Жанр: Научная фантастика
Московские сказки
...оваться вечными ценностями русской средней полосы и
русского
же среднего класса - садись в самолет подходящей компании и дуй всей фамилией
хоть в
Европу, хоть на Бали какое-нибудь, сын с радостью финансирует. Раскланивайся с
подмосковными соседями среди голубых снегов Куршавеля, плещись в синей воде
бассейна на
арендованной вилле в Антибе, парься в мокрой духоте тропиков... Разве плохо? И
при этом,
заметьте, пенсия майорская идет.
Но недоволен старик, страдает.
Отчего страдает человек? Почему просыпается ночью в тяжелой ломоте, будто
вывихнул
грудь, отлежал сердце? Спать хочется, а уж не заснешь, в поту весь, а
познабливает. И дышать
трудно. Супруга раскинулась посреди широкой импортной койки, сопит ровно, с
легким
свистом, иногда заведет ненадолго тонкий храп, да и опять угомонится в
беззвучном
удовольствии - а мужчина мается, ворочается на краю. Просто беда... Чем,
спрашивается,
провинился перед Господом? Вот на Троицу даже в церкви был, ставил на всякий
случай
свечки, крестился - тем более, теперь это можно. Много размышлял и несколько лет
назад,
несмотря на материализм, пришел к выводу, что Бог есть, частично признал ошибки
прошлого,
когда в соответствии с марксистско-ленинской подготовкой думал, что нет.
Материализм
материализмом, а Бог Богом... Ну, есть Бог, а легче от этого не стало. Так
иногда грустно
сделается бессонной ночью, что даже заплачешь. Лежит пожилой мужик и
всхлипывает, как
пацан, сопли тянет, углом простыни глаза трет. А Лауре, заразе, хоть бы что,
дрыхнет, еще и
шептуна запустит - правильно говорят, что у баб душа из ваты. Ничего ей не
нужно, только
внуков обкармливать да невестке в спину шипеть. Ты же тем временем мучаешься.
Некоторые считают, что в таких мучениях как раз проявляется человеческая
природа, тяга
к идеалу, данная нам свыше. Но на это мы так скажем: идите вы в жопу с вашим
идеалом! На
хера нужен ваш идеал, если от него только бессонница и удушье? Куда лучше бывало
в годы
службы - вернешься из зоны, примешь стакан под котлету с гречкой да и повалишься
поперек
одеяла, как убитый, безо всякого идеала, иногда даже сапоги вместе с галифе
Лаурка
стягивала... Эх-хе-хе, рад бы теперь снова в такую примитивную бездуховность,
как говорит
дура-невестка, да годы не те. Вот и лежишь, глядишь в потолок, а потолка-то в
темноте не
видно, только черная пустота.
В тяжкие ночные часы лишь одна мысль может отвлечь деда Эдуарда от унылого
и
бессильного погружения в депрессию, которой нередко сопровождается мужская
старость (чего
Эдуард Вилорович не знает, да и само слово "депрессия" ему не близко знакомо).
Вернее, не
мысль, а идея, точнее, замысел. В связи с чем возник этот замысел в голове
отставного майора,
можно только догадываться. Скорее всего, как у марксизма, было у добролюбовского
мечтания
три источника и три составных части.
Первый источник - угрызения совести оттого, что жил он буржуйской жизнью,
будучи
по убеждениям твердым коммунистом. И жил, надо признать, хотя и с ночными
терзаниями,
хотя и с угрызениями названными, но не без удовольствия. Ну, не может человек не
испытывать удовольствия в теплом бассейне при температуре окружающего воздуха
плюс
двадцать два, в окружении антибских цветов, и дерев, накануне полдника с рыбой
тюрбо и всем
прочим! То есть человек может, человек все может, и плакать, когда его гладят
шелковой
рукою, и смеяться, когда плеткой охаживают, но организм-то знает наверняка, что
хорошо, а
что плохо. И организм радуется, отчего человек еще больше расстраивается.
Второй источник - сказки Пушкина в старом детгизовском издании с
прекрасными
картинками. Эдуард Вилорович вообще читать любил, но, ввиду общего несогласия с
нынешней действительностью, читал для собственного удовлетворения не много:
биографию
полководца Жукова, газету "Советская Россия" и толстый журнал бесплатных
объявлений о
недвижимости, всегда откуда-то появлявшийся на столике в прихожей. А сказки
Пушкина,
сохранившиеся чудом еще со времен раннего детства сына Ивана, читал вслух
внукам-погодкам, сначала старшему Николаю, потом младшему Мефодию, вплоть до их
последовательного поступления в гимназию. К тому же времени, как обоих стал
забирать по
утрам старомодный, словно паровоз, желтый американский автобус с надписью
"Первая
классическая гимназия им. Фонвизина", дедушка уже выучил все наизусть - и про
чертовщину, творившуюся вокруг Руслана с Людмилою, и про жестокости Балды по
отношению к несчастному попу, и про разврат, которым занимались при дворе царя
Салтана...
Сочинения эти, следует заметить, произвели на него огромное впечатление. Так
бывает опасна
корь, перенесенная в зрелом возрасте.
Третий источник - старые советские песни и мельком подслушанное в храме
учение о
бессмертии души. Тут все ясно: утверждение "Ленин всегда живой" на простого, но
не
лишенного воображения человека обязательно оказывает сильное действие, а
случайно
разобранные в общем пении на Пасху и с наивным кощунством понятые слова "смертию
смерть поправ" непременно врезаются в память, словно выбитые в камне.
Что же касается составных частей, то они суть
1) природная деятельность натуры Э.В. Добролюбова,
2) соблазнительная ситуация, сложившаяся на центральной площади страны,
и 3) присущее всякому русскому человеку стремление решить личные,
общенародные и
мировые проблемы разом.
Короче говоря, Эдуард Вилорович Добролюбов задумал проникнуть в мавзолей
Владимира Ильича Ленина и, путем разрушения хрустального гроба и последующего
нанесения
поцелуя, пробудить великого вождя трудящихся всего мира для исправления
политического
курса и восстановления его же, ленинских, норм.
Ни хрена себе, а?! С ума сошел старый дурень.
Но, с другой стороны... Так ли уж безумна идея? Не предпринимаются ли
вокруг, в нашей
с вами обычной и полностью реалистической жизни, попытки осуществления идей не
менее
странных? Допустим, поворот России на путь Швейцарии или, наоборот, Швеции;
восстановление допетровских обычаев с дальнейшим выделением в окружающую среду
исконно славянского духа; перенос азиатско-европейской границы с Урала на
Карпаты или,
напротив, на приамурские сопки; внедрение монетаризма в грудное вскармливание;
национализация верхних слоев атмосферы; торжество справедливости... Все мы
Добролюбовы,
господа. В каждом из нас есть свой Добролюбов, товарищи. И не смейтесь над
старостью, все
там будем.
А сам мечтатель начал осуществление плана как положено, с глубокой
разведки. От
природы он был человеком очень неглупым, рассудительным и практичным, так что
решил
прежде всего отправиться в царство мертвых, чтобы там, на месте, как следует
изучить
обстановку, нравы и обычаи обитателей, условия работы и особенности этих
условий. Однако,
поскольку проникнуть непосредственно в загробную среду каким-либо иным путем,
кроме как
личной кончиной с последующим захоронением (что старик пока легкомысленно
откладывал
на неопределенный срок), не представлялось возможным, он решил ограничиться
обследованием московских и ближнего пригорода кладбищ - мест, наиболее
приближенных
куда надо.
Весь список, от федерально значимых Новодевичьего и Кунцевского до
культурно
ориентированных Ваганьковского и Переделкинского, от национально окрашенного
Востряковского до сравнительно общедоступных Митинского, Хованского и
Николо-Архангельского, оказался огромным. Но Эдуард Вилорович горячку не порол,
действовал последовательно и планомерно. Разделавшись в утренние часы с коекакими
хозяйственными заботами, он, экипированный мятой пластмассовой авоськой с
бутербродами,
после обеда садился в автобус, шедший до ближайшего метро, потом долго ехал под
землей,
втискивался в маршрутку и, наконец, во второй половине дня прибывал на очередной
объект.
Там он проводил несколько часов, как правило, до самого запирания ворот - давняя
служебная
привычка действовать в чуждом и враждебном окружении зоны подсказывала ему, что
хмурое
время сумерек более всего подходит для рекогносцировки быта покойников. Конечно,
еще
лучше было бы исследовать ситуацию ночью, но по ночам кладбища закрывались, да и
рисковать без особой нужды Добролюбов не хотел, берег себя для завершающего
этапа
операции.
Однако и при свете испытал разведчик немало.
В Переделкине и на Ваганьковском все было спокойно - поклонился на всякий
случай
дорогим сердцу всякого культурного человека могилам, вылил, где положено, наземь
немного
водки, постоял с грустным лицом среди москвичей и гостей столицы...
Неприятности начались на Новодевичьем. Там его внимание, кроме
общеизвестных
могил, сразу привлекли почему-то места последнего упокоения одного маршала и
одного
деятеля культуры. Устроились они неподалеку друг от друга, как, бывало, и при
жизни
устраивались на съездах, пленумах, верховных советах и всесоюзных совещаниях.
Над обеими
могилами возвышались солидные, больше обычного человеческого размера памятники,
они-то
и поразили взгляд и воображение Эдуарда Вилоровича: монументы были изумительно
реалистические.
Маршал Печко Иван Устинович изображен в темном граните при всех приколотых
к
хорошо выглаженному гранитному мундиру наградах, от двух геройских звезд до
последней
медали за выслугу. В правой руке военачальник держит, прижав к гранитному уху,
гранитную
телефонную трубку, а левой нажимает на гранитную кнопку пуска ракет - вероятно,
тоже
гранитных. Скорее всего, скульптор запечатлел героя в один из самых
ответственных моментов
его боевой жизни, а именно тогда, когда он, не дозвонившись до
главнокомандующего (скажем
откровенно - рассказывавшего в тот момент по телефону товарищу из Политбюро
свежий
армянский анекдот), самостоятельно принял решение сбить некий ковер-самолет,
явно
намеревавшийся покинуть воздушное пространство СССР. Был такой эпизод... На
борту этого
ковра находилась группа отщепенцев, решившая таким образом предать лагерь мира и
социализма, но умелые действия наших зенитных ракетчиков (или ракетных
зенитчиков, там
уж не до этого было) пресекли провокацию. Громкая получилась история, продажные
западные
газеты и так называемые правозащитники подняли тогда страшный визг, хотя даже и
жертв
человеческих-то практически не было, обошлось. А Печке дали малозначительный
какой-то
орден, вроде "Знака Почета", имевшего в орденоносной среде прозвище "Веселые
ребята",
словом, невысокую награду, так что через год получил Иван Устинович ужасный
инфаркт
миокарда, медицинские полковники и генералы маршала не спасли, вот и стоит он
теперь на
кладбище в гранитном обличий, звонит, а там все время занято, так что приходится
жать
кнопку на свой страх и риск...
Что же до деятеля культуры Балконского Устина Тимофеевича, лауреата,
истинного героя
самоотверженного труда, поэта, прозаика и драматурга, то он изваян из белого
мрамора, как
подобает художнику. Слегка сутулясь всей своей высокой мраморной фигурой, Устин
Балконский сидит за мраморным письменным столом и работает.
Хороший, достойный поэта и борца за мир английский твидовый пиджак из
мрамора
мягко свисает с худых плеч, мраморная звезда героя труда скромно болтается на
лацкане, из
мраморной портативной пишущей машинки торчит мраморный лист бумаги... Словом, в
процессе творчества увековечен У. Балконский, и, по логике большого
кладбищенского стиля,
именно во время создания наиболее значительного из произведений. В чем и
убедился
заинтересованный визитер, обойдя скульптуру кругом и заглянув сзади, через плечо
пишущего,
в строки, выползающие из пишущей машинки. Строки эти - из стихов Балконского для
самой
знаменитой в государстве песни, вот они:
Слава народу и слава правительству,
Армии слава и всем остальным!
Мы процветаем, спасибо правительству,
На радость народу и всем остальным!
Пусть солнце сияет с небес днем и ночью,
Сияет народу и всем остальным!
И пусть эту песню поют днем и ночью
На счастье народу и всем остальным!
Слава правительству и населению,
Слава, конечно, и всем остальным!
Слава, ура и да здравствует многое
Раньше, сейчас и вообще навсегда!
Стихи уже высечены на мраморе, так что остается только вынуть мраморный
лист из
мраморной пишущей машинки и получить за текст песни премию от правительства,
народа и
всех остальных.
Добролюбов дочитал знакомые слова и о многом задумался. Во-первых, он думал
о том,
почему отчество маршала совпадает с именем поэта и не приходится ли в связи с
этим маршал
лауреату сыном. Во-вторых, он думал о том, что означает лежащий на земле позади
поэтического гиганта маленький камень с надписью "Анна Семеновна Балконская", уж
не муза
ли это похоронена у ног певца, и если муза, то кем она приходилась маршалу, не
матерью ли.
В-третьих, он думал о поэзии вообще и ничего придумать не мог - что тут
придумаешь, чудо,
Божественный Дар! "Раньше, сейчас и вообще навсегда..." Да, тут уж ни прибавить,
ни
убавить.
Между тем, пока пожилой человек размышлял о жизни, смерти и бессмертии,
среди
надгробий произошло движение. Устин Тимофеевич Балконский распрямил
закаменевшую, как
бывает от долгой сидячей работы, спину, слегка потянулся, заскрипев мраморными
суставами,
и обратился к маршалу, положившему наконец молчаливую трубку и с облегчением
отнявшему
палец от опасной кнопки.
- Ну-с, старый вояка, - хрипловатым высоким голосом сказал поэт, - все
начальству
звонишь? Оно и видно Ваню, простая ты душа. Начальству не звонить надо, а
стучать...
Тут, процитировав одну из знаменитых своих же острот, славившийся и при
жизни
цинизмом лауреат захихикал.
- Ихнюю мать, - откликнулся на это дважды герой, - им ни живой, ни мертвый
не
дозвонится, а отвечать потом мне. Сбили ту сраную тряпку - шум на весь мир. А
если б не
сбили? Улетели б они в свою Израиловку или в Швецию какую-нибудь, полный ковер
этих...
сидентов, в общем. Собрались, понимаешь, перебежать на сторону агрессивного
блока,
паскуды, а советская пэвэо, значит, не тронь их? Кого б тогда за жопу взяли?
Правильно, опять
Печку, у нас всегда генералы виноваты, а кто повыше, тот не знал ничего...
Балконский замахал на разошедшегося собеседника руками, при этом тонкий
белый песок
с шуршанием потек по мрамору.
- Хватит тебе орать, Иван, на кладбище ведь. Да и уши везде есть, выбирай
слова, не
мальчик, должен понимать... Ты лучше вот человеку на его вопросы ответь, это нам
с тобой
уже все известно, а он в законном недоумении...
Действительно, бывший майор находился в изумлении. Не столько поразил его
сам факт
оживленной беседы памятников, сколько смысл сказанного ими - прежде Добролюбов
никогда не попадал в компанию таких ответственных товарищей, настоящих героев, и
не
представлял, какие вольные и даже непозволительные для коммунистов речи ведут
они между
собою.
- А чего объяснять, - раздраженно буркнул Печко, - майору внутренних войск
не все
знать положено... Хочешь - сам объясняй, вы, интеллигенция, для объяснений и
назначены.
- Ну, что ж, попробую, - Устин Тимофеевич Балконский поправил мраморные
очки,
внимательно посмотрел на бедного Добролюбова беломраморными глазами. - Значит,
товарищ э-э... Добролюбов, суть дела вот в чем. Здесь, где мы с маршалом
находимся, можно
узнать все тайны жизни, поскольку здесь она, то есть жизнь, отсутствует. Здесь,
как бы это
сказать, на жизнь взгляд со стороны, а потому абсолютно все про нее известно.
Любой
желающий может взять в здешней спецбиблиотеке спецкнигу и прочитать в ней все и
обо всех.
Под расписку, конечно... Но, поскольку вы - товарищ проверенный и планируете
весьма
своевременную акцию, мы здесь посоветовались и решили на ваши вопросы ответить.
В
определенных пределах, разумеется, но ответить. Итак?
- А вот, например, - Эдуард Вилорович задумался и сглотнул, - вы с
товарищем
маршалом родня или нет? Например... Потому что он Устинович, а вы тоже Устин,
извиняюсь... Просто к примеру... Или вот Анна Семеновна...
- Понятно, - Балконский задумчиво улыбнулся, - понятно... Ну, майор,
хорошо,
готовься слушать. Ты слышал, что все люди - братья?
- Ну... в общем... - Добролюбов замялся. - По классу и вообще... Свобода,
равенство,
мир, труд...
- Мир, - хохотнул деятель культуры, - труд, май... Не в том дело, а в том,
что мы
действительно все родственники. И Устином назвали и меня, и маршальского отца в
честь
нашего общего с Иваном предка, князя Печко-Балконского. Понял? Тот всей деревне
девок
портил, а детей называл Печками, мы же, законнорожденные, назывались
Балконскими...
- Брехня интеллигентская, - буркнул маршал, - деда твоего в честь балкона
прозвали,
а я из обычных крепостных...
- Дурак ты, Ваня, - не поворачивая мраморной головы, отвечал Устин
Тимофеевич, -
сколько раз я тебе говорил, чтобы не стеснялся ты своего дворянского
происхождения. Уже
давно нас, благородных, дворянством не упрекают, и в партию принимали безо
всяких...
Ладно, слушай дальше, Добролюбов, и понимай: все люди братья не в переносном, а
в самом
что ни на есть прямом смысле! Потому что мужики от века блудили и сейчас блудят,
и кто в
результате этого разврата кем кому приходится - это один только Бог знает, да
еще мы, кто
уже спецкнигу прочитал, ясно тебе? Вот ты насчет Ани интересовался, моей
покойной вдовы...
А хочешь, я тебе всю правду скажу?
- Хочу, - вздохнул Добролюбов, уже чувствуя, что разговор этот ничем
хорошим не
кончится, и даже жалея, что ввязался в беседу с мертвецами.
- Ну, так слушай, - памятник встал в свой полный высокий рост и загремел, и
каждое
слово камнем падало на голову несчастного пенсионера. - Анечка моя, открою тебе
секрет,
будучи тогда юной дамой и мне женою, изменила супружескому долгу с неким
Ивановым, от
этой связи родился мой сын Тимофей, ныне известный деятель современной культуры,
кем же
еще ему быть, а названный Иванов - не припоминаешь? - угодил заслуженно в
исправительно-трудовое учреждение, где познакомился с женою... ну, вспомнил?
именно так, с
Лаурой твоею, от чего и произошел в скором времени твой сынок Иван, который хотя
и Иван,
но к маршалу прямого отношения не имеет, а вот моему обалдую приходится
полубратом, что
нетрудно заметить и по внешности, Иванов же этот впоследствии погиб при
сомнительных
обстоятельствах и похоронен в колумбарии на Донском, а Аня померла тоже, однако
предварительно спилась до того, что после смерти время от времени покидает
здешний покой,
чтобы у какого-нибудь грязного ларька хватить сто, а то и сто пятьдесят грамм,
так что иногда
ты ее можешь встретить среди живых алкоголиков где-нибудь в районе метро
"Брюханово",
знаешь этот район, где твой сын дом до неба строил да не достроил, а Иванов,
между прочим,
был на борту ковра, сбитого нашим маршалом, но в тот раз уцелел, а мы с тобой,
значит,
доводимся друг другу вроде бы кумовьями через наших, но чужих сыновей...
Тут, конечно, Добролюбов, хоть и отставной офицер, с тихим хрустом и без
малейшего
сознания повалился на гравийную кладбищенскую дорожку. А над лежащим в обмороке
человеком долго еще грохотали слова истукана: "Все люди - братья и сестры,
дядьки и тетки,
любовники и любовницы! К вам обращаюсь я, друзья мои..." - видно, и покойник
слегка
тронулся умом.
А Эдуард Вилорович, придя через некоторое время отчасти в себя, предпринял
ряд
серьезных шагов.
Первым делом поехал он в Донской монастырь, разыскал в стене колумбария
нескольких
Ивановых и аккуратно на каждую доску с фамилией наплевал.
Затем, в вечернее время, когда внуки уже спали, невестка смотрела ток-шоу,
а сын где-то
отдыхал с друзьями, Добролюбов подступился к шее супруги с голыми руками. Однако
Лаура
Ивановна не растерялась: налила мужу валокордина, вдогонку дала новопассита, так
что вскоре
Эдуард Вилорович уже дремал на краю, как всегда, кровати и только неразборчиво
повторял во
сне "вот блядь, вот блядь".
Наконец, отчаявшись установить запоздалую справедливость, несчастный решил
хотя бы
проверить истинность трагических обстоятельств. Для этого он добыл журнал
телепрограмм с
фоторепортажем из жизни Тимофея Болконского (давно изменившего к лучшему одну
букву в
наследственной фамилии), клипмейкера и политтехнолога, светского мужчины. Затем
Добролюбов потихоньку взял фотографию сына, сделанную во время отдыха на острове
Мальта, и приложил к журнальной странице... О, ужас! Два совершенно одинаковых
лица
смотрели на беднягу. Еще, для пущей очевидности, у них и прически были
одинаковые, под
ноль по моде, и бородки - только у Вани шкиперская, в честь однофамильца, а у
Тимы
испанская, популярная среди политтехнологов.
Сомнений больше быть не могло.
Надежд не оставалось.
И мечта окрепла, сделалась единственной - оживить, оживить вечно живого
ради хотя
бы всеобщей справедливости, которой не пришлось на личную долю Добролюбова Э.В.
Обманула индивидуальная судьба отставного надзирателя, обидела - так пусть же в
масштабах человечества в целом восторжествует добро и счастье по заветам
великого Ленина и
под его же личным руководством!
Ах, мечты, мечты... Большая от вас беда.
Ночь пала на город, плывут в прожекторах башни и купола, темно-серебряные
тени
облаков несутся в сине-черном небе над площадью, спят все и по ту сторону стены,
и по эту -
а мечтатель не спит.
Вот гулко шагает он в пустом пространстве, с опаской минуя огромную
человечью голову
на Театральной - того и гляди, разинет идол скрытый в густой бороде рот да
гаркнет: "Ученье
мое, блин, всесильно, потому что верно, подлецы! Забыли? Вот я вам..." От
памятников-то
теперь всего ожидать можно...
Вот косится на скачущих с крыши коней - а ну, как стопчут? Эх вы, кони мои,
как
говорится, привередливые...
Вот крадется между железных ограждений, шаркает осторожно по мощеной
выпуклости,
подбирается к черным, наглухо сдвинутым дверям - и того не понимает, безумец,
что нельзя
тревожить вечность, что непереходимой должна быть черта меж метафорой и
реальностью, что
нельзя приставать к неживым. Ужо встанет! Размежит серые веки, глянет калмыцкими
желтыми глазами, возьмет в бледный левый кулак рыжую бороденку, сунет большой
правый
палец в пройму жилетки... Ну-с, батенька, г-гассказывайте, что там, в массах?
Как настг-гоение
г-габочих? Тут-то и обосрешься. А не надо было будить спящего, пусть уж лежал бы
себе под
стеклом тихонько, если похоронить по-людски все не соберемся. Не буди лиха... Но
не внемлет
рассудку Добролюбов, да и чему он будет внимать, коли рассудок покинул его
навеки?
Последние крохи ума остались на проклятом Новодевичьем, пуста голова, только
стук в ней
отдается от шагов по брусчатке да перекатывается высохшим ядрышком ореха одна
идея -
оживить...
Вот с напряжением всех физических сил и применением заранее приготовленной
фомки
раздвигает он тяжелые черные двери, нет караула, давно устал и отпущен караул,
входи, кто
хочет, в святыню пролетариата...
Вот освещает взятым из сыновнего охотничьего снаряжения полицейским фонарем
нутро
капища - страшно тут, ох страшно. Тени шныряют по углам; багровые ткани
драпировки
кажутся в полутьме черными; какие-то крыла в невидимой подпотолочной вышине
вроде бы
простираются и тихо хлопают, гоняя по зале ветер, полный слабых ароматов тлена и
пыли;
шепоты вроде бы шелестят, скопившиеся от всего прогрессивного человечества;
невидимые
руки, липкие и холодные, прикасаются к плечам, передавая озноб всему организму;
легкая
паутина садится на лицо с мерзким щекотанием...
Вот луч света падает на стекло, вспыхивает стекло синим огнем, и сквозь
этот огонь
проступают дорогие каждому человеку доброй воли черты - костяной лоб
макроцефала,
булыжные скифские скулы, коричневая барабанная кожа щек, бледно-серая бульба
носа,
желтые волосенки бороды и усов. Спящий ты наш красавец!..
Вот взлетает верная фомка и безо всякого результата опускается на
стеклянную броню, но
не так-то прост старик Добролюбов, все предусмотрел: после пробного удара
переходит к
планомерным действиям, рекомендованным инструкциями для добрых молодцев,
желающих
разбудить царевну, то есть крестится немеющей в проклятом помещении рукою - да
хрясь
богатырским кулаком по хрусталю! И распадается спецматериал в мелкие брызги и
дребезги...
Тогда подошло время целовать.
Вблизи кожа поразила крупностью и глубиной пор, характерными для людей с
неправильным обменом веществ. Это показалось тем более странно, что обмен-то
прекратился
восемьдесят лет назад.
Пахнуло летучей химией, словно после подбривания бородки мужчина
воспользовался не
лосьоном "Нивея", а растворителем для лака или примитивным пятновыводителем.
Покровы встретили прикосновенье губ деревянной твердостью.
Мурашки, прошмыгнув по всей спине, ушли через подошвы в гранит.
И сбылось.
Труп сел, огляделся, не поднимая темных век, перекинул ноги в шевиотовых
брюках через
борт каменного корыта и с ловкостью опытного велосипедиста спрыгнул на пол.
Что ж, дог-гогой мой Добг-голюбов, ведите. Как говог-гится, ввяжемся, а там
посмотг-гим.
Вот ужас-то!
Ястребиною лапой вцепился упырь в добролюбовское плечо, и пара, шагая в
ногу, вышла
на площадь.
Кровавым пламенем сверкали с башен звезды, робко поблескивали на Иверской
орлы,
скрылись во тьме осеняющие Казанскую Божью Матерь кресты, тускло отсвечивала до
самого
Василия Блаженного мощеная поверхность, и единственной опорой жизни сияло со
стороны
ГУМа популярное дорогое кафе.
Во мгле Г-госсия, во мгле, товаг-гищи, удовлетворенно отметил выползень,
вертя
головой, во мгле, дг-гузья, несмотг-гя на буг-гжуазную мишуг-гу.
Многочисленная для столь позднего часа толпа поднималась на цыпочки, чтобы
рассмотреть гения человечества. Покойники, собравшиеся здесь, все были более или
менее нам
знакомы:
и великий московский бабник Иванов, сгоревший некогда в огне страсти,
и пожилая красавица Анна Семеновна Балконская, умершая от возраста и водки,
пьяноватая по обыкновению даже в посмертном состоянии,
и несколько лет назад погибший в автокатастрофе бандит Руслан Абстулханов,
вы
наверняка его помните, конкретный был пацан,
и бывший подполковник воздушно-десантных войск Капец И.А., повредившийся от
несчастной любви умом и по ошибке рухнувший при полете
...Закладка в соц.сетях
