на свете он стал относиться с опаской, — Кеше
хотелось иметь настоящего отца, как у большинства пацанов, а море отнимало
у него эту простую возможность. Иногда мальчик видел во сне океан. Он был с
бородой, усами и белыми густыми бровями над суровым взглядом сине-зеленых
глаз. Он шипел и грозно гудел, а во рту у него плавало множество лодок и
кораблей. Лицом же океан напоминал отца Кеши Сомова. Но как-то не
полностью, что-то было чужое, в выражении глаз, как будто океан просто
надел маску, а через прорези видны настоящие его глаза. Утром мальчик
просыпался и жил дальше.
Было несколько эпизодов, когда Кеше казалось, что все у них с отцом
еще может наладиться. А иногда ему было очень жалко отца. Как-то раз,
вечером (Кеше тогда было уже лет пятнадцать), они возвращались из гаража,
после того, как поставили машину. Было уже поздно, безлюдно, горели фонари,
ночь стояла уютная, по-настоящему южная, теплая. Некоторое время они
молчали, а потом отец стал рассказывать про иностранное телевидение. Он
говорил о мультике, где героем был какой-то Маззингер,
полуробот-полусупермен. Отец рассказывал все это в лицах, с такими
характерными восклицаниями, пытаясь, как видно, передать звуковые эффекты
мультфильма. Но Кешу это не трогало, он не знал, кто такой Маззингер и с
трудом представлял даже, как он может выглядеть. А еще ему стало неловко за
отца и досадно, что тот никак не может понять, про что именно нужно сейчас
говорить, что он все время промахивается. И так ему стало обидно, что он
было чуть не расплакался. Потом он часто вспоминал эту прогулку и корил
себя за то, что не помог отцу как-нибудь выйти из этого нелепого положения.
Тогда просто повисла длинная напряженная пауза длиной в остаток пути до
дома. А потом отец уколол его усами и бородой, поцеловав на ночь, они
разошлись по комнатам и легли спать.
Однажды летом Кеша с отцом и дядей (маминым братом из Бежецка)
отправились в красном горбатеньком "Запорожце" на Селигер. То ли рыбки
половить, то ли шашлыков пожарить. Уже почти ночью Кеша отошел от костра к
воде. Неожиданно он увидел совсем рядом с берегом, прямо в озере,
освещенную луной обнаженную девушку, почти девочку, у нее были длинные
волосы, отливающие лунной синевой и маленькие торчащие грудки. Девушка
стояла по пояс в воде и плавно покачивалась, то чуть погружаясь, то
поднимаясь слегка над поверхностью, как поплавок. При этом она пристально
смотрела на Иннокентия, а потом вдруг серебристо (он так и рассказывал,
кстати), именно серебристо засмеялась и нырнула. На мгновенье над
поверхностью воды очертили плавную дугу ступни ее ног, и Кеше показалось,
что они зеленые, сросшиеся и больше похожи на небольшой хвостовой плавник,
покрытый чешуей.
Когда, весь дрожащий (разумеется, от холода), Кеша вернулся к
костру, оказалось, что дядя Коля уже завалился храпеть в палатку, а отец
сидит один, глядя задумчиво на огонь. Кеша все ему рассказал, не сразу, но
рассказал, про девушку. И отец поверил, не поднял сына на смех, не отправил
спать, он все понял, а потом сам стал рассказывать о чудесах океана: о
таинственных огненных кольцах, сквозь которые, как через врата, проходят
иногда корабли, о чудовищах, живущих на дне, о гигантских кальмарах и
спрутах, о скатах с размахом крыльев в сотню метров. Кеша слушал, как
зачарованный и, в конце концов, задремал. И, наверняка на лице его мерцала
счастливая улыбка. В то лето мальчишке вдруг показалось, что наступила
классная жизнь. А потом у отца снова пошли эти рейсы.
Последнее школьное лето Кеша провел в деревне. Валяясь на цветастом
покрывале в огороде, посреди солнечной лужайки, окруженной низкорослыми
дикими яблонями, Кеша читал. Особенно он любил перечитывать старинную
сказку о Человеке-Рыбе. Читал он ее и в доме, выбирая из всех комнат самую
маленькую и прохладную светелку-"сенник", в которой пухлый холстинный
матрац ароматно пах сеном и колол через мешковину твердыми коготками бывшей
травы; читал, устроившись — среди пыльных и твердых диванных подушек и
валиков, обтянутых бледно-голубой выцветшей тканью, — на чердаке, возле
маленького круглого окошка, тоже пыльного, с тонкой крестовиной рамы и
узкими плинтусами замазки между рамою и стеклом. Лил дождь, и деревья в
палисаднике зябко шелестели промокшими листьями, а в просветах между
ветвями виднелась желтая тропинка далеко внизу, а на ней — бурные лужицы
морей с полуутонувшими в них яркими цветными камешками, которые в таком
масштабе, конечно же, были островами и скалами, рассыпанными по пустынным
песчаным побережьям; а дикие голуби, которые показались бы жителям этих
побережий громадными драконами, сонно хохлились на деревянном карнизе по ту
сторону стекла, явно предпочитая опасность близости легкомысленного ребенка
риску промокнуть до кончиков крыл... Я стал писать многословно и сложно.
Постараюсь исправиться, иначе мы никогда не доберемся до главного в этой
истории.
Напрасно беспокоились голуби и, просыпаясь, суетливо вертели
настороженными... лицами, что ли... — когда Кеша читал эту сказку, он ни
на что не отвлекался. Другое дело, потом, когда дочитывал.
Спустя много лет, в больнице, он вспомнил об этой сказке, — правда,
довольно поздно, незадолго до таинственных происшествий, — что-то в ней
будоражило Сомова-мальчика, а потом и Сомова-взрослого, не давало покоя,
терзало; он перечитывал ее множество раз, а потом пересказывал близким,
одноклассникам, случайным попутчикам, девочкам в лагере, редким таксистам,
медсестрам, врачам. Почему он это делал, не знает никто. Я много раз
перечитывал эту сказку и вообще, весь этот сборник и быстро понял, что так
привлекло Сомова в этой удивительной сказке. Кстати, здесь я стал вообще
очень много читать. Оказалось, что местная библиотека — просто кладезь
замечательных книжек. Кроме классиков и современников здесь есть даже
модернисты и экспрессионисты, о которых я никогда раньше не слышал, есть
европейские книги на родных языках. Но я начал про сказку. Может быть,
имеет смысл рассказать эту сказку прямо сейчас, своими словами, и вам
многое станет понятно? Но даже если не станет, мы, по крайней мере, не
упустим важной детали, элемента конструкции под названием "жизнь Иннокентия
Сомова". Возможно, мне придется прерываться, чтобы не оставлять надолго
нить рассказа о самом непосредственно Сомове, но всякий раз я буду
возвращаться к сказке, пока не расскажу ее до конца.
(Итальянская народная сказка "Кола рыба" в совсем свободном пересказе
автора.) На берегу синего южного моря стояла хижина. В ней жила вдова
рыбака с единственным сыном. Когда мальчик появился на свет, с ним шумно
поздоровалось море. Первый раз он засмеялся, глядя, как резвятся на волнах
солнечные зайчики. Едва научившись ходить, ребенок побежал к морю. Его
игрушками стали высохшие морские звезды, выброшенные приливом на берег, а
еще — блестящие камешки-голыши.
Ничего странного, что для мальчика море стало роднее дома. А мать
боялась моря. Оно отняло у нее отца, брата, а потом и мужа. Поэтому стоило
мальчику уплыть на глубину, мать выбегала из дома и звала: "Вернись, сынок!
Вернись!" И ее сын послушно выходил на берег. Но однажды он просто
засмеялся, помахал матери рукой и поплыл дальше. Он очень вырос, ее
мальчик. И тогда, в сердцах, бедная женщина крикнула ему вслед: "Если море
тебе дороже матери, то и живи там как рыба!"
Неизвестно, как происходят такие страшные чудеса, но только ребенок
навсегда остался в море. Он не утонул, но между пальцами у него выросли
перепонки, горло вздулось как у лягушки, тело покрылось чешуей, а на спине
появился длинный узкий плавник.
Увидев, что натворила в гневе, мать слегла и умерла в считанные
часы.
Время шло. Опустевшая хижина обветшала и покосилась. Но один раз в
год, в тот самый день, когда у матери вырвались роковые слова, Человек-Рыба
приплывал к берегу, садился на большой камень и долго смотрел на дом.
И тогда рыбаки, их жены и дети старались не приближаться к тому
месту. Не из страха, нет. Человек-рыба был их другом. Он помогал им
распутывать сети, показывал, где идут косяки рыб, предупреждал о сильных
подводных течениях. Рыбаки не подходили к хижине, чтобы Человек-рыба мог
побыть в одиночестве в эти скорбные часы. Они очень хотели ему помочь, но
едва ли это в человеческих силах...
Кеша стоял в огороде и смотрел на черную воду колодца, выкопанного
неизвестно кем и когда у стены бабушкиной избы (и была ли изба, когда там
появился колодец?). Сруб от старости ушел в землю, вода отливала маслом и
была тогда вровень с землей; земноводная трава мокла зелеными прядями на
скользких затопленных бревнах, забиравших колодец в массивную полусгнившую
рамку. Вдруг Кеша уловил движение в глубине, темный всплеск, как будто рыба
метнулась. Он вспомнил, как ребенком тонул в городском бассейне, — в
секции плавания, — и отметил, что этот давний полузабытый случай приснился
ему на прошлой неделе. Вот он опускается по никелированной лесенке в воду,
погружается по грудь, отталкивается и перестает чувствовать опору, и
продолжает, и продолжает, и продолжает погружаться. Вода смыкается над
головой, свет становится мягче, вокруг — тишина, немного болит в ушах, а
глаза сами закрываются... и тут что-то тычется в плечо сверху, словно
кто-то будит. Он открывает глаза и видит конец шеста, потом машинально, не
понимая, нужно ли это, хватается за него обеими руками и, разрывая воду,
несется к воздуху, к свету, к кафельному шелестящему гулу, и просыпается на
долгом, тяжелом вдохе.
Истерическое ржание двух лошадиных голосов, скрип отъезжающего одра
и зычный голос почтальона Головастика, с какой-то непривычной досадой
понукающего Казбека, отвлекли Кешу от колодца, мыслей и воспоминаний.
В огород слабой походкой вышла мать. В руке ее сминалась порывами
ветра телеграмма, — а мать все пыталась ее расправить, — он всегда
узнавал эти неизбежно сероватые листки с наклеенными наскоро полосками
букв. "Сынок...", — сказала без интонации мама. А он уже понял, что там.
Машинально, не почувствовав укола шипа, он сорвал с куста несколько ягод
крыжовника и положил их в рот, стараясь справиться с дрожью. Потом протянул
руку и взял телеграмму, смазав листком выступившую на пальце капельку
крови.
Как они жили потом? Трудно сказать. Кто не знал такой жизни — не
поймет, а кто знал — не захочет вспоминать. Мать Кеши прокляла море, часто
вспоминала, как уговаривала мужа не ходить в этот рейс, но тот настаивал --
последнее плавание перед пенсией и расформированием Китобойной Флотилии:
новая международная конвенция запретила промысел китов и Объединение
собирались переводить на добычу рыбы. А может быть в Институте Ихтиологии
закрыли отдел исследования китов. Даже скорее так, потому что Сомов-старший
любил китов и вряд ли смог бы на них охотиться. И мать говорила, и
говорила, что все чувствовала, потому что знала, что он без моря не может,
и слезы ее были солеными как море. Говорила она об этом долго, несколько
лет, а потом перестала и научилась опять улыбаться.
--- Table start-------------------------------------------------------------
Для человека, недостаточно знакомого с повадками левиафанов, попытка
выследить таким способом в океанах нашей планеты, не схваченной бочарными
обручами, какое-то одно определенное животное, может показаться до
нелепости безнадежной.
Г. Мелвилл. "Моби Дик"
|
--- Table end---------------------------------------------------------------
В двадцать пять лет Сомов-младший женился и превратился, наконец, в
Иннокентия. Избранница его оказалась сварливой, дурно воспитанной и
бесплодной. Чета поселилась в Звездном городке — тесть имел отношение к
космонавтике. Тут есть смысл приостановиться.
Дело в том, что в детстве Кеша грезил космосом, перечитал всю
фантастику, а в старших классах школы всерьез думал о поступлении в летное
училище, но помешало слабое зрение — он довольно долго читал в очках с
одним заклеенным лейкопластырем стеклом, — окулист и послушные ему
родители пытались подправить глаз. Потом Кеша нашел у отца учебник
"Навигация космических кораблей" и стал уточнять, схожа ли навигация
кораблей космических и морских, и выяснил, что и там, и там ориентируются
по звездам. Иннокентий взялся было за чтение, но скоро наглухо запутался в
формулах, терминах и вычислениях траекторий движения. Книга была бережно
отложена, а мысль, что мореходы и космонавты чем-то похожи, осталась. И,
закончив школу, Кеша поступил в мореходку, на штурмана, навигатора, чем
совсем не порадовал мать. Между тем, зрение у него не улучшалось. К тому
же, как-то не сложились отношения с товарищами. Тогда он ушел в армию, на
флот, просто явился в военкомат и сам напросился в подводники, даже обманул
окулистов на медкомиссии. Это притом, что другие как раз пытались обмануть
наоборот, чтобы, не то что в подводники, вообще в армию не ходить. "Косили"
по-разному. Как-то, помню, приходит юноша, такой застенчивый, немного
нервный, к проктологу. Тот ему велит снять брюки. Паренек послушно
выполняет. Доктор заглядывает ему... сами понимаете... И видит там большой
стеклянный глаз. А призывник тихим таким, вкрадчивым голосом говорит: "Ой,
доктор, я вас вижу..." Таких историй много. К Сомову они не имеют
отношения.
Сомов настолько хотел в подводники, что выучил наизусть все тестовые
таблицы и даже как-то помешал врачу толком осмотреть глаза. В результате
его признали годным к службе в Морфлоте. Тут уж мать Иннокентия настолько
расстроилась, что даже пыталась уговорить военкома не забирать у нее сына,
но Кеша Сомов оказался настойчивым. В результате он ушел в подводники почти
со скандалом, но со счастливым лицом.
Первым неприятным сюрпризом стало возвращение в Крым — призвали
Сомова в Черноморский флот. Сначала направили в Севастополь, в учебку, дней
на пять, а потом в Балаклаву, на завод, — окруженный меловыми, или
какими-то другими мягкими скалами, — на котором ремонтируют подводные
лодки. Зачислили Сомова в экипаж лодки 007, которая стояла в те дни на
ремонте. Когда лодкины раны зализали профессионалы, она вернулась в родную
Феодосию. Вместе с нею и прибыл туда Иннокентий. Постепенно выяснилось, что
по номеру лодку никто не называет, — только "Наутилусом" (командир --
капитан восьмого ранга Юлий Саибович Немченко, жирный, как дюгонь, — был
патриот, верный фанат всего отечественного, и жестоко пресекал попытки
величать лодку именем тайного агента английских спецслужб). "Наутилус" был
старый и ржавый, погружаться мог метров на десять, но оснастили его
суперсовременной ракетной техникой, которую время от времени испытывали.
Почему дорогая начинка была напичкана в ржавую консервную банку, Сомов
понял после одного из учений. Экипаж как-то вышел в море выпустить
самонаводящуюся ракету; она по каким-то неведомым причинам не нашла цели
(специально укрепленной лодки — "кефали") и повернула обратно, чтобы
отыграться на "Наутилусе"; береговая охрана срубила ракету в нескольких
десятках метров от лодки. Успели.
А однажды лодка заблудилась в нейтральных водах, километрах в
семидесяти от Турции, сломалась рация; для того, чтобы прокричать SOS и не
сорвать голос, пришлось экстренно воспользоваться правительственной
космической связью.
Сомов служил сначала электриком, а потом старшим электриком, хотя до
армии ничего в электричестве не понимал и даже однажды починил пылесос,
после чего родителям пришлось покупать новый. Несколько раз к Кеше
приезжала мама; встречи их были краткими и невеселыми. Первые полгода
Сомову хотелось бежать, он даже строил планы. Потом привык. Не получится
сейчас много внимания уделить морской службе Иннокентия, есть вещи важнее,
но может быть потом, как-нибудь, я расскажу про то, как вечно голодные
моряки срочной службы ели собак и мертвых дельфинов, мясо которых было
похоже, только последние сильно отдавали тиной (Сомов не ел); про то, как
по разгильдяйству одного западного хохла, забывшего закрутить какой-то там
вентиль, чуть не утопили лодку на полуторакилометровой глубине, залив в
балластные емкости тридцать две тонны воды; про то, как лодка все-таки
утонула около пирса, где было неглубоко, а также про то, как однажды Сомов
вышел покурить на палубу и успел сделать всего две затяжки: дело в том, что
в это время доблестный командир о чем-то договаривался с рыболовецким
сейнером, или траулером, стоявшем на рейде совсем рядом с лодкой, а потом с
корабля на воду плюхнулся тяжелый тюк с оранжевыми поплавками, и капитан
Немченко со словами: "Иди туда, будешь вылавливать", столкнул Сомова
(который сделал буквально только две затяжки!) в воду и объявил тревогу
"человек за бортом". В мешке оказалась всего-навсего рыба.
Пожалуй, есть смысл рассказать, как Иннокентий выходил в море через
торпедный аппарат, это были первые опыты погружения. Сперва матросиков
наряжали в презервативы — так называли специальные резиновые костюмы
ядовито-желтого цвета; залезали в них через отверстие на груди, которое
потом завязывали и вешали поверх него баллоны с кислородом. Затем, уже
снаряженные, аквалангисты по трое забирались в торпедный аппарат --
пятнадцатиметровую трубу диаметром сантиметров сорок-пятьдесят, и ждали
там, наглухо задраенные. Чаще всего потом открывались внешние люки, и труба
заполнялась водой, вместе с которой водолазы покидали борт лодки. Вообще,
процесс странный, напоминает промывание кишечника. Иногда выход проходил
всухую, торпедный аппарат не заполнялся водой, и тогда аквалангистам
приходилось ползти пятнадцать метров на боку. Это было мучительно долго.
Однажды Сомов забыл открыть доступ кисл
...Закладка в соц.сетях
