Повести и рассказы

Владимир Ильин
Повести и рассказы:
Его борьба.
Жизненно важный орган.
Младшие близнецы.
Право собственности.
Владимир Ильин
Его борьба
"Владимир Ильин. Единственный выход: Авторский сборник": ЭКСМО; М.; 2003
ISBN 5-699-03908-2
Владимир ИЛЬИН
ЕГО БОРЬБА
- Чем чревато клонирование человека ?
- По-моему, ничем.
- Откуда же тогда весь этот шум ?
- Наверное, от политиков и журналистов [...], которые боятся
сами не зная чего.
- Если опасностей в клонировании человека вы не видите, какие
оно обещает новые возможности ?
- Ну представьте, супруги лишились ребенка. Еще хуже, если
другого по каким-то причинам они родить уже не смогут. Взяв
живую стволовую клетку первенца (еще при его жизни, когда уже
стало известно, что он не выживет, или сразу же после смерти),
можно воссоздать ребенка, внешне и физиологически неотличимого
от умершего.
- А не страшно повторить человека ?
- Потерять - страшно, а повторить, я думаю, нет.
Из интервью, взятого корреспондентом газеты "Московский
комсомолец" у вице-президента Российской академии сельского
хозяйства, академика, доктора биологических наук Л. К. Эрнста.

---

Последнее, что он успел воспринять ускользающим сознанием, было дикое,
противоестественное сочетание аромата цветущих яблонь и зловония какого-то горящего
тряпья.
И поэтому первое, что его удивило, когда он снова ощутил себя живым, было полное
отсутствие всяких запахов. Воздух был абсолютно стерилен, и в нем не стояла та вонь
лекарств и дезинфекционных растворов, которая обычно пропитывает госпитальные палаты.
"Значит, я не в госпитале, - подумал он. И тут же спросил себя: - А где я? Не на том же
свете! Было бы нелепо, всю жизнь не веря в существование бога и загробной жизни, все-таки
убедиться в обратном"..
Он попробовал открыть глаза, но их закрывала плотная повязка. Только теперь он
ощутил, что лежит навзничь на чем-то твердом.
Тем не менее он был не один в этой кромешной тьме. Какие-то люди находились рядом
с ним. Они что-то делали с его головой, только он не мог понять, что именно.
Он шевельнулся, чтобы встать, но тело было сковано неведомой силой.
- Лежите! - приказал чей-то властный голос сверху. - Вам еще рано вставать!
Ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Хотя тут же возникла странная
мысль: "Какое право он имеет так разговаривать со МНОЙ? И с какой стати я должен
кому-то подчиняться?" Тогда он спросил:
-Где я?
Но ему не ответили. Не посчитали нужным разговаривать с ним или просто не знали,
что сказать в ответ?
Он рискнул задать второй вопрос:
- Кто я?
На этот раз ему ответили, но не то, что он надеялся услышать.
Ему грубовато сказали:
- Молчите. У вас еще будет время на разговоры.
Кто-то тут же хихикнул, видимо, усматривая какой-то смешной подтекст в этих ничего
не значивших для него словах.
Он рассердился. Teufel , что происходит?!
Вдруг что-то кольнуло его в левое предплечье, и он опять погрузился во тьму.

---

Когда он пришел в себя, с памятью дела обстояли намного лучше. Ему быстро удалось
вспомнить, кто он такой и что с ним было раньше. Не тогда, когда он очнулся в первый раз, а
перед погружением в непроглядную тьму...

Повязки на глазах на этот раз не было, и он смог наконец осмотреться.
Стандартная тюремная камера-одиночка. Грубые нары у стены, сейчас он на них и
лежал, серые бетонные стены, отхожее место в углу, алюминиевые ложка, кружка и тарелка
на крохотном столике, стальные ножки которого прочно закреплены в бетонном полу.
И лампочка под решетчатым колпаком над стальной дверью, окошечко в которой
забрано решеткой.
На нем была странная одежда свободного покроя. Нечто среднее между больничной
пижамой и тюремной робой. Куртка и штаны из какой-то неизвестной ему ткани. Во всяком
случае, не из хлопка. На ногах - домашние тапочки. Тоже из странного материала - не то
кожи, не то ткани. И вместо подошв - не резина и не пробка, а что-то упругое, но прочное.
В памяти сразу всплыло: Мюнхен, двадцать четвертый год. После неудачной попытки
свергнуть баварское правительство его тоже посадили в тюрьму, но камеры там были не
такими мерзкими, как эта. И там он мог читать, писать, гулять и общаться с соратниками по
партии.
Все ясно. Значит, он все-таки попал в плен.
Но как это могло случиться? Он же отлично помнил, что разгрыз и проглотил ампулу с
мгновенно действующим ядом!
Оставалось предположить только одно: те болваны, которым он отдал свой последний
приказ, то ли из трусости, то ли из разгильдяйства, то ли по сознательному расчету не
выполнили его волю!
Он скрипнул зубами. "Никому нельзя доверять до конца, абсолютно никому! Даже,
казалось бы, по-собачьи преданному Шмундту, который был в курсе всех моих личных дел и
секретов. Иначе как объяснить, что он не облил нас с Евой бензином и не поджег наши тела
после того, как мы умерли? Вернее, должны были умереть...
Факт есть факт. Раз я еще жив, значит, яд был не таким уж смертельным, а Шмундту
что-то помешало довести дело до конца.
И вот теперь я в плену...
На секунду его обожгла безумная, несбыточная надежда: а может быть, я заблуждаюсь,
и то, что я принимал за реальную смерть, было лишь тяжким бредом? Вспомни, может быть,
ты был тяжело болен, а теперь болезнь позади? Тогда ни о каком плене не должно быть и
речи, хотя Берлин наверняка все еще окружен...
Он сел на жестком лежаке и прислушался, чтобы уловить хоть какой-нибудь звук за
стенами камеры. Но ни отдаленной канонады, ни дрожания пола от близких разрывов
снарядов он так и не уловил. Хотя даже в рейхсканцелярии последнее время пол и стены
содрогались от непрерывного артобстрела.
Значит, все-таки плен...
Он вновь обвел хмурым взглядом скудный интерьер помещения. Смешно было
надеяться на что-то другое: даже если бы он болел, свои не стали бы помещать его в тюрьму.
К тому же тот властный наглый голос, который приказал ему в прошлый раз замолчать,
никак не мог принадлежать кому-нибудь из обслуживающего персонала. В нем сквозили
враждебность и отвращение. Правда, говорил неизвестный на немецком языке. И без
акцента.
На него вдруг накатил животный страх. Он вспомнил, как незадолго до обручения
смертью с Евой до него дошла весть о гибели Муссолини. "Великого дуче" поймали вместе с
любовницей в Милане, расстреляли, а потом толпа долго глумилась над беззащитными
трупами, топча их ногами.
Неужели меня ждет тот же конец? Ведь именно этого я хотел избежать, когда принимал
решение добровольно уйти из жизни!
Интересно, что стало с Евой? Осталась ли она тоже в живых или ее ампула оказалась
по-настоящему эффективной? И что стало с Германией? Хотя, если вдуматься, последнее
уже не имеет значения.
"Немцы оказались недостойными такого вождя, как я, а поэтому должны исчезнуть с
лица Земли, чтобы уступить место на ней более сильным и жизнеспособным народам".
Откуда эта напыщенная декларация? Неужели это он говорил когда-то? Или, наоборот,
кто-то говорил это ему? Но кто, кроме него, мог претендовать на роль вождя германского
народа?..
Чтобы хоть на миг избавиться от охватившей его растерянности и неуверенности в
себе, он с трудом поднялся на ноги - тело затекло от долгого бездействия - и прошелся
взад-вперед по камере, исподлобья разглядывая стены и дверь.
Он несколько раз прошагал от нар до двери и обратно, прежде чем сообразил, что у
него ничего не болит и что физически он чувствует себя почти так же, как в полузабытые
юношеские годы. Даже правая нога, в которую он был ранен в далеком 1916 году, сейчас
повиновалась безотказно, и ее не приходилось подволакивать. И руки перестали трястись. И
куда-то пропала мигрень, так часто донимавшая его, а ведь именно дикая головная боль была
причиной тех приступов ярости, которые казались подчиненным непонятными и потому
такими страшными...
Да, подлечили меня капитально. Но зачем? Зачем они тратили на меня лекарства? Я им
нужен живым - это понятно, но зачем я нужен им таким здоровым?
Непонятно.
Ходить по тесной камере надоело, и он опять уселся на нары.
Теперь, когда удалось кое-что вспомнить, он чувствовал себя намного лучше. Но
неопределенность положения, в котором он оказался, по-прежнему отравляла сознание.

Самое странное, что в памяти отсутствовали целые куски из прошлой жизни. Сколько
он ни пытался, но так и не смог припомнить какие-нибудь конкретные эпизоды из того, что
происходило с ним в течение предыдущих пятидесяти шести лет. Только плавали в голове
какие-то чеканные анкетные формулировки и иногда вспыхивали расплывчатые, словно на
скверных старых фотографиях, портреты людей, с которыми он имел дело. Было имя -
Алоис, и он знал, что так звали его отца. Но он так и не смог припомнить его живым
человеком - только неподвижное, фото карточное лицо. То же самое - с матерью, женой,
детьми. Даже такие близкие люди, как Ева и тот же Шмундт, представали в воспоминаниях в
виде статичных плоских портретов, а не как живые люди.
"Что со мной?" - невольно испугался он. Или это яд так подействовал на мой мозг?
В двери внезапно заскрежетал замок, отрывая его от невеселых раздумий.
Мелькнула дурацкая мысль: "Надо вставать или нет?" - но усилием воли он отогнал ее
прочь. Вождь даже в плену должен оставаться вождем.
В камеру вошли трое мужчин. Все - в белых халатах. Наверное, врачи. У одного в руке
- чемоданчик из явно искусственного материала. Двое помоложе, третий чуть постарше. Во
взглядах - ни тени почитания или заискивания. Враги. Победители. Хозяева.
Зачем мне врачи? Я же здоров, как племенной бык!
Они остановились перед ним и некоторое время молча глядели на него.
Наконец тот, что постарше, нарушил молчание:
- Как вы себя чувствуете?
"Вот сволочь, даже не удосужился добавить хоть какое-то обращение", - отметил
мысленно он. А вслух, положив нога на ногу и скрестив руки на груди, сказал:
- Я требую, чтобы мне объяснили, что со мной происходит!
- Потом, - отозвался тот, что с чемоданчиком. - Вам все объяснят потом. А сейчас мы
должны выполнить кое-какие процедуры. Вы слишком долго были без сознания, поэтому из
профилактических побуждений требуется...
- Я совершенно здоров и отказываюсь от каких бы то ни было процедур, - перебил он
говорящего. - Вы знаете, кто я?
- Конечно, - спокойно сказал старший. - Мы это знаем, не беспокойтесь. - И добавил,
покосившись на своих спутников: - Главное, чтобы и вы это знали, Адольф!
На лицах всей троицы появились беспричинные улыбки, будто они только что
услышали чью-то удачную шутку.
Кровь невольно бросилась ему в голову.
Плебеи, возомнившие, что они могут измываться над поверженным гением!..
Он прикрыл глаза. Потом сказал, стараясь не сорваться на крик:
- Мне стыдно за вас, немцы! Никогда не думал, что вы способны с такой легкостью
предавать свои идеалы, как какие-нибудь паршивые унтерменши!..
- А с чего вы взяли, что мы немцы? - удивился тот, который молчал до сих пор. Он
тоже говорил без акцента.
- А кто же вы? - хмуро поинтересовался Адольф. - Австрийцы? Фольксдойчи? А
может быть, евреи?
- Это несущественно, - ответил старший. - Во всяком случае, для нас. И вообще, все
следует делать по порядку. Сейчас - время для процедур. Порядок есть порядок. Вы ведь
сами, кажется, так говорили?
Он шагнул к пленнику и взял его за руку.
Адольф хотел было возмутиться такой беспардонностью, но что-то опять кольнуло его
в запястье, и он провалился во тьму.
Когда сознание вернулось к нему, оно было еще более четким, чем в прошлый раз. Он
машинально ощупал свою голову и обнаружил на ней повязку. "Что они со мной сделали,
эти негодяи? Неужели они решили умертвить меня посредством трепанации черепа?"
Он попытался сорвать или размотать повязку, но у него ничего не вышло. Одно было
ясно: это не простой бинт, а какой-то искусственный материал, который словно приклеился к
голове - оторвать его, наверное, можно было бы только вместе с кожей.
Оставив в покое повязку, он перевел взгляд на столик и обнаружил там еду.
"Боже, когда же я ел в последний раз?" - подумал он.
Пища, против его ожиданий, оказалась хотя и неказистой на вид, но вполне приличной
на вкус. Что-то вроде грибного супа и жаркого из телятины. И насыщала она быстро и
надежно. В кружке обнаружился какой-то странный пузырящийся газом напиток, который
он выпил залпом, сразу ощутив прилив сил и бодрости.
Пока он ел, ему невольно вспомнились застолья, которые устраивались в честь его дня
рождения в "Волчьем логове". Вино текло рекой, соратники и приближенные пожирали
горы мяса и всяческие деликатесы, а он, как дурак, довольствовался вегетарианскими
блюдами! Кому нужна была эта игра на публику?
Эх, вернуть бы сейчас те времена!
Вдруг откуда-то вкралась предательская мысль: "Ты действительно хочешь, чтобы все
повторилось так, как было? Да, ты познал и славу, и многочисленные победы, и высшее
блаженство власти. Но вспомни: горечь поражений, тупость приближенных, необходимость
постоянно носить маску на лице, и страх, страх, страх! А потом, в самом конце, - мрачный
бункер и все более явные признаки возмездия на каждом шагу..."
Адольф вздохнул и поднялся из-за стола.

Ноги сами собой понесли его выписывать круги по комнате. Привычка, обретенная за
годы ожиданий вестей с фронта. С каждым днем - все более безрадостных.
А теперь приходилось ждать информации о себе самом.
Адольф не знал, сколько дней он уже провел в заточении. Ни часов, ни чего-либо
иного, что могло бы служить показателем времени, в камере не было, и он мог лишь
руководствоваться в своих расчетах количеством приемов пищи, уповая на то, что его
кормят не реже трех раз в сутки.
После еще нескольких сеансов таинственных процедур, которым сопутствовало
состояние полного беспамятства, к Адольфу наконец явился человек, который мог бы дать
ответ на вопросы, мучившие заключенного.
Он отрекомендовался следователем, который ведет дознание по делу Адольфа.
"Просто следователь или Генеральный прокурор?" - поинтересовался Адольф, но его
собеседник только развязно улыбнулся и сообщил, что вопросы здесь будет задавать он.
Звали его Эрнестом, а фамилию свою он так и не назвал.
И опять же, хотя говорил он по-немецки безукоризненно, у Адольфа сложилось
стойкое убеждение, что перед ним - не немец.
Как ни странно, начал Эрнест допрос вовсе не с сути дела и не с предъявления
обвинения в преступлениях, чего следовало бы ожидать.
Его вопросы касались в основном жизни Адольфа, причем интересовали Эрнеста самые
мельчайшие детали, на которые порой и сам пленник не мог дать точного ответа.
Впрочем, Адольф быстро сбил со своего собеседника спесь. Через полчаса после
начала допроса, когда ему надоело ломать голову, припоминая, как звали вторую жену его
отца и какого именно числа его наградили Железным крестом во время Первой мировой
войны, он выдвинул ультиматум: или ему разрешат тоже задавать вопросы (и получать на
них ответы!), или он наотрез отказывается сотрудничать со следствием!..
Наверное, если бы дело происходило в гестапо, допрашивающий, не моргнув глазом,
прибег бы к иным средствам дознания, нежели простая беседа. Но, как и предполагал
Адольф, Эрнест и те, кто его прислал, принадлежали к категории слюнявых гуманистов, и
потому после вялого сопротивления следователь пошел на уступки.
Адольфу было разрешено после каждых трех правдивых ответов на вопросы
собеседника задать один свой вопрос. Гарантии, что Эрнест будет говорить правду,
разумеется, не было никакой.
Так Адольф узнал массу важнейших для него сведений.
Оказывается, война закончилась еще три года назад, ровно через десять дней после его
неудачной попытки самоубийства. Что же касается самого Адольфа, то Эрнест заявил, что об
обстоятельствах чудесного спасения фюрера от смерти до сих пор ничего не известно. Что
будто бы уже после подписания акта о капитуляции Германии тело Гитлера в состоянии
глубокой комы и с тяжелым огнестрельным ранением в голову было обнаружено в одном из
армейских госпиталей в окрестностях Франкфурта, причем никто не знал, как Адольф туда
попал. Три года врачи боролись за жизнь бывшего фюрера, применяя с этой целью новейшие
медицинские разработки. И вот недавно произошло второе чудо - Гитлер пришел в себя,
хотя надежд на это у медиков уже не оставалось.
Отвечать на другие вопросы Адольфа относительно изменений, произошедших в мире
за последние три года, Эрнест отказался, заявив, что это было бы пустой тратой времени.
Что, мол, если Адольф будет вести себя правильно, то скоро ему разрешат читать газеты, и
тогда он сам обо всем узнает.
Дальше вопросы Адольфа и ответы на них Эрнеста стали напоминать детскую игру в
"черное и белое".
- У кого именно он находится в плену?
- У союзников.
- Где именно?
- Без комментариев.
- Что его ожидает?
- Так же, как и других военных преступников, бывших его приближенных и
соратников, Адольфа собираются судить. Причем по соображениям безопасности суд будет
проходить за закрытыми дверями.
- Что стало с моими родственниками, включая Еву Браун?
- Они все погибли.
- Как именно?
- Без комментариев. . - Какое обвинение мне собираются предъявить?
- Вопрос очень интересный, - ядовито заметил Эрнест. - Уж не полагает ли господин
фюрер, что его будут судить за кражу столового серебра из буфета рейсхканцелярии?
- Почему перед тем, как провести какие-то медицинские процедуры, врачи
предварительно усыпляют меня снотворным?
- Это в ваших же интересах, - пожал плечами следователь. - Обработка раны на голове
сопровождается жуткой болью, которую трудно перенести, находясь в сознании. Поэтому
медики применяют наркоз. Как видите, мы достаточно милосердны к вам, хотя...
Эрнест не закончил фразу, но Адольф не замедлил уцепиться за это недоговаривание:
- Хотя - что? - с вызовом осведомился он. - Вы предпочли бы расстрелять меня или
даже растерзать голыми руками без суда и следствия, не правда ли? Так почему же вы этого
не сделали? Зачем вам нужно было вытаскивать меня с того света? Вы же - гуманисты, так
неужели вам доставляет удовольствие наблюдать за муками обреченных на смерть?

Эрнест лишь печально покачал головой.
- Вы поистине неисправимы, Адольф, - заметил он. - Вы все еще живете реалиями
своего Третьего рейха, где те, кто вершил суд и следствие, действительно были садистами. У
нас же с этим все обстоит по-другому. Поймите же: специально спасать вас никто не
собирался. Но раз уж вы вернулись с того света, то извольте предстать перед судом народов.
Еще будут вопросы?
Адольф почувствовал, как в его левом глазу оживает давний тик.
- Только один, - сказал он. - Почему вы не испытываете ненависти ко мне?
Было невооруженным глазом заметно, что вопрос застал Эрнеста врасплох. Однако
следователь, видимо, был профессионалом психологических единоборств. Во всяком случае,
он быстро справился с замешательством.
- Скорее всего потому, что лично я не воевал, - ответил он, опустив голову. - И никто
из моих родственников не пострадал от войны, которую вы развязали...
- Нет-нет, - с досадой перебил его Адольф. - Я имею в виду не только вас. Весь
персонал этой... этой тюрьмы относится ко мне не как к порождению зла. И это заметно.
Они что - тоже не воевали?
- Не знаю, - пожал плечами Эрнест. - За других, знаете ли, я не ответчик. Каждый
человек имеет свои особенности... Только не думайте, дорогой мой фюрер, что вас ждут
какие-то поблажки. Вы совершили самое гнусное преступление, принеся в жертву своим
безумным идеям целые народы, и теперь будете отвечать за это по всей строгости закона.
- Безумным идеям? - удивился Адольф. - О чем вы говорите? Я исполнял свой долг
перед германской нацией, только и всего...
- Да? - криво усмехнулся Эрнест. - А это что?
Он порылся в кожаной папке, с которой являлся на допросы, и выудил оттуда книгу в
черном переплете, на обложке которой крупными готическими буквами с золотым
тиснением было напечатано:
Адольф Гитлер МОЯ БОРЬБА
- Вы состряпали этот бредовый опус в двадцать четвертом году в Мюнхене, -
обличительным тоном сообщил Эрнест, небрежно швыряя книгу Адольфу. - Когда отбывали
срок в мюнхенской тюрьме за организацию путча, помните? Кстати, с вами тогда в камере
сидел не кто иной, как Рудольф Гесс. Он-то и записывал эту книгу под вашу диктовку... В
этом псевдонаучном трактате вы и изложили те идеи, которые впоследствии претворяли в
жизнь вплоть до... вплоть до конца. В частности, теорию о превосходстве некоей избранной
расы над всеми остальными народами... Почитайте, почитайте на досуге - может быть, это
поможет вам освежить свою память.
Вскоре после этого он ушел.
Оставшись один, Адольф дрожащими руками открыл книгу, и с портрета во всю
страницу форзаца на него свирепым мутным взглядом уставился он сам при полном параде:
в военном мундире, в фуражке с высокой тульей, с Железными крестами, полученными еще
во время Первой мировой войны, и с повязкой, перечеркивавшей рукав загогулинами
свастики.
Беда была в том, что он действительно не помнил, когда и зачем написал эту книгу.
И какие такие идеи он в ней излагал.
Он принялся читать.
Кое-где в тексте попадались автобиографические пассажи. Сначала он вчитывался в
них с интересом, но после того как несколько раз наткнулся на откровенное вранье, лишь
пробегал их взглядом по диагонали.
На двадцатой странице его охватило глубокое омерзение к самому себе. На
пятидесятой он отшвырнул книгу в угол камеры, как будто она превратилась в его руках в
дохлую крысу.
Лишь потом, кое-как поужинав - еда после прочитанного не лезла в горло, - он все же
сумел заставить себя дочитать книгу до конца.
Из выходных данных явствовало, что сей "псевдонаучный трактат" был издан, а точнее
- переиздан, в Берлине в 1939 году тиражом в 5 миллионов экземпляров.
Неужели это дерьмо миллионы немцев читали с восхищением и упоением? Какой же
рабской тупостью надо было обладать, чтобы не разглядеть за каждой строчкой этой
книжонки неврастеника с манией величия, ненавидящего весь мир?
Как можно было объявлять гением субъекта, который, брызжа пенистой слюной, орал
на всю страну с глянцевых страниц: "Чтобы человечество росло здоровым, необходимо
постоянно заниматься селекцией, безжалостно уничтожая нежизнеспособные расы"?
А хуже всего было то, что мысли автора-шизофреника неумолимо претворялись в
жизнь. Им самим. Или под его непосредственным руководством.
Он не знал, что произошло в его душе после возрождения из пепла. Но почему-то
только теперь до него дошло, какое страшное преступление он совершил.
В ту ночь - если, конечно, ночью в этом безвременье можно было считать отключение
света - он не сумел заснуть, ворочаясь на жестком лежаке так, будто его поедом ели окопные
вши.

---

С той поры допросы, а скорее, собеседования с Эрнестом, продолжались ежедневно.
Следователь был неутомим. Впрочем, Адольфу он все больше казался не представителем
правосудия, а журналистом, который задался целью составить и издать подробное
жизнеописание бывшего "вождя германской нации". Потому что Эрнеста по-прежнему
интересовали не факты, связанные с политикой и ведением войны, а мельчайшие
подробности быта и личной жизни подследственного в разные периоды его биографии.

Например, какого цвета были новые брюки, безвозвратно загубленные в результате
взрыва бомбы, подложенной под стол совещаний фон Штауфенбергом? Какие духи любила
употреблять Ева Браун, зная, что их аромат вводит ее повелителя в неистовство? Наконец,
почему он назвал своих овчарок Блонди и Меком, а не как-нибудь иначе?..
И еще одну закономерность открыл для себя Адольф в связи с этими странными
допросами.
"Процедуры" под наркозом в целях заживления раны на затылке продолжались, но
стали нерегулярными. Причем Адольф заметил, что чаще всего они возобновлялись тогда,
когда он неудачно отвечал или не отвечал вовсе на вопросы Эрнеста. Если же ему удавалось
удовлетворить любопытство следователя, то Эливер, Лорент и Шельд - именно так звали тех
троих в белых халатах - оставляли его в покое. И кстати, рана так и не заживала, несмотря на
процедуры. Во всяком случае, снимать повязку с головы Адольфа не спешили...
Зато теперь Адольфу были предоставлены кое-какие льготы.
По крайней мере раз в три дня ему приносили свежие газеты на немецком языке. Они
еще пахли типографской краской. Из них он узнал, что мир все еще не забыл войну.
Во многих газетах содержались статьи о Нюрнбергском процессе, который завершился
два с лишним года тому назад. Адольф жадно вчитывался в скупые газетные строчки, сухо
перечислявшие имена казненных. Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтен-бруннер,
Розенберг... всего 11 человек... приговорены к смертной казни через повешение... приговор
приведен в исполнение... Бормана все еще не нашли... Гес-са, Функа и Редера приговорили
к пожизненному заключению... Остальные отбывают тюремное заключение сроком от 10 до
25 лет... Фриче, Папен, Шахт оправданы... Переданный суду Лей незадолго до начала
процесса повесился в тюрьме, Крупп был признан неизлечимо больным... Многих
ближайших его сподвижников разыскивают по всему миру...
Таким образом, от предстоящего судебного процесса следовало ожидать самого
худшего. Впрочем, наивно было бы надеяться на милость победителей. Вопрос лишь в том,
какую именно казнь ему изберут судьи: расстрел, повешение или, может быть,
электрический стул, как это узаконено в Соединенных Штатах? Или ради него возродят
французскую гильотину? А может быть, применят яд, причиняющий тяжкие и долгие
мучения?
Что ж, Геринг и Лей имели все основания покончить с собой, не дожидаясь вынесения
приговора. Если бы он мог, то тоже последовал бы их примеру. Но надзиратели в этой
тюрьме свою службу несли образцово. Помимо того, что каждые пять минут окошко в двери
приоткрывалось и охранник заглядывал в камеру, высоко под потолком имелись устройства,
напоминающие кинокамеры, только гораздо меньшего размера. Их объективы вращались
автоматически, сопровождая узника в его перемещениях по камере, и Адольф понял, что они
предназначены для наблюдения за ним.
К тому же он почему-то не находил в себе силы воли для того, чтобы попытаться
разбить голову о бетонные стены или вскрыть вены заточенной алюминиевой ложкой. Дело
заключалось не в том, что такая смерть была бы унизительной для него. Просто он хотел
испить до дна горькую чашу поражения.
Впрочем, газеты все больше писали не только о войне, но и о других событиях. Мир
постепенно возвращался к обычной размеренной жизни, и то, что творилось в Европе и
других уголках планеты всего три года назад, казалось теперь кошмарным сном.
Немецкий народ вовсе не был стерт с лица земли четверкой победителей. Германия
приходила в себя после разгрома. Восстанавливались фабрики, заводы, люди возвращались к
нормальной жизни, заново строили разрушенное дома и рожали детей. Правда, было
прискорбно, что отныне нация оказалась разделенной на части, которые контролировались
Соединенными Штатами, Британией, Францией и Советским Союзом.
Этот раздел наиболее остро ощущался в столице Германии, где между победителями
назревал конфликт. А в странах Восточной Европы один за другим формировались
просоветские режимы.
В то же время евреи, к уничтожению которых он призывал в своей книге, не только
выжили, но и образовали свое государство на Ближнем Востоке.
Помимо газет, Адольфу разрешили раз в день выходить на прогулку во внутренний
дворик тюрьмы, где даже небо над головой было надежно перекрыто матовым стеклом, а
воздух поступал из невидимых вентиляционных систем. Судя по его температуре, снаружи,
за стенами тюрьмы, было либо лето, либо ранняя осень.
Во время прогулки ему чаще всего вспоминалась Австрия с ее красочными осенними
лесами, свежестью альпийских лугов и цветущими травами. В молодости он не раз встречал
рассвет над Дунаем, пытаясь отобразить его на холсте.
Вспомнив о своих попытках стать живописцем, он и сейчас, чтобы отвлечься от
смутных воспоминаний и унылых размышлений о будущем, попросил Эрнеста снабдить его
бумагой, кистями и красками. Просьбу его удовлетворили в тот же день. Но у него почему-то
ничего не получалось. Ни пейзажи, ни портреты. Вместо ласкающих взор цветовых гамм
выходила лишь неумелая пачкотня, а портреты тех, кто сохранился в его памяти, отличались
чрезмерной карикатурностью.

В конце концов он отказался от живописи и решгог писать мемуары.
И опять, как ни странно, затея его увяла сама собой на корню, когда Адольф
обнаружил, что по-прежнему страдает необъяснимыми провалами в памяти. Причем эти
лакуны в основном касались его собственных переживаний. Например, Адольф не мог
припомнить, сколько ни напрягал память, какие ощущения у него вызвало сообщение о том,
что вермахт пересек границу СССР и самолеты люфтваффе успешно бомбят Киев, Минск и
Вильнюс... А какую эмоцию у него вызвало поражение Паулюса под Сталинградом? Ничего
подобного он не помнил. А разве можно описывать свою жизнь, не помня, что именно ты
чувствовал в тот или иной исторический момент? В принципе, теперь он мог бы изложить
все события, имевшие место в его биографии с того момента, когда он возглавил партию, но
тогда это были бы не воспоминания, а сухая, голая хронология. Кого это могло бы
заинтересовать? Историки и без того, наверное, уже позаботились о подобном...
Конечно, можно было бы напрячь воображение, отпустить на волю фантазию и
придумать свои переживания заново.
Но он зарекся никогда больше не лгать. Хватит с него и того вранья, которым
пропитана насквозь единственная книжка, состряпанная им давным-давно.

---

Когда Адольфа .в первый раз вывели на прогулку, он увидел, что в подвале, где
находится его камера, есть и другие камеры. Во всяком случае, тут имелись точно такие же
стальные двери с окошками, забранными решетками, но на его вопрос, кто содержится в этих
камерах, ему не ответили ни охранники - впрочем, им вообще было запрещено общаться с
ним, они обходились только жестами, - ни Эрнест.
Тем не менее он знал, что в подвале кроме него заточен еще кто-то. По меньшей мере
один человек. А может быть, и больше. Иногда ночью его будил лязг стальных запоров,
доносившийся сквозь дверь из коридора. А однажды он проснулся от такого пронзительного
нечеловеческого вопля, что потом долго не мог заснуть.
Кто же там был? И почему он так кричал? Его что - пытали? А может, он был ранен?
Или бедняга просто тронулся умом от страха перед предстоящим наказанием?
Что, если это был кто-то из его бывших соратников, которого арестовали где-нибудь на
другом конце земного шара? Например, Борман? А может быть, Эйхман? Или Мюллер, шеф
гестапо, кажется, его имя тоже отсутствовало в списке подсудимых на процессе в
Нюрнберге?
Чтобы получить ответ на эти вопросы, Адольф попробовал перестукиваться с
неизвестным узником при помощи азбуки Морзе. Но либо сосед не знал этого простейшего
кода, либо был не немцем, либо в самом деле сошел с ума. Во всяком случае, ответного стука
от него Адольф так и не услышал.
Помимо всего прочего, в положении Адольфа имелась еще одна странность, которая не
давала ему покоя.
Ни охрана, ни надзиратели, ни посещавшие его врачи не были вооружены! Правда,
когда его выводили на прогулку, он видел на поясе у сопровождающих нечто вроде дубинки,
но разве так должен быть вооружен персонал тюрьмы, где содержится опаснейший военный
преступник? Или они не считают его опасным?
Хотя последнее предположение имело под собой основания - Адольф и сам
чувствовал, что ввиду врожденной слабосильности не способен оказать кому-либо достойное
физическое сопротивление, - но все-таки это было унизительно.
Скорее всего таким оригинальным способом ему давали понять, что не считают его
какой-то исключительной личностью. Поведение охранников только подтверждало эту
гипотезу. Они относились к нему как к обычному старикану, волей судеб оказавшемуся в
роли выдающегося преступника.
Время для Адольфа текло медленно.
Бесцельно вышагивая по камере и сложив руки излюбленным жестом перед собой, он
проклинал тех, в чьей власти оказался.
"Что они тянут кота за хвост?" - с раздражением думал он. Неужели им недостаточно
тех улик, которые они накопили против меня при подготовке к Нюрнбергскому судилищу?
Да ведь одной сотой, тысячной доли того, что мне можно вменить в вину, уже хватает, чтобы
отправить меня на тот свет!.. И потом, почему никто из высшего руководства союзников так
ни разу и не посетил меня в камере? Неужели им даже неинтересно посмотреть на меня, их
бывшего врага? Где этот азиат-флегматик со своей трубкой, где толстый английский боров
Черчилль? Ну, с Трумэном все ясно, он все-таки не Рузвельт, но где другие?.. Неужели они
боятся меня, даже поверженного и втоптанного в грязь?..
На очередном допросе он спросил об этом следователя Эрнеста.
- Не торопите события, мой фюрер, - по своему обыкновению, ухмыльнулся тот. - И
потом, какой в этом смысл? Вы же не экспонат парижского Лувра, чтобы руководители
великих держав глазели на вас. А пожимать вам руку тоже никто не собирается. Вот
начнется суд, и вас увидит весь мир. Кстати, вам бы следовало привести в порядок свою
физиономию, а то заросли, как Робинзон Крузо, до неузнаваемости. Я распоряжусь, чтобы к
вам сегодня же прислали парикмахера...

- Почему именно сегодня? - вяло осведомился Адольф, машинально проводя рукой по
худосочной бороденке, отросшей за время заключения.
Эрнест резко захлопнул свою кожаную папку, заставив бывшего фюрера вздрогнуть.
- Да потому, мой дорогой подследственный, - объявил Эрнест, - что завтра начинается
судебный процесс!..

---

К удивлению Адольфа, судебное заседание проводилось в том же здании, в подвале
которого находилась камера. Причем зал был довольно небольшим и вовсе не помпезным.
Ярко освещенное помещение без окон, стандартный стол для судей, напротив него -
решетчатая клетка со скамьей внутри, и несколько столиков сбоку для
секретарей-стенографисток и представителей обвинения.
Эрнест не обманывал его, когда говорил, что суд будет закрытым.
Кроме Адольфа, судей, представителей обвинения и охраны, в зале больше никого не
было. Ни публики, ни прессы.
Зато повсюду имелось множество кинокамер и юпитеров. Правда, операторов, которые
должны были управлять всей этой техникой, почему-то тоже не наблюдалось.
Однако внимание Адольфа не задержалось на этом странном факте.
Куда больше его интересовали люди, которые должны были его судить.
Помня статьи о Нюрнбергском процессе, он рассчитывал увидеть перед собой тех же
судей, которые выносили приговор его соратникам по нацистской партии.
Однако судей оказалось всего трое. Причем все трое были не в военной форме, как
следовало ожидать, если бы речь шла о военном трибунале, а в черных судейских мантиях,
со смешными треугольными шапочками на голове. Более того, среди них была молодая и
весьма миловидная женщина!..
Обвинитель же был всего один - но какой!
Изможденный костлявый старик, явно представитель той национальности, к
окончательному уничтожению которой в свое время призывал Адольф. Глаза обвинителя
горели мрачным огнем. Пожалуй, он один из всех присутствующих в зале был полон
ненависти к подсудимому. Руки его дрожали, когда он перекладывал с места на место
бумаги, видно было, что он едва сдерживается и что, если бы не решетка, кинулся бы на
Адольфа, чтобы вцепиться ему в горло иссохшими пальцами живого скелета.
- Встать, суд идет!
Адольф нехотя поднялся.
Что-то во всем этом было не так, но что именно - он пока не мог разгадать.
Или просто дело заключалось в том, что его ожидания обмануты?
Возможно.
Сидевший в центре судья что-то сказал, и звук его голоса разнесся по залу эхом -
видимо, в стенах были спрятаны динамики.
"Что он говорит?" - подумал Адольф, принимаясь вертеть головой в поисках
переводчиков.
В ту же секунду стоявший позади него охранник молча надел на его виски небольшие
наушники, и Адольф с изумлением обнаружил, что теперь понимает слова судьи так, как
будто тот говорит по-немецки! Это не был перевод в собственном смысле слова: голос,
несомненно, принадлежал именно судье. Оставалось непонятным, как обычные с виду
наушники трансформируют речь, чтобы можно было понимать ее без перевода.
Впрочем, эти мысли быстро вылетели у Адольфа из головы.
Председатель суда (а именно им оказался сидевший в центре) представил двух других
судей (Адольф тут же забыл их имена и фамилии, настолько они были вычурными),
общественного обвинителя (который выступал, ни много ни мало, от имени всего
человечества) и осведомился, желает ли подсудимый воспользоваться услугами защитника.
Адольф закусил губу.
- Нет необходимости, - заявил он.
- Означает ли это, что вы сами будете себя защищать? - спросил председатель.
Вместо ответа Адольф молча наклонил голову.
Судья тут же сделал ему замечание. В ходе процесса подсудимый должен четко и ясно
отвечать на все вопросы - как судей, так и обвинителя. При этом он должен вставать... но не
обязательно по стойке "смирно" (при последних словах губы председателя тронула
ироническая усмешка).
Адольф почувствовал, как кровь бросается ему в голову.
- Есть ли у вас претензии к личности членов суда или общественного обвинителя? -
поинтересовался председатель суда.
Адольф снисходительно пожал плечами.
И заработал второе предупреждение за нарушение правил поведения.
"Ха, да пусть хоть сто предупреждений!" - подумал Адольф. Что это изменит? Меня
что - досрочно расстреляют прямо здесь, если я не буду подчиняться их требованиям?!.
Между тем судья перешел к уточнению личности подсудимого:
- Назовите свои имя и фамилию.
Вот болваны! На кой черт мне тогда пришивали на спину арестантской робы табличку
с именем и фамилией? Крупными буквами!..
Адольф приподнялся, опираясь на деревянный барьер.
- Адольф Гитлер! - рявкнул он, как в старые добрые времена, когда только что прибыл
на фронт и представлялся ротному фельдфебелю. - Рейхсканцлер! Фюрер Германии!
Верховный главнокомандующий германскими вооруженными силами!..

- Бывший, - ласково улыбаясь, поправил его председательствующий. - Вы хотели
сказать: бывший канцлер, бывший фюрер, бывший главнокомандующий...
Он так явно издевался над Адольфом, что того бросило в дрожь.
"Ладно, господа, пусть я самый гнусный и мерзкий преступник, но так просто я вам не
дамся! Вы у меня еще попотеете!.."
- К тому же, - продолжал председательствующий, - по-моему, вы вводите высокий суд
в заблуждение... Гитлер - это что, ваша настоящая фамилия?
- А какая же еще? - угрюмо процедил бывший фюрер. - Я никогда не опускался до
присвоения чужих фамилий или до псевдонимов!
- А вот у нас имеются все основания полагать, что ваша настоящая фамилия -
Шиклырубер, - вкрадчиво наклонил голову председательствующий. - Что вы на это скажете,
подсудимый?
Ах, вот оно что!.. Идиоты, они даже не удосужились изучить как следует его
биографию!
- Я скажу, что суду не стоит пользоваться непроверенными слухами, которые активно
распространялись обо мне политическими оппонентами и зарубежными пропагандистами! -
запальчиво возразил Адольф. - Моего отца звали Алоис Гитлер, и я всегда носил его
фамилию! Мария Шикельгрубер была матерью моего отца, и к ее девичьей фамилии я не
имею никакого отношения!
Вопреки его ожиданиям, председатель не смутился. Наоборот, он просиял так, будто
Адольф оказался способным учеником, оправдывающим надежды своего учителя.
Заседание продолжалось. После ряда вопросов, уточняющих личность Адольфа и
кое-какие подробности его биографии, председательствующий собрался было дать слово
обвинителю, нетерпеливо ерзавшему на своем кресле с высокой спинкой, увенчанной гербом
в виде голубой планеты, обрамленной голубыми же колосьями каких-то злаков, но Адольф
его опередил.
- Господа судьи, - сказал он, поднимаясь со своей жесткой скамьи, - я хотел бы
сделать очень важное заявление! Прошу слова!
Председатель запнулся на полуслове. Было очевидно, что непредвиденный демарш
подсудимого застал его врасплох. Настолько, что он принялся шепотом совещаться со
своими коллегами.
- Я протестую, высокий суд! - тем временем выкрикнул обвинитель. Голова его
задергалась так, что казалось, еще немного, и она сорвется с плеч и покатится по паркетному
полу. - Это нарушение процедурного регламента!
Судьи наконец закончили совещаться, и председатель откашлялся.
- Суд считает, что, ввиду особого характера данного дела, из правил судебной
процедуры можно делать исключения, - объявил он, не глядя на обвинителя. - Сколько
времени вам необходимо, подсудимый?
- Три минуты! - по-военному отчеканил Адольф.
- Хорошо, - пожал плечами председатель. - Мы вас внимательно слушаем.
Прежде чем говорить, Адольф привычно сцепил кисти рук перед собой, словно
прикрывая пах от возможного пинка, и сдвинул белесые брови.
- Мое заявление заключается в следующем, - начал он гортанным и чуть хрипловатым
от волнения голосом. - Я имел возможность бегло ознакомиться с материалами так
называемого Нюрнбергского процесса, в ходе которого военному суду был подвергнут ряд
моих бывших подчиненных. Всем им вменялось в вину совершение преступлений против
мира, военных преступлений, преступлений против человечности, а также участие в
осуществлении общего плана или заговора для совершения этих преступлений. Как вам,
должно быть, известно, Международный военный трибунал констатировал, что все они
участвовали в планировании, подготовке, развязывании и ведении агрессивных войн в
нарушение международных договоров, соглашений и обязательств. Многие из тех, кто
оказался тогда на скамье подсудимых, были признаны виновными в убийствах и жестоком
обращении с военнопленными и гражданским населением, в угоне мирных жителей в
рабство. - (Председатель предупреждающим жестом поднял было свой молоток, но Адольф
жестом показал, что он уже переходит непосредственно к делу). - В итоге подавляющее
большинство из них понесли справедливое наказание за то, что на протяжении многих лет
попирали все нормы права и морали. Всему миру известно, что нацистская партия,
являвшаяся правящей и единственной партией в Германии с 1933 года, стала идейным
подстрекателем вышеупомянутых преступлений. Остается спросить: кем был в Германии
Адольф Гитлер? С 1921 года он единолично руководил национал-социалистической партией,
присвоив себе титул ее фюрера. Более того, с 1933 года он единолично осуществлял и всю
полноту власти в стране, являясь главнокомандующим вооруженными силами и фюрером
всей Германии!.. Разве не ясно следует отсюда, что как единоличный правитель он должен
нести всю ответственность за то, что творилось в период его власти в стране и на
территориях, оккупированных Германией? Разве требует доказательства тот факт, что
именно он явился непосредственным инициатором развязывания агрессивных войн против
соседних государств с целью их захвата? И разве не было уже доказано на Нюрнбергском
процессе, что процесс массового истребления евреев, славян и многих других
национальностей был задуман и начат именно им, Адольфом Гитлером?

В этом месте Адольф сделал эффектную паузу и, глядя поверх голов судей, спокойно
продолжал:
- Нюрнбергский процесс длился почти год. В его рамках было проведено свыше
четырехсот судебных заседаний. Так зачем же вам терять столько времени на переливание из
пустого в порожнее, если истина очевидна еще ДО судебного разбирательства?! Что толку
напрасно марать бумагу никому не нужными протоколами и затрачивать массу энергии,
которая может пригодиться для других, действительных, а не фиктивных целей?.. - Он
неожиданно подался всем корпусом вперед и возвысил голос почти до крика: - НЕ
ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! Я УЖЕ ЗНАЮ, КАКИМ БУДЕТ ВАШ ПРИГОВОР ПО МОЕМУ ДЕЛУ,
ТАК ОГЛАСИТЕ ЖЕ ЕГО ПРЯМО СЕЙЧАС, БЕЗ БЮРОКРАТИИ И ПРОВОЛОЧЕК! Я НЕ
ПРОШУ ВАС О МИЛОСТИ И СОСТРАДАНИИ. Я ПРОШУ: ПРОЯВИТЕ РАЗУМ И
ПОНИМАНИЕ!..
Он умолк, вцепившись пальцами в барьер и ощущая, как струйки пота противно
сбегают по коже под одеждой. Как бывало и прежде, после подобных колоссальных затрат
нервной энергии, тело его ослабло, а ноги отказывались слушаться.
В зале и раньше было тихо, а теперь тишина стала абсолютной.
На несколько мгновений члены суда словно оцепенели в своих креслах. Даже
охранники - и те застыли неподвижно, устремив взгляды на Адольфа.
- Постойте, постойте, - наконец возмущенно произнес председатель. - Что вы такое
говорите, подсудимый? По-вашему, мы собрались здесь, чтобы напрасно терять время? И вы
считаете, что всем все ясно? В таком случае, вы глубоко ошибаетесь! Позвольте вам
напомнить, что в основе правосудия лежит не только установление истины, но и карательная
функция! Причем речь идет не только и даже не столько о наказании, которое мы можем вам
назначить в результате рассмотрения данного дела. Сам судебный процесс должен стать для
вас наказанием - и чем дольше он продлится, тем, надеюсь, мучительнее он будет для вас! -
(Женщина-судья как-то по-домашнему дернула председателя за рукав, но он только
небрежно отмахнулся от нее). - Поэтому не пытайтесь нас деморализовать подобными
заявлениями и извольте подчиняться правосудию. В конце концов, ваше мнение тут ничего
не решает - пора бы вам к этому привыкнуть!
Он замолчал, схватил стакан с водой и залпом осушил его до дна.
Потом, уже более спокойным голосом, объявил:
- Заявление подсудимого принимается судом к сведению, но содержащаяся в нем
просьба удовлетворению не подлежит. Суд продолжается, господа...

---

Суд продолжался еще много дней - в конце концов Адольф потерял им счет.
В принципе, весь процесс состоял из одного нескончаемого обвинительного акта,
обильно иллюстрируемого кадрами кинохроники, многочисленными документами, актами
экспертиз, письменными показаниями свидетелей - офицеров и солдат вермахта,
гестаповцев и эсэсовцев, военнопленных разных национальностей, гражданских лиц, в
основном женщин, стариков и детей... "Если бы всю эту бумажную груду оставляли в
зале, - подумал как-то Адольф, - то она в конце концов завалила бы его до потолка".
Между тем у костлявого старика-обвинителя, видимо, не хватило ни сил, ни здоровья
ежедневно работать языком по нескольку часов подряд, потому что вскоре его сменил
энергичный молодой человек, больше смахивающий на американского проповедника,
нежели на прокурора.
Чуть ли не полстены зала занимал большой экран, но не из полотна, как это бывает в
кинотеатрах, а из темного стекла. Его использовали для демонстрации фото- и
кинодокументов (первое время Адольф долго пытался обнаружить местонахождение
проектора, но потом смирился с тем, что изображение появлялось как бы изнутри экрана). И
кадры эти наполняли Адольфа все большим ужасом и раскаянием. Он не помнил,
показывали ли ему нечто подобное, когда он был у власти, но теперь омерзительная изнанка
его стратегических решений "во имя торжества арийской расы" представала перед ним
совершенно в новом свете.
Экран бесстрастно повествовал о массовых расстрелах, повешениях, отравлениях
газом, голодной смерти. О принуждении к работе, непосильной для тех, на кого она
возлагалась. О жестокости и пытках всех видов, включая применение каленого железа и
вырывание ногтей. О производстве опытов над живыми людьми путем хирургического
оперирования без наркоза и о других изощренных способах умерщвления.
Документальная хроника запечатлела стерилизацию женщин в Освенциме и
Равенсберге, искусственное заражение раком матки в Освенциме, тифом - в Бухенвальде,
анатомические "исследования" в Нацвейлере, пересадку костей и вырезание мышц в
Ра-венсбрюке. А еще - газовые камеры, "душегубки" и печи для массовой кремации...
Экран наглядно показывал, как нацисты расправлялись с детьми. Они убивали их
вместе с родителями, группами и поодиночке. Они убивали их в детских домах, в больницах,
заживо хороня в могилах, бросая в огонь, отравляя их, производя над ними опыты, беря у
них кровь для немецких солдат, бросая их в тюрьмы, гестаповские камеры и
концентрационные лагеря, где дети умирали от голода, пыток и эпидемических заболеваний.

На экране рушились жилые дома и музеи, дворцы и библиотеки, церкви и памятники
культуры, целые города превращались в развалины, а деревни - в дымящиеся угли с
одинокой печной трубой, чудом уцелевшей в пожарище.
И цифры, цифры, цифры - страшная бухгалтерия минувшей войны, в которой
учитывались не деньги, а тысячи загубленных человеческих душ, и где нечего было
записывать в приход, но зато графа "потери и убытки" заполнялась нескончаемой чередой
цифр...
Первое время Адольф еще задавал обвинителю вопросы - чаще всего не потому, что
ему действительно было что-то непонятно, а просто из чувства протеста против решения
суда оставить без внимания его просьбу о досрочном завершении процесса.
Но потом, потрясенный страшной панорамой смертей, которая разворачивалась перед
ним, он умолк и неподвижно сидел на своей позорной скамье, машинально пощипывая усики
над верхней губой.
Содеянное им или по его инициативе было настолько чудовищным, что не
укладывалось в голове Адольфа. Временами у него возникала странная мысль: "А было ли
все это на самом деле? Неужели за всем этим стоял именно я, любящий природу и искусство,
не чуждый любви к животным и к близким людям? И действительно ли документальные
кадры, а не отрывки из голливудских фильмов демонстрирует мне бойкий обвинитель?.."
Но обмануть себя не получалось. Потому что никакая киностудия в мире не была бы
способна с такой достоверностью и с таким масштабом снять подобные хроники.
И поэтому Адольфу оставалось лишь смотреть и страдать.
Заседания суда длились по восемь часов в день, с двухчасовым перерывом на обед. В
остальное время жизнь подсудимого текла в соответствии с тюремным распорядком, к
которому он уже начал привыкать. Вот только газеты после начала процесса ему почему-то
перестали приносить. Адольф подал жалобу на имя начальника тюрьмы, но ответа не
получил. Он попытался поставить этот вопрос перед судом, но председатель заявил, что суд
не имеет никакого отношения к содержанию подсудимых под стражей.
Единственным источником информации оставался все тот же Эрнест, который на
правах старого знакомого навещал Адольфа перед отбоем. Впрочем, теперь следователь был
немногословен и мрачен. Однажды он проговорился: "Мне жаль, что мы затеяли это. Но
теперь отступать некуда, придется доводить дело до конца..." Адольф потребовал
объяснений, но Эрнест лишь усмехнулся и махнул рукой.
Из этого Адольф сделал вывод, что, видимо, судебный процесс над ним развивается не
так, как того желали бы его инициаторы. И не случайно члены суда все больше нервничали.
Они часто без видимых причин вдруг обрывали на полуслове не в меру делового обвинителя,
а потом и вовсе его заменили - на этот раз субъектом, похожим на провинциального трагика:
с таким наигранным пафосом тот воздевал руки, причитал и закатывал глаза к небу,
перечисляя злодеяния нацистского режима.
Отношение к Адольфу со стороны судей - и особенно председателя - тоже изменилось.
Если в начале процесса председательствующий позволял себе казаться беспристрастным, а
временами даже благодушным - этаким папашей-бюргером, упрекающим своего
сынка-оболтуса в мелких провинностях, то теперь все чаще он повышал тон, обращаясь к
Адольфу, допекал его мелочными придирками (то не так стоишь, то не так сидишь, то не
туда смотришь) и грубоватыми сентенциями, больно ранившими самолюбие бывшего
фюрера. У Адольфа стало складываться впечатление, что его нарочно стараются вывести из
себя, выманить из состояния замкнутости, в котором он отсиживался, словно в укрытии.
Только какой в этом был смысл для судей? Unverstandlich...
До поры до времени Адольф старался сохранять самообладание.
Но однажды все-таки не выдержал и взорвался.
Он разразился короткой, но страстной речью. Видимо, в подсознании сохранились
навыки выступления перед огромными массами людей. Например, в Рейхстаге. На
Кайзерплац. Перед солдатами, отправлявшимися на фронт. Только теперь не было толпы,
внимавшей каждому его слову и приходившей в неистовство после каждого лозунга,
который он бросал в ее скученную массу.
Была лишь горстка людей, враждебно настроенных к нему. Но это не остановило
Адольфа. Он обращался не к ним. Он обращался в нацеленные на него объективы камер -
пусть весь мир слышит его!..
В этой речи он не защищался. Он сам нападал и обвинял, причем всех: продажных
политиков Запада, дозволивших ему почти беспрепятственно реализовать свои преступные
планы. Коварного грузина, тихой сапой оттяпывавшего территорию за территорией
буквально под носом у Германии. Бизнесменов, вкладывавших огромные деньги в
финансирование производства вооружений и снабжавших вермахт оружием, техникой и
всем необходимым для ведения войны. Даже евреев, Бен-Гуриона и прочих, успевших
заложить основы для создания своего рейха в Малой Азии, которые вели торговлю с СС,
выкупая избранных своих представителей из концлагерей и равнодушно отказываясь
платить за рядовых juden.

- Да, Германия под моим руководством совершила страшные преступления, - говорил
он. - И я готов понести за них любое наказание. Но почему вы судите только меня? Почему
бы вам не посадить на скамью подсудимых рядом со мной все человечество, которое не
сумело вовремя распознать опасность, которую я представляю для мира, и не нашло в себе
сил, чтобы остановить меня? Почему вы не судите тех немцев, которые рукоплескали мне во
время моих выступлений в Рейхстаге так, что дрожали стены? Почему вы не судите тех, кто
голосовал за меня в 1932 году, когда я баллотировался на пост президента, уступив дряхлому
Гинденбергу всего чуть-чуть? Тринадцать с половиной миллионов человек пожелали, чтобы
я любыми средствами навел порядок в стране, чтобы отомстил всем народам, унизившим
Германию после Первой мировой войны, чтобы завоевал для немцев жизненное
пространство за счет земель, нерационально используемых на Востоке. Так где же эти люди,
приведшие меня к власти? Почему вы судите только меня одного?!.
Ему не дали договорить.
Председательствующий приказал вывести подсудимого из зала суда и объявил
перерыв. Но в тот момент, когда дюжие охранники скручивали Адольфа, и за секунду до
того, как чьи-то грубые руки сорвали с него наушники, он еще успел услышать слова
председателя суда, обращенные неизвестно к кому: "Это надо вырезать из трансляции!".
Видимо, из-за того, что заседание в этот день закончилось раньше срока, Адольфу
удалось наконец увидеть человека, который содержался в одной из соседних камер.
Когда охранники волокли его по подвальному коридору, дверь этой камеры вдруг
распахнулась, и оттуда в сопровождении надзирателя вышел человек маленького роста, в
такой же робе, как на Адольфе. Судя по раскосым глазам, смуглой коже и кривым ногам
опытного наездника - монголоид.
Между охранниками, которые вели Адольфа, и надзирателем завязалась короткая, но
бурная перебранка на неизвестном языке. Наконец Адольфа остановили и уткнули лицом в
стену, а упиравшегося азиата швырнули опять в камеру, но бывший фюрер с великим
изумлением успел прочесть надпись на спине своего соседа.
Там было написано - ЧИНГИСХАН!

---

Вечером Адольфа не вывели, как обычно, на прогулку. Наверное, в качестве
своеобразного наказания за тот фортель, который он выкинул сегодня на процессе.
Впрочем, бывший фюрер не придал этому особого значения.
Ему было над чем подумать. А думать можно даже в тюремной камере. И гулять там
тоже можно: три шага - туда, три шага - обратно.
"Собственно, за что меня наказывают?" - размышлял Адольф. Я ведь сказал им правду.
В первый раз в своей жизни, выступая публично, я говорил правду. А она им не понравилась.
Неужели люди так устроены, что хотят слышать только то, что отвечает их интересам?
И вообще, куда я попал? Странное какое-то место. Этот азиат с фамилией великого
завоевателя прошлого на робе - он-то тут при чем? Может, это один из захваченных ими в
плен японцев, не пожелавший раскрывать свое истинное имя и потому укрывшийся под
такой кличкой?
А что, если это - настоящий Чингисхан? Тот самый, который несколько веков назад
наводил ужас на население Азии и Восточной Европы от Монголии до Балтийского моря?
Адольф даже остановился от этой неожиданной мысли.
Потом покачал головой: нет-нет, это исключено. Все-таки столько лет прошло... Если
только люди не научились оживлять прах покойников, во что верится с трудом. Тем более
что и праха великого монгола, наверно, уже не осталось...
Остается предположить, что дух Чингисхана каким-то образом воплотился в теле этого
несчастного. Но это уже мистика, а я никогда не верил в эти поповские штучки. Хотя,
помнится, пользовался услугами астрологов и всяких там магов, которые предсказывали мне
успехи в планируемых кампаниях. Но стоило лишь вглядеться в их верноподданнические
глазки - и видно было, что ни черта они сами не верят в свои пророчества, а только
пытаются таким способом добиться расположения фюрера. Напророчили, сволочи,
сплошные удачи на всех фронтах, а что из этого получилось?.. Так что нет в этом мире ни
бога, ни дьявола, а их роль играют отдельные личности, возомнившие, что им все позволено
в силу той высоты, на которую их вознесла судьба...
Может, этот тип - сумасшедший? Параноик, вообразивший себя Чингисханом? Но
тогда, во-первых, почему его держат здесь, а не в психушке? А во-вторых, не очень-то он
похож на психа...
Кто же он? И какое отношение он имеет ко мне?
Адольф совершил еще несколько "прогулок" от стены до двери и обратно, прежде чем
его осенило.
Подожди, сказал он себе. А если это не сам Чингисхан, а его двойник? Кто-то мне
рассказывал - вот только кто - не помню, что русский ученый Герасимов сумел по черепу
реконструировать портреты разных исторических персонажей. Помнится, и Чингисхан был в
их числе. Так что они вполне могли найти человека, похожего на древнего полководца как
две капли воды, и внушить ему, что он и есть настоящий Чингисхан... Но с какой целью? И
зачем они держат его в тюрьме, в одном подвале со мной?

И тут его вновь обожгла догадка, да такая, от которой у него перехватило дыхание.
А ты сам? Ты уверен, что ты - настоящий Адольф Гитлер? Да, они принимают тебя за
фюрера, значит, внешность твоя вполне соответствует облику истинного Адольфа. Но это
еще не говорит о том, что ты и есть Адольф! Когда ты пришел в себя, ты же ничего не
помнил о том, кто ты и что с тобой было. Почти ничего... Уже потом ты стал вспоминать
какие-то странные обрывки из "прошлой жизни". Причем так, будто те или иные эпизоды
происходили не с тобой. Будто ты знаешь о них со слов других.
Тебе внушили, что все это происходило с тобой, - вот в чем дело!
А это значит, что ты - всего лишь двойник Адольфа Гитлера. Замороченный гипнозом
до такой степени, что утратил свое собственное "я" и превратился в зомби, которому в
голову вовремя вложили нужную начинку! Двойник, ходячий слепок с фюрера - вот ты кто,
и не более!..
Видимо, настоящий Адольф заранее подготовил тебя для того, чтобы подменить тобой
себя в нужный момент. Интересно, где он сейчас? Вместе с Борманом, которого тоже не
сумели поймать? Или с папашей Мюллером? Наверняка фюрер сделал себе пластическую
операцию и теперь ведет совсем другой образ жизни. Служит, например, неприметным
кельнером в одном из немецких гасштетов. Возможно, даже в Восточной Германии, под
носом у русских. И посмеивается себе в усики, читая в газетах, как меня тут судят!..
Нет, это не должно продолжаться! Надо немедленно вызвать кого-нибудь из
руководства тюрьмы и сделать официальное заявление! Я не хочу расплачиваться за чужие
грехи! Меня подставили, рассчитывая, что, когда суд вынесет мне приговор, и особенно
после того как этот приговор приведут в исполнение, настоящему Адольфу больше будет
нечего бояться, и он сможет спокойно и безмятежно дожить остаток своей жизни.
Легализует тайные счета в швейцарских банках, купит себе роскошную виллу в Альпах, где
станет разводить цветы и малевать пейзажики!..
Он кинулся к двери с уже занесенным для удара кулаком, но в последний момент
зацепился взглядом за объектив кинокамеры, который, казалось, с чисто человеческим
любопытством разглядывал его в упор своим единственным глазом.
Тяжело дыша, Адольф остановился.
Не спеши, сказал он себе. В крайнем случае, такое заявление ты можешь сделать в
любой момент. Например, завтра на заседании суда...
Лучше используй время, чтобы хорошенько подумать. Вспомни, как ты... вернее, как
этот пройдоха, под которого тебя замаскировали, обдумывал план предстоящих военных
операций. Полководцем он был, конечно, дрянным. Но зато задницей чувствовал, где может
таиться подвох.
Вот и тебе надо подходить к своей проблеме всесторонне, с учетом различных
факторов, а не зацикливаться на одной-единственной версии.
Во-первых, почему эти люди безоговорочно приняли тебя за Гитлера? Неужели ни у
кого из них не вызвал подозрения тот факт, что ты забыл многое из своей биографии?
Вспомни, сколько раз ты путался в ответах на вопросы Эрнеста, который прочесывал мелкой
гребенкой твои воспоминания! И что? Никакой реакции. Все равно почему-то тебя
восприняли как настоящего фюрера!..
Может быть, у них были другие основания для этого?
Ладно.
Тогда - второе. Почему тебя все-таки не навестил в тюрьме никто из высшего
руководства союзников? Неужели и Черчилль, и Сталин, и Трумэн, и прочие руководители
антигитлеровской коалиции не наделены обыкновенным человеческим любопытством и
достаточным тщеславием, чтобы не увидеть воочию того, против кого они боролись столько
лет?
И третье. Как объяснить различные странности в поведении окружающего тебя
персонала тюрьмы и в организации твоего содержания под стражей? Почему перед
проведением якобы медицинских процедур тебя всегда усыпляли? Почему рана на голове,
несмотря на все их старания, так и не зажила? (Адольф машинально ощупал затылок и
убедился, что во впадинке между половинками черепа имеется твердый бугорок, похожий,
скорее, не на шрам, а на застрявший в черепе крохотный осколок.) Почему процедуры
возобновлялись лишь в тех случаях, когда ты неудачно отвечал на вопросы Эрнеста?
И, наконец, это судилище, которому тебя подвергают... Почему оно протекает за
закрытыми дверями? Ведь даже на Нюрнбергский процесс допустили публику, журналистов,
кинооператоров... И почему в ходе слушания дела попираются правила нормального
судопроизводства? Почему тебя лишили газет, едва начался процесс? По какой причине
Эрнест проговорился в беседе с тобой, что они зря все это затеяли? И почему от тебя до сих
пор скрывают, где ты находишься и кто, собственно, тебя держит в тюрьме и судит?
Вывод напрашивается сам собой.
Да, я - двойник Адольфа Гитлера. Но не он создал меня. Нет, к этому явно приложили
руку те, у кого я нахожусь в плену. Это они пичкали меня псевдовоспоминаниями о том,
чего никогда со мной не было, а было с другим - истинным Адольфом. Это они
использовали мою внешнюю схожесть с Гитлером для того, чтобы состряпать громкий
судебный процесс. И не случайно они прячут меня от всего мира, потому что любая
мало-мальски серьезная экспертиза определит, что я не тот, за кого меня выдают!..

Кто же они, эти люди? Вряд ли они представляют власть имущих - никто из серьезных
политиков не стал бы связываться с таким наглым подлогом, потому что в случае
разоблачения его репутация потерпела бы крах. И это не козни спецслужб, стремящихся
столь гнусным способом заверить своих хозяев, что они выполнили поставленную перед
ними задачу. Я бы сказал, что речь идет, скорее, о дилетантах. Этаких авантюристах,
смекнувших, что на сенсации такого рода можно хорошо поживиться. Пусть даже для этого
нужно пойти на сознательный обман миллионов людей...
Но почему тогда мир не реагирует на те репортажи, которые транслируются из зала
суда? Куда смотрят политики, полиция, правосудие? Почему никто не поинтересуется, на
каком основании "преступника всех времен и народов" судят какие-то темные личности, не
наделенные соответствующими полномочиями?
Одно из двух: либо мир окончательно сошел с ума и после окончания войны в нем все
перевернулось с ног на голову, либо все обстоит не так, как я себе вообразил...
В этот момент, словно подводя итоги размышлений, свет в камере погас, и Адольфу
волей-неволей пришлось укладываться спать.
От волнения и раздумий у него сильно разболелась голова, и он еще долго ворочался на
жестких нарах, прежде чем ему удалось забыться неспокойным сном.
На следующий день суд продолжался как ни в чем не бывало.
Обвинитель наконец закончил зачитывать обвинительный акт, экран, на котором
демонстрировались документы и кадры хроники, погас, и председатель обратил свой взор на
нетерпеливо ерзавшего на своей скамье Адольфа.
- В чем дело, подсудимый? - осведомился он. - У вас есть вопросы к обвинителю?
- Да, есть! - вскочив, вскричал Адольф. - Точнее, не вопросы, а заявление!
- Опять? - недовольно пробурчал председательствующий.
Он наклонил голову, выслушивая торопливый шепот своих коллег, а потом объявил:
- Что ж, суд решил пойти вам навстречу. Только не пытайтесь вновь прибегать к
коварным трюкам!
И тогда Адольф вскинул голову и громко отчеканил:
- Я официально заявляю, что не являюсь Адольфом Гитлером, бывшим фюрером
Германии!
Председательствующий поперхнулся водой, которую как раз отпивал из стакана, а его
коллеги застыли в напряженных позах. Тишину нарушили лишь ленивые аплодисменты
обвинителя, который, небрежно развалившись в своем кресле, всячески старался показать,
что лично он не удивлен заявлением подсудимого.
- Кто же вы? - откашлявшись, спросил с изумлением председательствующий.
- Я и сам хотел бы это знать, - печально произнес Адольф.
- Но ваша личность была установлена еще на стадии следствия, - возразил главный
судья. - Что же дает вам основания полагать иначе?
И тогда Адольф изложил свои вчерашние мысленные рассуждения. Разумеется, не в
полном объеме. Об авантюристах, гоняющихся задутыми сенсациями, он на всякий случай
благоразумно умолчал.
В заключение своей короткой речи он патетически возвысил голос:
- Таким образом, меня сделали копией величайшего преступника. Мне ежедневно
насильно впихивали в голову воспоминания, убеждения и сознание Гитлера. Кто-то очень
хотел, чтобы я был максимально похож на него. Чтобы я чувствовал, как он, мыслил, как он,
и поступал, как он. Но этот номер не прошел, и теперь я знаю, что я - вовсе не Адольф
Гитлер. А поэтому суд ваш надо мной отныне теряет всякие основания. ДВОЙНИК НЕ
МОЖЕТ НЕСТИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ ТОГО, С КОГО ОН
СКОПИРОВАН!
Адольф победоносно оглядел зал. "Здорово я их приложил, - мимоходом подумал он. -
Ничего, пусть подавятся горькой пилюлей".
Однако председательствующий вовсе не выглядел растерянным или взволнованным. Да
и другие члены суда тоже. Женщина пристально смотрела на Адольфа, возмущенно качая
головой. Толстяк гневно набычился и побагровел.
- Что ж, - наконец нарушил тишину председатель суда. - Ловкий ход вы замыслили,
подсудимый, ничего не скажешь! Сколько преступников я перевидал за свою судейскую
практику, но еще не встречал такого изворотливого наглеца, как вы. Это же надо такое
придумать, а?
Присутствующие словно очнулись от кошмарного сна. Даже охранники, и те,
осклабившись, закрутили головами, словно говоря: ну, дает этот тип!..
- Значит, вы - это не вы, и знать ничего не знаете, да? - продолжал председатель. -
Сегодня вы пустили в ход эту выдумку, а что придумаете завтра? Будете изображать
невменяемого, страдающего раздвоением личности, как пресловутый доктор Джекил? - Он
вдруг резко подался вперед и погрозил Адольфу крючковатым пальцем. - Не выйдет,
господин преступник! Вам не удастся ввести суд в заблуждение!
Он стукнул молотком по столу и оповестил:
- Суд продолжается, господа! Подсудимый, сядьте!
Но Адольф и не подумал возвращаться на свое место на скамье.
- Вы... вы не имеете права обращаться со мной, как с преступником! - надрывно
завопил он. - Я сказал вам правду! Вы сами совершите преступление, если будете
продолжать судить невинного человека! И весь мир узнает об этом!..

Председательствующий вкрадчиво прищурился:
- Вы зря так распаляетесь, подсудимый. Никто, кроме нас, присутствующих в этом
зале, сегодня вас не слышит и не видит. Потому что с этого дня камеры производят лишь
запись, из которой будут вырезаться те эпизоды процесса, которые не имеют отношения к
сути дела. И можете не сомневаться: ваша нынешняя уловка останется между нами!..
Дальнейшее Адольф помнил смутно. Кажется, с ним вновь случилась истерика.
От обеда он отказался.
Лежал на нарах и тупо смотрел в потолок.
Мыслей никаких не было. Одни сплошные эмоции. Обида. Ненависть. Негодование. И
унизительное чувство собственного бессилия.
Он даже не повернул головы, когда дверь камеры лязгнула замком, чтобы впустить к
нему посетителя.
Это был все тот же Эрнест.
Он молча уселся на краешек нар, не глядя на Адольфа.
Потом сказал:
- Я должен все объяснить вам.
Помолчал, ожидая вопросов, но Адольф не отреагировал на его заявление. Тогда
Эрнест вздохнул и начал:
- Вы перечеркнули все наши планы, Адольф.
В принципе, эта идея была безумной с самого начала. Но вы еще не раз убедитесь, что
весь наш мир медленно, но постепенно сходит с ума. Тогда, на самом первом нашем...
собеседовании, я обманул вас. Сейчас не 1948 год, а 2045-й!
Он замолчал, словно желая выяснить, какое впечатление его слова произвели на
собеседника, но Адольф по-прежнему лежал неподвижно, глядя в потолок.
- Соответственно, в мире произошло очень много изменений, - продолжал тусклым
голосом Эрнест. - Наука шагнула далеко вперед - вы даже не представляете, на что теперь
способно человечество!.. И одним из фундаментальных открытий явилось так называемое
клонирование. По сути, это своеобразное биологическое копирование конкретного индивида.
Из любой клетки исходного организма можно вырастить человека, который будет
генетической копией донора. Не буду утомлять вас научными подробностями, скажу только,
что на протяжении долгого времени этот процесс мало чем отличался от естественного
размножения. Так, требовалось вынашивать эмбрион в чреве женщины, после чего
следовали роды и тому подобное... Но потом были сделаны еще два важных открытия,
которые перевели клонирование совершенно в иную плоскость. Во-первых, был найден
способ, позволяющий выращивать эмбрион в лабораторных условиях, вплоть до
превращения его в полноценного младенца - это позволило отказаться от услуг приемной
матери и обойтись без родов. Во-вторых, ученые добились ускорения процесса созревания и
роста клона в десятки раз! Доведение клона до возраста его оригинала за несколько лет стало
реальностью... И наконец, упорные исследования и многолетние эксперименты позволили
достигнуть того, что раньше казалось невозможным: для воспроизведения индивида теперь
достаточно иметь любую клетку - живую или мертвую!..
Адольф наконец сел на нарах и опустил ноги на бетонный пол, но так, чтобы оказаться
спиной к Эрнесту.
- И тогда вы стали штамповать великих людей, - хмуро проговорил он. - Поставили на
конвейер воспроизводство исторических личностей. Тамерлан, Александр Македонский,
Чингисхан... кто еще?
- Вы, - откликнулся Эрнест. - Нацист номер один Адольф Гитлер.
- Нет, - покачал головой Адольф. - Я - не Гитлер. Я всего лишь слеплен вами по его
образу и подобию. Но вам не удалось создать настоящего Гитлера.
- Да, - согласился Эрнест. - Не удалось. Хотя мы были близки к этому. Понимаете,
Адольф, извините, но я по-прежнему буду называть вас этим именем... да вы, наверно, и
сами уже к нему привыкли... Так вот, проблема достижения полной идентичности клона и
оригинала всегда стояла перед исследователями. Кстати, именно из-за невозможности ее
удовлетворительного и стопроцентного решения в начале века клонирование и было
разрешено. Ведь если полученная копия только внешне похожа на свой оригинал, то можно
утверждать, что клон - то же самое, что однояйцевый близнец, только отсроченный во
времени. Но все изменилось, когда был совершен прорыв в другой области - биотехнологии.
Был изобретен биочип, который можно имплантировать в мозг человека, чтобы
впоследствии закачивать в него любую информацию. С помощью этой виртуальной памяти
стало возможным обеспечить создание не просто биологической копии давным-давно
жившего человека, но и наполнение его теми же знаниями, навыками и воспоминаниями,
какими обладал или должен был обладать оригинал. - Эрнест встал с нар и, засунув руки в
карманы, принялся расхаживать по камере. - Вы извините, что я вам все это рассказываю,
Адольф, но я хочу, чтобы вы знали, каких трудов стоило нам создать вас...
- Но зачем? - вскинул голову Адольф. - Зачем вы это сделали? Неужели только для
того, чтобы я сыграл отведенную мне роль в вашем спектакле, который предназначен для
развлечения миллионов людей?
- Ну зачем так упрощать? - пожал плечами Эрнест. - То, что вы называете
спектаклем, - не просто инсценировка одного из эпизодов альтернативной истории. Это еще
и грандиозный научный эксперимент, который должен дать ответ на вопрос: можно ли
передать клону весь опыт и все то, что составляет своеобразие личности донора? Другими
словами, можно ли в полном объеме воссоздать второе "Я" любого человека? И какую роль
в этом играет генетическое наследие? Согласитесь, что от ответа на эти вопросы зависит, ни
много ни мало, каким будет будущее человечество.

- Что ж, - с невольной горечью произнес Адольф. - Эксперимент... Я понимаю. Это
действительно важно. Будущее человечества - о да, это поистине великая цель... Но почему
именно я? То есть не я, конечно, а тот злодей с челкой и усиками, с которого вы меня
скопировали? Почему именно его вы выбрали в качестве подопытной крысы? Разумеется, он
заслуживает того, чтобы его судили. Но по-настоящему, а не так, в виде этого фарса,
который вы устроили!..
- Дело в том, что помимо решения чисто научных задач мы преследовали и
общественно-политические цели, - невозмутимо ответил Эрнест. - Вы думаете, что
судебный процесс над вами был действительно закрытым? Как бы не так!.. Сотни миллионов
людей во всем мире, затаив дыхание, наблюдали за ним с самого начала! В наше время все
люди Земли могут быть зрителями любого события - и мы предоставили им такую
возможность!.. Сначала это была прямая трансляция - до тех пор, пока вы не стали
выкидывать фортели. Но в любом случае, даже после обработки записи и монтажа, мы
выдаем этот материал в открытый эфир - и результаты превзошли наши ожидания. По
последним данным, суд над вами занимает первое место в рейтинге всех телевизионных
программ мира! А это значит, что людям небезразлично обсуждение важных проблем давно
забытого прошлого...
- Давно забытого? - перебил собеседника Адольф. - Как это понимать? Неужели
народы забыли ту войну и миллионы жизней, которые были принесены ей в жертву?
- Нет, не забыли, - покачал головой Эрнест. - Но слишком много лет прошло с той
поры. И сейчас все чаще находятся умники, которые стремятся переписать историю заново.
Кое-кто утверждает, что фашизм вовсе не был таким страшным учением. Мол, имелись и в
нем разумные идеи, которые впоследствии были извращены и неверно истолкованы. Более
того - вполне легально существуют целые организации, которые поклоняются Гитлеру и
готовы возродить его теорию о превосходстве одной избранной расы над всеми остальными.
Разве это не ужасно? Именно поэтому мы решили приурочить эксперимент к столетию
окончания Второй мировой войны. И мы стремимся не развлекать людей, а заставить их
задуматься: хотят ли они повторения прошлого?
- Ну, хорошо, - нехотя согласился Адольф. - Допустим, что вы в самом деле
руководствовались благородными побуждениями... Но как быть теперь мне? И что вы
собирались делать со мной потом, когда этот ваш эксперимент будет завершен? Какой
приговор будет вынесен мне на этом процессе?
Однако Эрнест не спешил отвечать. Он уселся, на этот раз на край столика,
привинченного к полу, и принялся устало растирать лоб. Адольф понял, что нащупал самое
слабое звено в аргументации своего собеседника.
- Впрочем, я не сомневаюсь, что наказание, которое вы мне предопределили, будет
таким же нелепым и жестоким, как вся эта ваша затея по реанимации Зла, - с горечью
произнес Адольф. - Суд не собирается выносить мне смертный приговор - о, нет, это было
бы слишком просто!.. Вы посадите меня и других двойников великих преступников в клетки
и будете возить нас, словно диковинных животных, из города в город, выставляя напоказ на
центральной площади. Что-то вроде ожившего паноптикума. Зоопарк гениев злодейства. И
люди, пришедшие поглазеть на нас через решетку, будут лизать мороженое, жрать
бутерброды и швырять в нас конфетными обертками и кожурой от бананов!..
- Да успокойтесь вы, - с досадой проговорил Эрнест. - Никто не собирается издеваться
над вами. И вообще, если хотите знать, вовсе не суд из трех человек будет выносить вам
приговор, а все человечество. Пусть люди сами решают, какого наказания заслуживает тот
или иной подсудимый. Но вы можете не беспокоиться: независимо от приговора свобода вам
гарантируется...
- Свобода?! - вскинулся Адольф. - Зачем нужна свобода шестидесятилетнему старику
с физиономией, которая будет привлекать внимание каждого встречного?
- Ну-ну, не все так мрачно, как вы себе представляете, - усмехнулся Эрнест. - Вы
здоровы и в отличной форме. Наши медики позаботятся о том, чтобы вы прожили как
минимум еще лет пятьдесят-шестьдесят. А что касается вашей узнаваемости, то и эту
проблему можно будет решить. Безболезненная пластическая операция - и вы станете совсем
другим человеком. Если захотите, конечно... Хотя на вашем месте я бы не торопился менять
лицо. Уверяю вас, оно бы вам пригодилось, чтобы сделать неплохие деньги. Реклама,
телевидение, кино - да мало ли где потребуется двойник Гитлера!..
- Niemals! - вскричал Адольф. - Я не собираюсь до самой смерти оставаться ходячей
восковой статуей!..
- Дело ваше, - пожал плечами Эрнест. - Но согласны ли вы хотя бы доиграть свою
роль на судебном процессе? Ведь осталось совсем немного - всего один день...
Ссутулившись, словно на него взвалили тяжкий груз, Адольф молча отвернулся.
- Я отлично представляю, что вы сейчас испытываете, - Эрнест слез со столика и
положил руку на плечо человеку в серой тюремной робе. - Но и вы войдите в наше
положение. В конце концов, то, что мы попытались сделать, очень важно для человечества.

И будет жаль, если наши усилия окажутся напрасными.
- Что я должен делать? - глухо осведомился Адольф, не поднимая головы. - Бить себя
в грудь и на коленях просить прощения у всего мира? Так я уже пытался признать, что
виновен и готов принять любое наказание. И что же? Этот болван в судейской мантии,
который руководит вашим фарсом, расценил это как оскорбление суда!.. Раз уж вы
нанимаете меня в качестве актера, то объясните мне хотя бы, в чем заключается моя роль!
- Хорошо, - согласился Эрнест. - Все очень просто. Человечество должно увидеть в
вашем лице настоящего фюрера. Поэтому вам следует изворачиваться, лгать, скрипеть
зубами от бессильной ярости, изъясняться напыщенными фразами. Одним словом, сделать
все, чтобы люди увидели подлинный облик так называемого гения злодейства - мелкого,
ничтожного человечишки, готового ради спасения своей шкуры попрать любые моральные и
общественные нормы... Вы сможете это сделать?
- Постараюсь, - нехотя проронил Адольф.

---

На завершающей стадии процесса Адольф был великолепен.
В его исполнении бывший фюрер представал перед невидимым зрительным залом во
всей своей неприглядности. Он то и дело разражался гневными тирадами в адрес тех, кто
посмел усадить его на скамью подсудимых. Он награждал оскорбительными эпитетами
обвинителя и каждого из судей. Он заявил, что не собирается отказываться от своих идей,
которые он вынашивал в течение всей жизни. Он открыто шантажировал судей, заверяя их,
что если они вынесут ему несправедливый приговор, то допустят грубую историческую
ошибку, потому что на его место придут другие, молодые и энергичные, которые,
руководствуясь его учением, наведут в мире настоящий порядок...
При этом Адольф носился по клетке, словно взбесившийся тигр. Глазки его метали
молнии, сивая от седины челка растрепалась и неопрятно свесилась на скошенный лоб, изо
рта летели брызги слюны. Он демонстративно нюхал свои потные подмышки и громко
портил воздух, чтобы показать, что не считает присутствующих за людей.
Наконец, в своей последней речи, выдержанной в стилистике выступлений Гитлера в
период борьбы за власть, он заявил, что не его следовало бы судить сейчас, а всех тех, кто
посмел оказаться у него на пути, не дал свершиться исторической справедливости.
На вопрос председателя суда, признает ли подсудимый себя виновным, Адольф
буквально взвыл от негодования и долго поливал присутствующих в зале самыми
отборными ругательствами, пока его не нейтрализовали дюжие охранники, сковав
наручниками и залепив рот лейкопластырем...
Тем временем суд удалился на совещание, пообещав огласить приговор на следующий
день.
Адольф полагал, что теперь, когда все точки над "i" расставлены, с ним должны
обращаться как с нормальным человеком. По крайней мере избавить ох необходимости
сидеть взаперти.
Но, к его удивлению, этого почему-то не произошло. Охрана по-прежнему
отказывалась с ним разговаривать. Надзиратели и ухом не повели, когда он потребовал
вызвать к нему Эрнеста.
На этот раз с ним случилась даже не истерика - гораздо хуже. Приступ той падучей
болезни, которой в свое время страдал настоящий фюрер. Проклятые гены дали о себе знать
тяжким эпилептическим припадком...
Очнулся Адольф крепко привязанным к нарам. В затылке и висках плескалась тупая
боль, во рту стоял неприятный кислый привкус, из прокушенного языка сочилась кровь.
Он почувствовал, что мочевой пузырь переполнен, и, выгибая спину, попытался
привлечь внимание охраны криками, но из горла его вырывался только нечленораздельный
хрип, и никто не явился на его зов о помощи. Только стеклянные глаза объективов
бесстрастно наблюдали из всех четырех углов камеры, как он бьется на жестком ложе,
тщетно стараясь освободиться от пут.
И тогда Адольф по-настоящему испугался.
"Этот подлец Эрнест и его сообщнички обманули меня, - решил он, из последних сил
напрягая мышцы живота, чтобы не обмочиться... - Они добились от меня того, чего хотели,
красивыми словами о благе человечества. А на самом деле они намерены идти в этой игре до
конца. Злодею, совершившему такие варварские преступления, может быть вынесен только
смертный приговор. И приговор этот будет приведен в исполнение, чтобы он стал уроком
для всех, кто пытается возродить фашистские идеи. По-настоящему, без бутафории и
грима...
Заодно они решат проблему, как поступить со мной, чтобы в будущем я не стал для них
вечной головной болью.
Надо было быть дураком, чтобы поверить в искренность тех, кто ставит подобные
эксперименты. Им повезло, что я не стал полной копией настоящего Гитлера - того им не
удалось бы так дешево купить!.."
Внезапно он услышал, как в замке поворачивается ключ, и выгнул голову, чтобы
посмотреть, кто войдет в камеру.
Это был один из надзирателей. Длинный лысый верзила с угрюмой физиономией.
Адольф так и не узнал, как его зовут, - впрочем, о других охранниках он знал не больше.

Верзила принялся освобождать Адольфа от веревки, и в самый последний момент,
когда губы надзирателя оказались совсем рядом с ухом узника, тот с удивлением услышал
еле различимый шепот:
- Bald alles wird gehen anders, Mein Fuhrer!
Он поднес к глазам ошеломленного Адольфа правую ладонь, на которой красовалась
свежая татуировка в виде крохотной свастики.
Потом верзила четко, по-строевому, повернулся на каблуках и покинул камеру.

---

Эрнест и те актеры, которые в ходе "процесса" играли роли судей и обвинителей,
заявились в камеру к Адольфу только через два дня.
Увидев их, он испытал нечто вроде облегчения: ну вот и все. Гитлер капут, как
говаривали сто лет назад.
Однако вошедшие повели себя совсем не как исполнители высшего приговора.
Столпившись у дверей в камеру, они растерянно переглядывались, видимо, не зная, с чего
начать и кто должен произнести первые слова.
Пружина, взведенная до упора внутри Адольфа, слегка ослабла.
- Ну, что там у вас? - ворчливо буркнул он, небрежно развалившись на нарах.
Какое-то смутное воспоминание копошилось на заднем плане его сознания. Была уже
подобная ситуация в жизни того Адольфа, была...
Наконец он вспомнил.
Точно так же в декабре сорок первого к нему явился Кейтель вместе со своими
генштабистами. И вместо того, чтобы радостно доложить о взятии Москвы, удрученно
сообщил, что русская армия перешла в контрнаступление и прорвала кольцо окружения
своей столицы...
- Вы что, язык проглотили?! - рявкнул он. - Валяйте, не стесняйтесь!.. К чему там меня
приговорил ваш так называемый суд истории?
- Вы оправданы, - наконец выдавил из себя Эрнест.
Адольфу показалось, что он ослышался.
- Что? Что вы сказали?! - вскричал он, вскакивая на ноги.
Вместо ответа тот, кто играл роль председателя суда, протянул ему пачку газет.
Это были не те копии древних газет, которые приносил ему раньше Эрнест. Это были
действительно свежие номера. "Европейские новости"... "Нойецайт"... "Ди Вельт-XXI"...
И в каждом издании на первой странице были помещены его портреты и крупные
разноцветные заголовки, которые кричали:
НЕ ДЕЛАЙТЕ ИЗ КЛОНА КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ!
ТАКОЕ "ПРАВОСУДИЕ" НАМ НЕ НУЖНО!
ВОСКРЕСШИЙ ФЮРЕР-.ВОЗМОЖНО ЛИ ПОМИЛОВАНИЕ?
КТО ПОСТАВИТ КРЕСТ НА ТИРАЖИРОВАНИИ ЗЛОДЕЕВ?
КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ: ГДЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО РЕШИТ ПОСТАВИТЬ
ЗАПЯТУЮ?
- Результаты всемирного голосования по вашему делу показали, - говорил тем
временем Эрнест, - что большинство людей предпочитают оправдать вас, Адольф. Одни из
них считают, что вы не должны отвечать за преступления, совершенные вашим оригиналом,
даже если вы и являетесь его абсолютной копией.
Другие же встали на вашу сторону только потому, что им понравилось, как вы
держались на процессе. А что касается третьих... Боюсь, что речь идет о тех самых
апологетах настоящего фюрера и его безумных идей, которые мы хотели развенчать.
- Кстати, знаете, сколько именно процентов от голосовавших высказались в вашу
поддержку? - спросила Адольфа женщина-"судья". - Пятьдесят три!.. Эта цифра ни о чем
вам не говорит?
Адольф напряг память.
Действительно, вспомнил он, в апреле 1932 года, когда Гитлер баллотировался на
президентских выбоpax, за престарелого президента Гинденбурга было подано 53 процента
голосов избирателей.
- Что тут удивительного, милая фрау? - пожал он плечами. - История имеет
обыкновение повторяться. Причем не всегда - как фарс...
Его собеседники угрюмо молчали.
Потом Эрнест сказал, не глядя на Адольфа:
- Одежду и все необходимое вам сейчас принесут. Поздравляю. И прощайте...
Не подавая руки бывшему подсудимому, он резко повернулся и вышел из камеры.
- Что это с ним? - удивился Адольф.
- А вы представьте себя на его месте! - запальчиво выкрикнул "обвинитель" - тот
самый энергичный молодой человек. - Ведь вся эта идея принадлежала Эрнесту. Он затратил
на вас столько времени, сил и денег!.. Да-да, и денег тоже! Пришлось идти на поклон к
спонсорам, власть имущим, выбивать, умолять, требовать!.. А теперь все это перечеркнуто
жирной чертой!.. И кстати, нашлись еще лицемеры, требующие отдать всех нас под суд!
- Но я-то здесь при чем? - изумился Адольф. - Вас же осудило большинство людей, на
которых я никак не мог повлиять!..
- Не людей! - возразил ему в лицо другой "обвинитель", с внешностью костлявого
старца. - Идиотов! И отпетых фашистов!..
Адольф грустно покачал головой.
- Интересно получается, - произнес он, не глядя на стоявших перед ним людей. - Ведь
это я должен был бы вас ненавидеть за то, что вы со мной вытворяли. А получается, что вы
возненавидели меня... За что? Что я вам сделал?

Никто из них не ответил ему на этот вопрос.
Они просто вышли, не попрощавшись.

---

Когда охранники вывели Адольфа из здания "тюрьмы", был поздний вечер.
Но на огромной площади перед зданием оказалось светло как днем. Площадь была
битком забита молодыми людьми крепкого телосложения с наголо бритыми головами.
Каждый из них держал в руке факел, как это было сто лет назад, во время берлинских
путчей. И повсюду - на флагах, транспарантах, рубашках собравшихся и даже на лицах
многих бритоголовых - была жирно намалевана хвостатая свастика.
Увидев Адольфа на крыльце здания, толпа исступленно взревела, а потом мгновенно
наступила напряженная тишина.
И в этой тишине кто-то из первых рядов выкрикнул:
- Хайль Гитлер!
И вся площадь трижды оглушительно и слаженно гаркнула: "Хайль!", ощетинившись,
как штыками, поднятыми косо в воздух правыми руками.
Взгляды собравшихся на площади были устремлены на Адольфа.
Они явно ждали его реакции. Адольф хотел сказать им, что они заблуждаются, что он
не тот, за кого они его принимают, что у него и в мыслях нет продолжать преступную
пропаганду идей своего оригинала.
Но рука его сама собой поднялась в небрежном приветствии, а губы сами растянулись в
снисходительной ухмылке.
Как тогда, на Кайзерплац, в сорок четвертом, когда он отправлял на фронт скопище
несмышленых, обманутых им подростков, одетых в военную форму.
На секунду Адольфу показалось, что его все-таки обманули и что он - не клон, а
настоящий Адольф Гитлер, которому удалось одержать победу над небытием.
"Что ж, - мысленно произнес он. - Ваш эксперимент продолжается, господа!"
Через неделю состоялись выборы в бундестаг.
Возрожденная национал-социалистическая партия Германии под председательством
некоего Флода Релтига одержала на них сенсационную победу.
На очереди были выборы в Европейский парламент.
Черт (нем.)
Непонятно (нем.)
Никогда (нем.)
Непонятно (нем.)
Владимир Ильин
Жизненно важный орган
"Владимир Ильин. Единственный выход: Авторский сборник": ЭКСМО; М.; 2003
ISBN 5-699-03908-2
Владимир ИЛЬИН
ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЙ ОРГАН

---

- Спасибо, доктор, - в который уже раз пробубнил мужчина, крепко сжав своей
пятерней руку Дейнина. - Вы даже не представляете, как мы вам благодарны!.. Правда,
Маша?
Женщина, уделявшая все внимание своей ноше в виде продолговатого свертка из
одеяльца, перехваченного синей лентой, обратила к мужчинам залитое слезами лицо и с
энтузиазмом закивала. Ей явно не хватало слов, чтобы выразить обуревавшие ее эмоции.
Дейнин осторожно высвободил затекшую кисть из стальной хватки собеседника и,
опустив руку в карман халата, где у него всегда лежал пропитанный дезинфекционной
жидкостью тампон, сказал:
- Ну что ж, граждане, не смею вас больше задерживать. Я не прощаюсь с вами,
поскольку в ближайшее время мы будем видеться раз в неделю... как договаривались...
- Коля! - с упреком сказала вдруг женщина и впилась в мужа взглядом гипнотизера. -
Ну ты что, забыл?..
Муж смутился.
- Да-да, - пробормотал он, возясь с замками своего объемистого "дипломата". -
Секундочку...
- Нет-нет, ничего не надо, - запротестовал Дейнин, догадавшись, какое ритуальное
действо затеял клиент. - Уберите, я сказал!..
Но из "дипломата" уже появилась на свет пузатая бутыль дымчатого стекла, которую
мужчина бережно, словно боясь разбить или раздавить своими лапищами, водрузил на стол
Дейнина, придавив разбросанные листы с формулами.
- Это вам от нас... - выдавил Николай. - Скромный презент, стало быть... Конечно,
это вовсе не то, чем вас следовало бы отблагодарить по-настоящему... Но, как говорится, за
неимением лучшего...
Дейнин развел руками:
- Спасибо, конечно, но вообще-то я не пью. Поэтому лучше заберите... Вам это больше
пригодится.

Мужчина растерянно оглянулся на жену, но та, бережно обхватив сверток обеими
руками, уже спешила к выходу.
- В знак благодарности... от всего сердца... вы же просто спасли нас, - бормотал
вконец растерявшийся мужчина, искательно заглядывая Дейнину в глаза. - Понимаете?
Дейнин вздохнул. Задумчиво покивал.
В конце концов, могло быть и хуже. Например, коробка конфет. Или дезодорант. Или
букет сногсшибательных, бесполезных роз...
Но не будешь же говорить этому охламону, что вместо того, чтобы тратить бешеные
деньги на литр коньяка, хоть этот коньяк и ценится в мире на вес золота, лучше было бы
выразить свою благодарность в денежной форме!.. И почему, интересно, люди относятся к
благодарности за услуги с лицемерной стыдливостью? Да ведь самый лучший подарок - это
деньги.
Особенно если скромный бюджет Центра трещит по швам...
В то же время напрямую требовать деньги с клиентов совесть не позволяет. А точнее -
разумная осторожность. Не хватало еще угодить за решетку за тривиальные взятки и
вымогательство, как какой-нибудь чиновник или начальник таможни.
А у самих клиентов почему-то ума не хватает допетрить, чем лучше всего благодарить.
Тем более - за то, что они обрели с его помощью. Не просто спасение их семейного
благополучия.
Сына.
Маленького человека.
Того, которого они потеряли год назад...
Когда счастливые посетители наконец покинули кабинет, Дейнин убрал коньяк в
нижнюю секцию огромного сейфа, где у него уже скопилась целая коллекция
разнокалиберных сосудов с наклейками, и подошел к окну.
Окно выходило на парадный подъезд Центра, и он видел, как мужчина и женщина со
свертком спустились по ступеням, как шли они по аллее парка до самых ворот (женщина то
и дело останавливалась и откидывала край одеяльца, чтобы посмотреть на личико младенца),
как останавливали такси (женщина со свертком опустилась на заднее сиденье, а мужчина -
рядом с водителем), как машина скрылась за углом...
Как ни странно, сейчас Дейнин почему-то не испытывал того удовлетворения, которое
охватывало его в первые годы.
Все правильно. Ведь теперь дарить людям детей стало его постоянной работой.
Кто-то печет хлеб, кто-то плавит сталь, а он, главный специалист Центра репродукции
жизненно важных органов, делает людей. И нечего хлопать в ладоши, дарить цветы и быть
на седьмом небе от счастья, потому как это довольно скучный и рутинный процесс. И,
кстати, опасный, потому что делает он это тайно.
Если вдуматься, он осмелился заменить бога, который почему-то много тысячелетий
смотрел сквозь пальцы на горе людей. Просто ему, рядовому медику, удалось решить одну
теоретическую задачку и воплотить это решение на практике.
М-да. Так стоит ли сетовать, что тебе не аплодируют и не забрасывают цветами?
Бог не нуждается в благодарности, дружище.
Ему достаточно сознавать, что он исполнил то, чего от него ждали смертные.
Это им, новоиспеченным родителям, более соответствовала бы праздничная атмосфера,
поскольку в их жизни свершилось великое событие.
И если бы то, чем ты занимаешься, было официально разрешено законом, акт вручения
ребенка в руки матери происходил бы совсем по-другому. Тогда ты надел бы не этот
заношенный и заляпанный пятнами физраствора халат, а безупречный черный костюм с
белоснежной сорочкой и ярким галстуком, и в момент, когда ребенка внесли бы в твой
кабинет, специально приглашенный оркестр грянул бы туш, и весь персонал Центра
выстроился бы шеренгой в коридоре, чтобы поздравить счастливых супругов с пополнением
семейства, а внизу, перед парадным подъездом, толпилась бы свора родственников и
знакомых, и когда эти Коля и Маша вышли бы с ребенком на ступеньки, вся эта толпа
заорала бы, кинулась им навстречу, захлопала пробками шампанского, а кто-то обязательно
суетился бы вокруг, снимая смеющиеся, очумелые от счастья лица крупным планом на
видеокамеру...
Такое зрелище ежедневно можно наблюдать у каждого роддома, а мы чем хуже? Да,
этого ребенка мы сделали. Но разве из-за этого его появление на свет не может считаться
великим событием?!. - Не сдержавшись, Дейнин скрипнул зубами.
Ладно, сказал он себе. Главное - чтобы все было хорошо и на этот раз. Пусть эта семья
живет счастливо и долго-долго...

---

В дверь кокетливо стукнули рассыпчатой дробью.
- Да-да, - громко отозвался Дейнин, запирая свой винный склад. Он уже знал, кто к
нему пожаловал. - Входите, Белла Аркадьевна...
Это действительно была Белла, Белка, как ее звали за глаза. В руке у нее был рулон
свежей компьютерной распечатки, так называемая простыня.
- Ну как прошла церемония вручения, Ярослав Владимирович? - осведомилась она,
подходя к столу и грациозно опираясь на его край холеной рукой.
Дейнин пожал плечами.
- Да нормально, - ответил он, стараясь придать своему голосу будничность. - Как
всегда.
- Все довольны, все смеются? - уточнила Белка, пытливо всматриваясь в лицо
Дейнина.

- Еще бы, - устало откликнулся Дейнин. - И не только смеются... Мамаша даже
прослезилась - от счастья, разумеется...
- Что ж, - задумчиво проронила Белла Аркадьевна. - Антре ну суа ди , на ее месте я
бы тоже плакала...
- В каком смысле?! - резко повернулся к своей собеседнице Дейнин.
- От радости, от радости, - замахала на него на-маникюренными коготками Белка. - А
вы что подумали, Ярослав Владимирович?
- Ничего. Ладно, что это вы мне принесли? - спросил Дейнин, чтобы избежать
психологических разборок в типично бабьем стиле. Хотя и сам знал, о чем идет речь в
распечатке.
- Это данные по побочникам, Ярослав Владимирович.
Белла Аркадьевна положила на стол рулон и судорожно извлекла из кармана халата
пачку "Винстона", пробормотав: "Если вы не возражаете, Ярослав Владимирович, я вас
немного отравлю".
Дейнин услужливо щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить, и приглашающим жестом
указал Белле Аркадьевне на кресло.
Потом уселся сам и пробежал глазами по длинной таблице, занимавшей всю ширь
простыни.
Не просмотрев и трети списка, он не удержался и заглянул сразу в конец.
Всего в списке было сто восемьдесят пять позиций.
Дейнин покачал головой:
- Да-а-а... многовато что-то на этот раз у нас с вами побочников, Белла Аркадьевна.
Вскинув точеную голову, Белка пустила струю дыма в потолок.
- Не то слово, Ярослав Владимирович, - согласилась она. - Ужасно много, ужасно!.. А
что сделаешь? Вы же знаете, этот случай был... ну, просто экстраординэр... Пришлось
повозиться с ДНК, чтобы хоть как-то нейтрализовать носители патологии на генном уровне.
С наследственными болезнями возни всегда больше, вы же знаете...
- Знаю, - покорно согласился Дейнин. - Но, по-моему, у нас еще такого количества
побочников не было. Ну пятьдесят, ну восемьдесят, ну сто, в конце концов, но чтобы сто
восемьдесят пять - такого я не припоминаю...
- Да-да, - грустно кивнула Белла Аркадьевна своей аккуратно уложенной гривой. -
Своеобразный рекорд, Ярослав Владимирович. Только вот в Книгу Гиннесса его никогда и
никто не занесет.
- И не надо, - быстро сказал Дейнин, возвращаясь к тому месту в списке, где он
остановился. - Дурной славы нам только не хватало!.. Знаете, Белла Аркадьевна, иногда я
просыпаюсь ночью в холодном поту от того, что мне приснилось, будто о подробностях
нашей с вами работы пронюхал какой-то шустрый писака и накатал статью в своей
газетенке...
- А пропо, Ярослав Владимирович, - усмехнулась Белка, осторожно стряхивая пепел в
хрустальную пепельницу, - вы не боитесь, что рано или поздно ваш сон может стать явью?
Все-таки среди наших клиентов всякие люди попадаются, несмотря на жесткий
предварительный отбор. И хотя не в их интересах трубить на каждом углу об истинном
происхождении ребенка, но вдруг на радостях когда-нибудь кто-то из них все-таки
проговорится... пусть неофициально, соседям или своим же родственникам, а те передадут
все это по цепочке... И что мы с вами тогда будем делать?
- А ничего, - спокойно ответил Дейнин. - Будем делать каменное лицо и на все
вопросы любопытных варвар ответствовать: "Комментариев не имеем!"... Ревизоров из
министерства споим до потери пульса и навешаем им лапшу на уши, тем более что опыт по
этой части у нас имеется, правда?.. Ну а уж если нас припрут к стенке серьезные дяди,
которые бдят за соблюдением законности, тогда... тогда будем сушить сухари...
- Сухари? - Белла Аркадьевна высоко подняла подведенные тушью брови. - Это еще
зачем?
- Это я так, - ухмыльнулся Дейнин. - Шучу, шучу...
Он потянулся и взял из мраморного письменного прибора, увенчанного фигуркой совы
(тоже подарок одного из клиентов), остро отточенный карандаш.
- Значит, так, - переходя на деловой тон, проговорил он. - Отделим, как писано в
Библии, зерна от плевел...
Он умолк и принялся ставить условные значки рядом с каждой позицией в списке.
Собственно, значков было всего два: двойная галочка, похожая на латинскую W, и
крестик в виде X.
Белла Аркадьевна потушила окурок и подалась вперед, завороженно следя за острием
карандаша. Она знала, что подразумевается под значками. Галочка означала - "пригоден в
качестве донора ЖВО". Ну а крестик... Слишком недвусмысленным был этот символ,
смахивающий на покосившийся могильный крест.
Как обычно, галочек против пунктов списка было гораздо больше, чем крестиков.
Бракованный материал стремились использовать максимально. Ведь даже из самой жуткой
мутации можно взять что-нибудь: почки, легкие, селезенку. В отходы шли только самые
безнадежные случаи. Таких бывало мало - но все-таки бывало...
Чтобы добраться до конца списка, Дейнину хватило несколько минут. Но возле сто
восемьдесят пятого номера его карандаш замер в воздухе, а потом изобразил размашистый
вопросительный знак на полях. Дейнин исподлобья глянул на замершую в ожидании
ординаторшу:
- И как вы это прокомментируете, Белла Аркадьевна?

- "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам", - чеканно
процитировала Белла.
Дейнин поморщился:
- Оставьте классиков в покое... Вы-то сами по этому поводу что думаете? По-вашему,
это возможно? Сколько часов он уже живет?
- Почти восемь, - ровным голосом сообщила Белла Аркадьевна.
- Без головного мозга?!.
- А что тут такого? - пожала худощавыми плечиками ординаторша. - Мозг, дорогой
Ярослав Владимирович, не такой уж жизненно важный орган, если вдуматься... Многие
люди вокруг нас прекрасно обходятся и без него. По крайней мере, если судить по их
поступкам...
Дейнин швырнул карандаш и бумажный рулон на стол и с нарочито выраженным
бессилием откинулся на спинку кресла.
- Нет, ну я все понимаю, - сказал он немного погодя. - Кого мы только с вами не
повидали, Белла Аркадьевна: и олигофренов, и всяких там буцефалов. То есть детей с
врожденными уродствами по части головного мозга. Но здесь-то - мозга вообще нет! - Он
снова схватил "простыню" и поднес ее к глазам. - Кстати, рта тоже нет, и глаз... Один
только нос на лице!.. Да по идее, этот монстр должен был давно скончаться в страшных
судорогах!
Белла Аркадьевна вздохнула.
- Это беспредметный разговор, Ярослав Владимирович, - строго заметила она. - Мне
понятно ваше удивление, но тем не менее ребенок до сих пор жив. Он дышит, питается...
- Питается? - воззрился на нее Дейнин. - Интересно, каким это образом?
- Физраствор в вену, - бесстрастно пояснила Белла Аркадьевна. - Вы же медик,
Ярослав Владимирович, что ж вы так удивляетесь?
Дейнин взял карандаш и повертел его в пальцах.
- Да, - проронил он после паузы. - Действительно: и чему я удивляюсь?
Он решительно зачеркнул знак вопроса и изобразил рядом со сто восемьдесят пятым
номером жирный крест.
- Вы так полагаете? - осведомилась Белла Аркадьевна.
Дейнин покосился на нее, словно заново изучая нос с горбинкой, красивые карие глаза
и стройный профиль грузинской княжны.
- Другого выхода нет, - утвердительно кивнул он. - Это создание - не человек, вы же
не будете отрицать очевидное? Растение, только из человеческой плоти, - вот что это
такое...
Белла Аркадьевна хотела что-то сказать, но потом передумала и молча встала.
- Нет, - сказала она. - Отрицать я не буду... Вы - главный, Ярослав Владимирович. А
значит, умнее всех нас. И самый дальновидный...
Она взяла рулон с пометками Дейнина, аккуратно скатала его трубочкой и, не
оглядываясь, с прямой спиной направилась к выходу.
- И вот что, Белла Аркадьевна, - сказал вслед ор-динаторше Дейнин, - пригласите ко
мне Шуру...
Белла Аркадьевна лишь на долю секунды замедлила свою чеканную поступь, но,
по-прежнему не проронив ни звука, вышла из кабинета.
А Дейнин подумал почему-то: "Интересно, как бы Белка отреагировала, если бы я
поручил ей сделать то, что обычно поручаю Шуре?"
Усмехнулся, увидев мысленно, как с Беллы Аркадьевны вмиг слетает вся ее напускная
вальяжность, заставляя округлиться рот и выпучить глаза: "Я?! Да вы что, Ярослав
Владимирович, с ума сошли?"...

---

Александра Зарубина, которую в Центре все звали не иначе как Шура, относилась к той
категории женщин, чьи фотографии обычно помещают в рекламах средств для сбрасывания
лишнего веса, чтобы показать, каким чудовищем была стройная красавица до применения
чудо-препарата. Сказать, что она толстая или слишком полная, все равно что назвать горб
верблюда шишкой. Применительно к Шуре выражение "в дверь не пройдет" не было
гиперболой. В одностворчатые двери Шура действительно старалась проходить боком - на
всякий случай. А турникеты метро были для нее и вовсе непреодолимой преградой, и от
греха подальше, дабы не застрять в них и тем самым не вывести их из строя (прецеденты уже
были), она предпочитала добираться до работы пешком. Тем более что жила она от Центра в
двадцати минутах ходьбы, правда, для Шурочки, с ее утиной походкой вперевалочку, это
время следовало умножить раза в три.
Проблема телесной массы преследовала Шуру всю ее сорокапятилетнюю жизнь. Еще в
школьном возрасте, устав от насмешек одноклассников, называвших Шуру не иначе как
Квадраткой, девочка возненавидела свое тело. Обращения к врачам не помогли ни тогда, ни
позже, когда вес Щуры достиг критической отметки. Специалисты вынесли суровый
вердикт: неправильный обмен веществ, вызванный каким-то изъяном в генах. Ни лекарства,
ни диеты, ни отчаянные попытки заниматься спортом результатов не давали.
Постепенно Шурочка смирилась с тем, что судьба одарила ее отталкивающей
внешностью, и перестала бороться с полнотой. Тем более что после тридцати лет вес ее
зафиксировался хотя и на предельно допустимой, но одной и той же отметке. С годами она
привыкла ко всему - и к презрительному шепоту за спиной: "Во, как разожралась баба!", и к
ошибочному представлению окружающих о том, что "на ней пахать можно", и к тому, что ей
не подходит ни фабричная одежда, ни обувь - все приходилось шить либо самой, либо в
ателье.

Она даже привыкла к тому, что ей не суждено выйти замуж (какой же ненормальный
женится на таком чудовище, которое, как говорят в народе, "закинет на тебя ногу и
раздавит"?!) и иметь детей. Она не могла жить, как все, по той простой причине, что всегда
была не такой, как другие женщины.
Она знала, что, когда настанет ее последний час, она проведет его так же, как провела
всю свою бесцветную, словно губы без помады, жизнь: в полном одиночестве. С самого
детства у Шуры не было близких подруг. Так уж сложилось. И так продолжалось до
сегодняшнего дня.
Тем не менее Шурочка не роптала и не проклинала судьбу. Обладая кротким и
независтливым нравом, она смиренно несла свой крест и не обманывала себя обычными
женскими мечтами и иллюзиями.
За долгие годы своего нескончаемого несчастья она научилась воспринимать мир без
оценочных эмоций. Главное осознать, что все окружающее и ты сама - такие же заранее
заданные величины, как движение пешехода из пункта А навстречу велосипедисту из пункта
Б из школьных учебников. Поэтому бессмысленно возмущаться тупостью, неправильностью
и несправедливостью жизненных задачек - их надо решать, вот и все...
Высшего и даже среднеспециального образования у Шуры не было. Сразу после школы
она пошла работать уборщицей в больницу, не зная еще, что так и будет всю жизнь мыть
полы вонючей смесью воды и лизола, выносить утки и чистить казенные унитазы. Она
работала в разных местах, но никогда не поднималась выше ставки санитарки. В Центре она
работала с момента его основания, причем на нескольких ставках сразу, чтобы обеспечить
себе минимальный прожиточный уровень.
Трудолюбием и тщательным исполнением своих нехитрых обязанностей она могла бы
заслужить уважение или хотя бы снисхождение со стороны коллектива сотрудников Центра.
Но Шуру в коллективе не любили и даже сторонились, как носителя смертоносного
вируса. На то была причина, которую никто никогда не высказал бы вслух. По этой же
причине аристократы презирают золотаря, вычищающего яму с отходами на территории
сияющей белоснежными колоннами усадьбы.
Помимо обязанностей уборщицы и санитарки Шура Зарубина выполняла в Центре еще
одну работу - хотя и необходимую, но такую, которая ни в какое сравнение не может идти с
работой того же золотаря, способного чуть ли не голыми руками вычерпывать зловонную
жижу. Впрочем, сама она относилась к этой работе совершенно спокойно, без дрожи в руках
и без слезных причитаний.
Это была не врожденная жестокость и не попытка хоть таким страшным образом
отомстить миру за свою несложившуюся жизнь. Это было нечто вроде осознанной
необходимости отрубить голову курице, чтобы накормить семью...
Когда Шурочке передали, что ее вызывает Ярослав Владимирович, она мыла полы в
коридоре первого этажа - уже третий раз задень. Именно здесь, в вестибюле, требовалось
прилагать особые усилия, чтобы поддерживать чистоту. На остальных этажах достаточно
было помыть пол два раза: в начале и в конце смены. А внизу мраморная плитка быстро
покрывалась пылью и грязью, которую несли в здание на своих подошвах посетители. И
если полениться и махнуть рукой на это нескончаемое загрязнение, то на следующий день
придется применять жесткую щетку и всевозможные чистящие средства, чтобы удалить
въевшуюся в мрамор грязь.
Зарубина сразу поняла, зачем она понадобилась Дейнину, но, не торопясь, домыла
вестибюль под неодобрительным взглядом пенсионера-вахтера, собрала свои нехитрые
уборочные принадлежности, отнесла их в специальный чуланчик в конце коридора второго
этажа и лишь потом, переваливаясь с боку на бок, поплыла к лифту.
Кабинет Дейнина располагался на четвертом этаже, где вечно кипела суета. Носились
туда-сюда с какими-то бумагами вертлявые девчонки из делопроизводства. Проплывали
неспешно, как матроны, степенные медсестры. Цокали каблучками-шпильками
высокомерные врачихи. А в закутке возле лестницы черного хода стоял дым коромыслом -
там было излюбленное место для перекуров научных сотрудников.
Шура шла по коридору сквозь косые, равнодушные и откровенно ненавидящие взгляды
и чувствовала себя особенно огромной и неуклюжей. Иногда ей приходилось даже сходить с
ковровой дорожки, чтобы пропустить группки людей, шедших ей навстречу, - при этом она
бормотала скороговоркой: "Здрасьте", но, как правило, ее не замечали...
Когда впереди наконец показалась обитая черной кожей дверь с золоченой табличкой
"Главный специалист Дейнин Ярослав Владимирович", Шура вздохнула с невольным
облегчением и зачем-то постучала прямо в глушившую все звуки обивку.
Потом осторожно, словно боясь сорвать дверь с петель, приоткрыла ее настолько,
чтобы в образовавшуюся щель пролезла голова, и заглянула внутрь:
- Вы меня вызывали, Ярослав Владимирович?
Дейнин работал за компьютером.
- Да-да, входите, Шурочка, - рассеянно отозвался он, продолжая бойко щелкать
клавишами и сосредоточенно вглядываясь в озаренный неестественным, каким-то
потусторонним светом экран.

Чтобы последовать его приглашению, Шуре пришлось распахнуть дверь до отказа.
Дейнин наконец оторвался от компьютера и развернулся к Шуре всем корпусом.
- Присаживайтесь, - торопливо предложил он, указывая на стулья за небольшим
столиком, приставленным торцом к его рабочему столу.
Но Шура отрицательно помотала головой и переступила с ноги на ногу. Как всегда, в
кабинетах людей, занимающих значительные должности, она чувствовала себя не в своей
тарелке. В руках всегда чего-то не хватало. Например, швабры: на ее палку можно было бы
так удобно опереться, но кто ж заходит к начальнику со шваброй?..
- Послушайте, Шура, - начал Дейнин, избегая встречаться взглядом с Зарубиной. Он
даже снял очки в золоченой оправе и принялся с преувеличенным старанием изучать их со
всех сторон. - У меня к вам опять есть дело, которое, конечно, не по вашему профилю... Но
я уверен, что вы и на этот раз с ним справитесь... Ведь справитесь, Шурочка? Выручите нас,
гнилых интеллигентов, а?
Шура молчала, время от времени привычно переминаясь с ноги на ногу: с таким весом
долго не простоишь без движений.
Как всегда в подобных случаях, слова у нее куда-то пропадали. Смущение такого
умного человека вызвало у нее замешательство.
- Да вы не беспокойтесь, - продолжал тем временем Дейнин, переставая терзать свои
очки и близоруко вглядываясь в лицо Шурочке, - насчет оплаты я распоряжусь, чтобы вам
оформили... сдельно-премиальные... Ну, что скажете?
Шура невпопад кивнула и сипло осведомилась:
- А сколько... скольких... надо?
Уже произнеся эти слова, она внутренне обругала себя: "Да какая тебе разница,
дуреха?! Можно подумать, что ты откажешься, даже если их будет целая сотня!"...
Дейнин нацепил очки на нос, сразу став отчужденно-официальным, и поднялся из-за
стола.
- Восемь, - сказал он, отпирая огромный, четы-рехсекционный сейф, стоявший в углу
кабинета. - На этот раз их восемь... Что, много?
- Да нет, - выдавила Шура, чувствуя, как пылают у нее щеки. - Нормально...
Дейнин мельком покосился на нее, продолжая копаться в недрах сейфа. Вид у него при
этом был такой, словно он хотел что-то сказать, но передумал.
- Вот, держите, - сказал он, подавая Шуре прямоугольную пластиковую коробочку
мерзко-коричневого оттенка. - Я там уже все подготовил... в смысле, зарядил... Ровно
восемь доз...
И когда она, нелепо прижимая коробку к груди, двинулась, колыхая мощными
бедрами, к двери, произнес ей вслед с натужно-шутливой интонацией:
- Только смотрите не промахнитесь...
Шурочка вздрогнула, хотела что-нибудь ответить, но перед ней уже оказалась дверь, и
она молча принялась протискиваться в нее, стараясь не выронить коробку.
Шурочке не повезло. По отделению патологии, которое сотрудники Центра с черным
юмором окрестили "салоном красоты", сегодня дежурила Ольга Николаевна, женщина
откровенная и прямая.
- Что, Зарубина, опять тебя прислали? - угрюмо осведомилась она, когда Шура
появилась в поле ее зрения.
- Ага, - кивнула Шура. - Ярослав Владимирович попросил...
- "Попросил", - с отвращением передразнила ее Ольга Николаевна, тряхнув
крашеными кудряшками. - А у самой-то у тебя голова есть на плечах или нет?.. Ты ж у нас
вроде бы уборщицей числишься, а не палачом. Разве нет?
- Я работаю санитаркой, - тихо отозвалась Шура, - а уборщицей только подрабатываю.
- Вижу я, кем ты подрабатываешь, - смерила ее с головы до ног презрительным
взглядом дежурная. - Вот скажи мне честно, Зарубина, а потом что ты будешь делать?
- Когда потом? - не поняла собеседницу Шурочка.
- Ну, через пару часиков... Когда сделаешь у нас свое дело, - пояснила Ольга
Николаевна, поджав губы.
- Как это - что? - пожала плечами Шура. - Домой пойду. У меня как раз смена
закончится.
- А дома что будешь делать? - не отставала дежурная. - Стирать, гладить, суп варить?
А потом его есть, да?
- Да что вы от меня хотите, Ольга Николаевна?! - взмолилась Шурочка, не понимая, к
чему клонит дежурная. - Вам-то какое дело до меня?
- Мне-то? - задумчиво проговорила Ольга Николаевна. - Ты права: мне, пожалуй,
никакого... А вот Господу Богу, похоже, ты успела за свою глупую жизнь здорово насолить!
- Я не верующая! - отрезала Шура. - И вообще, дайте мне ключ, Ольга Николаевна,
некогда мне с вами разговаривать...
- Эх ты! - фыркнула дежурная. - А еще женщина... На, подавись!
Она швырнула на барьерчик ключ с биркой.
"Да за что вы меня так ненавидите?!" - хотела сказать Шура, но обида так сдавила
горло, что, не сумев вьщавить ни звука, она схватила ключ и устремилась в глубь мрачного
извилистого коридора.
Руки ее все еще тряслись, когда она открывала дверь без таблички, расположенную в
глухом закутке коридора. Наконец ключ с щелчком повернулся в замке, и Шура шагнула
через порог в знакомое помещение.
Щелкнула выключателем, и комната мгновенно залилась дневным светом.
Это было просторное помещение без окон. Все здесь было бетонным: и стены, и пол, и
потолок. С этим мрачным интерьером, напоминающим морг, совершенно не гармонировали
узкие продолговатые ящики со стеклянными выпуклыми крышками, стоявшие в ряд вдоль
стены. От ящиков тянулись пучки проводов и шлангов к распределительному коллектору.

Посередине комнаты находилось возвышение пульта с множеством кнопок и
различных приборов.
На боку каждого ящика имелись крупные цифры, и Шура, как всегда, начала с того, что
сверила их с номерами, написанными рукой Ярослава Владимировича на бумажке.
Все сходилось. Ящиков было восемь. И номера совпадали.
Положив коробку на панель пульта, Шура открыла ее и достала безыгольчатый
инъектор. Внешне он ничем не отличался от пистолета, разве что большими размерами да
меньшим диаметром ствола. Его никелированная рукоятка приятно холодила разгоряченную
ладонь, и Шура сразу успокоилась.
Пусть про нее говорят что угодно, но она-то знает, что, кроме нее, никто в Центре не
возьмется делать такую работу. Странно вообще-то: вроде бы все, кто здесь служит, должны
были привыкнуть к тому, что это - единственная возможность исправить ошибку,
допущенную природой, но почему-то поручали эту работу именно ей. А при этом еще и
умудрялись ее ненавидеть. За что, спрашивается?! Разве она виновата, что из инкубационных
камер вместо нормальных детей порой извлекают уродов, не имеющих права на. жизнь? И
разве она решала, имеют они это право или нет?
Она только исполняет распоряжения начальства, вот и все. И нечего ее за это винить.
Тем более что это - совсем не трудно.
Надо только открывать по очереди крышки контейнеров, совать внутрь ствол
инъектора и нажимать на курок. При этом можно даже не смотреть, кто там и насколько он
страшен. Это потом, когда уже дело будет сделано и надо будет упаковывать неподвижные
мертвые тельца в большие, непроницаемо черные пластиковые пакеты на "молнии", - вот
тогда придется увидеть, от каких чудовищ ты только что избавила человечество.
А значит, даже такая неудачница, как ты, может быть полезной людям...
Бессознательно повинуясь магии цифр, Шура начала с контейнера под самым
маленьким номером.
Существо, которое там лежало, судорожно дергалось. Оно не плакало. Побочники
вообще плачут редко. Чаще всего они орут нечеловеческим голосом. Если, конечно, у них
все в порядке с легкими и ртом. Бывает и так, что каких-то органов у них не хватает, а
бывает, что появляются такие органы, которых никогда не может, не должно быть у
человека.
Кого только Шура не перевидала за время своих визитов в эту комнату!
Четырехруких и безногих, с огромной, как глобус, головой и со сплющенным черепом.
С жабрами и со свиной щетиной. Багрово-синих и изжелта-зеленых. С прозрачной, словно у
ящериц, кожей, сквозь которую можно отчетливо различить все внутренности, и с
когтистыми, птичьими лапками вместо рук...
Сейчас экземпляры, которые предстояло усыпить (так Шура про себя именовала то, что
ей поручал Дейнин), были не лучше.
Но она уже привыкла ко всему.
Единственное, что ее интересовало, - побыстрее закончить работу.
И она механически двигалась от контейнера к контейнеру, заученно выполняя простые
движения и думая о своем.
Кнопка открывания крышки - курок. Кнопка - курок. Курок... И опять - курок...
Самые простые движения указательных пальцев.
Иногда рука ее пачкалась в какой-то скользкой, отвратительно пахнущей слизи, но она
лишь сжимала зубы и терпела: ничего, вот закончу - и отмоюсь с мылом.
Двигаясь словно автомат, она безостановочно "усыпила" семерых, так что оставался
всего один. Последний. Контейнер с номером сто восемьдесят пять.
Шура проделала обычные манипуляции (кнопка - пауза - крышка открывается - ствол
инъектора направить внутрь), но вдруг застыла, как парализованная.
Потом медленно-медленно повернула голову, чтобы глянуть на то, что лежало внутри
контейнера.
Ребенок, который там лежал, не шевелился. Он был бы похож на обычного,
нормального новорожденного, если бы у него была нормальная голова. Но у этого головы
почти не было. Во всяком случае, в привычном значении этого слова. Был только какой-то
нарост, напоминающий набалдашник шеи, на котором не было ни рта, ни глаз, ни ушей.
Только чуть заметные две дырочки ноздрей виднелись на плоском, синеватом в свете
ртутных ламп лице.
Преодолевая себя, Шура подняла руку с инъектором и вновь замерла.
А потом инъектор глухо звякнул о бетон пола.

---

После ухода Шуры Дейнину удалось сделать многое. Посетителей сегодня почему-то
больше не наблюдалось, хотя была среда, приемный день. И телефон звонил не так уж часто,
так что оставалось время сосредоточиться на работе.
Прежде всего он закончил начатую еще в прошлом месяце статью для
"Репродуктивной генетики", потом на три четверти написал следующую, на этот раз для
"Проблем прикладной медицины", а напоследок всласть поковырялся в своей будущей
докторской диссертации.
К действительности его вернул дребезжащий звонок внутреннего телефона.
Ярослав Владимирович взглянул на часы.
Для вечернего визита в инкубационную рановато.
Может, это Белке, то есть Белле Аркадьевне, вздумалось от скуки потрепаться с ним о
том о сем?

Но это была не Белла. Голос в трубке оказался мужским и принадлежал он
заведующему патологоанато-мического отделения Юрию Кемарскому - "главному по
мертвецам", как его называли в Центре.
- Ярослав, привет, - обиженным голосом протянул "главный по мертвецам". - Одно из
двух: или я слишком много пью, или ты... Иначе я ничего не понимаю!
- Ну, вообще-то мы с тобой действительно много пьем, Юра, - осторожно начал
Дейнин. С заведующим ПАО он мог себе позволить мужское панибратство, которое было бы
непростительной ошибкой по отношению к коллегам женского пола. - Правда, этот процесс
почему-то носит слишком индивидуальный характер. Может, ты таким способом намекаешь
на то, что пора бы встретиться и вместе, сплоченными усилиями раздавить зеленого змия?
- Да это всегда пожалуйста, - великодушно ответствовал Кемарский. - Только я тебе
не по этому поводу звоню...
Судя по его голосу, он действительно был чем-то расстроен.
- Ну, я слушаю тебя, - сказал Дейнин, беря карандаш и начиная рассеянно чертить
загогулины на первом попавшемся под руку листе бумаги. - Какие проблемы? Может, кто-то
из твоих подопечных ожил и сбежал?
- Вот именно! - огрызнулся Кемарский, сопя в трубку. - Только не мой подопечный, а
твой, понятно?!
- Что ты имеешь в виду? - насторожился Дейнин. Он слишком хорошо знал "главного
по мертвецам", чтобы не уяснить, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
Кемарский мученически вздохнул: мол, тяжело, когда до собеседника доходит как до
жирафа.
- Ты мне сколько трупов сегодня собирался передать? - деловым тоном спросил он.
- Восемь, - растерянно произнес Дейнин. - Тебе что, Белла не давала мой список?
- Давала, давала! - сказал, словно отмахнулся, Кемарский. - Но это в теории, друг мой
Ярослав... А по факту их оказалось семь! У вас там что, нелады с арифметикой? Или вы в
последний момент решили одного помиловать? Короче, разбирайся сам, но полчаса назад
Зарубина сдала мне только семерых!
- Как - семерых? - тупо удивился Дейнин. - Подожди-ка, подожди... Ты можешь
продиктовать мне номера тех, которых она тебе принесла?
Он перехватил поудобнее карандаш и принялся писать в столбик под диктовку
собеседника.
Потом глянул в сводную таблицу.
Действительно, номеров в списке было семь, а не восемь, и среди них не хватало сто
восемьдесят пятого.
- Ты можешь мне хоть что-то объяснить, Слава? - устало поинтересовался Кемарский.
Дейнин с досадой швырнул карандаш на стол.
- Завтра, Юра, - пообещал он в трубку. - Сейчас разберусь, а завтра перед тобой
отчитаюсь.
И с досадой бросил трубку.
Посидел, барабаня пальцами по столу и уставившись в окно, за которым начинало
смеркаться.
Потом поднялся, подошел к сейфу и достал из него коробку с инъектором, которую ему
около часа назад вернула Шура. Повертел в руках аппарат, потом осторожно разрядил его.
Дозатор был пуст.
Дейнин пожал плечами, убрал инъектор обратно в сейф и сделал несколько звонков
подряд.
Телефон в каморке Зарубиной не отвечал. Сестра-хозяйка ее тоже не видела.
Дежурный охранник бодро отрапортовал, что Зарубина вышла из Центра примерно
сорок минут назад.
- У нее было что-нибудь в руках? - перебил его Дейнин.
- То есть? - тупо переспросил вахтер.
- Ну, сумка, пакет, сверток... что-нибудь в этом роде! - позволил себе повысить голос
Дейнин.
- Да-да, сумка была, - торопливо доложил дежурный. - Черная такая, большая, из
искусственной кожи... Да она с ней каждый день ходит... И что она только в ней таскает?
Кирпичи, что ли?
Дейнин закусил губу.
- Such a bitch! - с чувством провозгласил он.
- Простите, Ярослав Владимирович? - вежливо осведомился вахтер.
- Это я не вам, Петр Ильич, - преувеличенно ласковым голосом сообщил Дейнин и
брякнул трубку на рычаг.

---

Шура жила в старом пятиэтажном доме. Эти развалины собирались снести еще лет
двадцать назад, но у градоначальства не то иссяк реформаторский пыл, не то просто
закончились деньги, отведенные на социальные нужды. Как бы там ни было, ветхие
памятники старины, отнюдь не охраняемые государством, продолжали скученно ютиться в
недрах кварталов для бедноты.
Поднимаясь по лестнице, смахивавшей на тренировочную полосу препятствий для
пожарников или спецназовцев (чего стоили хотя бы шаткие перила, державшиеся на
одном-двух прутьях!), Дейнин думал, что он скажет Шуре, когда она откроет ему дверь.
Однако на его звонок никто не ответил.
Дейнин приник ухом к двери. В квартире царила какая-то странная, ватная тишина.

"Все ясно, - сделал вывод Дейнин. - Эта дуреха даже не подумала о том, что ребенок
долго не проживет. А теперь, наверное, прикидывает, как избавиться от его трупика так,
чтобы не привлечь к себе внимания. Клон клоном, а хлопот потом не оберешься. Так что
теперь она вряд ли откроет кому-нибудь. Будет думать, что это милиция.
Забаррикадировалась и сидит тише воды, ниже травы... Черт, что же делать, а? Я ведь не
могу, в самом деле, обратиться к официальным инстанциям! А ломать дверь тоже не будешь
- хотя ребята внизу томятся, им только намекни - с петель дверь снесут, стену головой
проломят. Силы-то у них есть - хоть отбавляй, не случайно их посылают эвакуировать
самых буйных головорезов..."
Он еще раз нажал на кнопку звонка и повернулся, собираясь уходить.
Но замок за его спиной щелкнул, и дверь со скрипом отворилась.
Шура была в домашнем ситцевом платье, которое еще больше подчеркивало ее
нездоровую полноту. Лицо у нее было каменным, и Дейнин понял, что она знает, зачем он
пришел.
Здесь, в скудной домашней обстановке, она казалась еще более жалкой, чем в Центре, и
он смотрел на нее, утратив дар речи, и сердце его сжималось все больнее с каждым мигом.
- Это я, Шурочка, - каким-то отвратительно заискивающим голосом наконец выдавил
Дейнин. - Я хотел бы с тобой поговорить. Но только не здесь...
На секунду ему показалось, что сейчас, не произнеся ни звука, она захлопнет перед его
носом обшарпанную дверь и больше не откроет, но Шура отвела в сторону взгляд и хрипло
проговорила:
- Заходите, Ярослав Владимирович.
Оказавшись в полутемной прихожей, наполненной запахом заношенной обуви и еле
освещаемой пыльной лампочкой, Дейнин нарочито бодро осведомился:
- Ну-с, куда можно пройти?
Шура на миг замялась, но потом махнула рукой куда-то в глубь коридора:
- Туда. Там - кухня.
- Та-ак, понятно, - протянул Дейнин, двигаясь в указанном направлении. - Там -
кухня, тут - санузел... конечно же совмещенный... Там - комната... А вот еще одна
комната...
- Соседки, - тихо сказала ему в спину Шура. - Только ее сейчас нет, она уже много лет
здесь не живет...
- Я-асно, - протянул Дейнин, входя в тесную кухоньку. - Значит, одна здесь
хозяйничаешь?
Шура шмыгнула носом и кивнула.
- Или теперь уже не одна? - грозно вопросил Дейнин, резко разворачиваясь, чтобы в
упор уставиться на хозяйку дома. - Где он? В комнате?
- Вы о ком, Ярослав Владимирович? - пролепетала Шура, покрываясь багровыми
пятнами.
- Ты знаешь, о ком, - прищурился Дейнин. - Знаешь, не за тем я пришел, чтобы мы с
тобой играли в прятки... Давай-ка сядем и обсудим все как следует...
Не ожидая приглашения, он опустился на колченогий табурет.
Шура гороподобно возвышалась над ним, опустив глаза и теребя подол платья, словно
заранее признавая свою вину.
"Что это я? - вдруг подумал Дейнин. - Ворвался, как какой-нибудь головорез из
полицейского боевика... Приемчики какие-то дешевые использую. Не хватало еще
пообещать ей, что правосудие учтет ее чистосердечное признание. Ты же врач, ученый, так
неужели ты не можешь найти другие слова, чтобы поговорить с ней по-человечески? Или
все, что тебя интересует, - это чтобы она вернула тебе ребенка?"
- Прошу тебя, Шура, присядь, - резко сменив тон, проговорил он. - Ничего, что я буду
называть тебя на "ты"?
Она невпопад кивнула и осторожно присела на край массивного стула, видимо,
специально рассчитанного на ее вес.
- Шура, дорогая, - начал Дейнин и тут же мысленно поморщился: так фальшиво
прозвучало это ласковое обращение. - Я знаю, что сегодня ты не до конца выполнила то, что
обычно выполняла без тени сомнения. Я знаю, что сто восемьдесят пятый номер сейчас
находится здесь. И я, в принципе, догадываюсь, почему ты попыталась его спасти. Ты уж
прости меня, дурака, но, видно, в последнее время я чересчур часто использовал тебя для
этой грязной работы... Но одно мне непонятно: зачем он тебе, этот уродец? - Губы Шуры
дрогнули, словно ее ударили по лицу, но Дейнин безжалостно продолжал: - Он ведь
нежизнеспособен, Шурочка, и ты сама должна это понимать. Все-таки не первый год
работаешь у нас, должна была всякого навидаться...
- Он живой, - вдруг возразила Зарубина. - Он дышит, Ярослав Владимирович!..
- Возможно, - согласился Дейнин. - Возможно, он не задохнулся в твоей сумке, пока
ты несла его по городу. Возможно, он еще дышит и здесь, где в воздухе полно мельчайших
частиц пыли и смертоносных бактерий, хотя, насколько я знаю, легкие у него атрофированы
настолько, что без кислородной подушки он долго не протянет... Но для того чтобы жить,
мало только дышать, Шурочка! Любой живой организм, а особенно новорожденный, должен
питаться! Причем не воздухом и не физиологическим раствором, вливаемым через трубочку
в вену, а молоком, нормальным материнским молоком! Позволь узнать, как ты собираешься
кормить его?.. Как?
Шура молчала, неотрывно разглядывая столешницу.

-А поэтому, если этот... если это существо не умерло до сих пор, оно умрет через пару
часов... этой ночью!., завтра! - Дейнин нацелил указательный палец на свою собеседницу: -
И ты не спасешь, не сможешь спасти его от гибели!..
- Разве это важно? - вдруг тихо спросила Шурочка, впервые поднимая голову, чтобы
взглянуть Дейни-ну в глаза. - Зато я буду знать, что я попыталась спасти его, Ярослав
Владимирович...
И не то от этого прямого взгляда, не то от абсурдности приведенного Шурой аргумента
Дейнин растерялся.
- То есть как? - пробормотал он.
- Ну, как? - повторила эхом Зарубина. - Вот взять, к примеру, вас, врачей... Разве вы
откажетесь помочь больному, даже если будете наверняка знать, что он скоро умрет? Разве
вы не будете колоть ему дорогие лекарства и держать в больнице, если остается хоть
малюсенькая возможность того, что он поправится?
- Погоди, Шура, - сердито перебил ее Дейнин. - При чем здесь какой-то больной?.. Не
надо никаких аналогий и сравнений! Потому что все эти рассуждения хороши, когда мы
говорим о че-ло-ве-ке! А то, что ты тайком утащила из Центра, нельзя считать человеком!
Это было бы грубейшей ошибкой, Шура, поверь мне!..
- Почему? - кротко спросила женщина, вновь отводя глаза в сторону, и Дейнин на
секунду замешкался с ответом, пытаясь сообразить, к чему относится ее вопрос - к
человечности клона или к той причине, по которой она обязана ему верить.
Не выдержав, он вскочил с неудобного табурета и принялся по давней
преподавательской привычке расхаживать взад-вперед по тесной кухне.
Потом резко остановился и выпалил, нависнув над Шурой:
- А по-твоему, это - человек?! Без головного мозга, без важнейших органов восприятия
- это человек? А если бы ты знала, какой хаос у него царит в брюшной полости! Там
практически все находится не на своем месте!.. Это не человек, Шурочка, это малый
анатомический набор, извини меня за такое определение!..
- Вы не правы, Ярослав Владимирович, - бесцветным голосом произнесла Зарубина, не
поднимая головы. - Оно... он - тоже человек...
Дейнин открыл было рот, чтобы высказать этой бочкообразной особе, возомнившей
себя на склоне лет святой праведницей, все, что он о ней думает, но вовремя спохватился.
Неужели он, кандидат наук, доцент и просто высококлассный специалист в области
репродукции человека, научные труды которого известны не только в России, но и во всем
мире - по крайней мере, ученом, - не сумеет убедить в своей правоте полуграмотную бабу,
ни черта не смыслящую в биологии и генетике?!..
Поэтому он заставил себя настроиться на безэмоциональный, чисто логический спор,
какой не раз приходилось вести с оппонентами в тех ученых советах, где он состоял.
Он даже вернулся на свое место за столом напротив Шуры.
"Лучше бы чаем угостила, чем нести всякий вздор, - машинально подумал он. - А то
сует свой нос куда не следует!"
- Что ж, Александра... э-э... Ивановна, - начал он. - Тогда давайте внимательно
рассмотрим суть проблемы, которая перед нами возникла.
- Я не Ивановна, - поправила его Шура. - Александровна я по батюшке...
- Хорошо, хорошо, - отмахнулся Дейнин. - Значит, вы, Сан Санна, изволите
утверждать, что клон номер сто восемьдесят пять - человек. И на чем же, позвольте
поинтересоваться, основывается ваше убеждение - или заблуждение?
- Ну, так... это... он - живой!
- Допустим, - не давал ей опомниться Ярослав. - Но разве живут только люди? Собаки,
кошки, птицы, тараканы тоже живут... По-вашему, значит, и они - люди?
Внутренне он уже тихо торжествовал, предвидя победное завершение той логической
цепочки умозаключений, которую он плел для своего оппонента в юбке... то есть в платье.
- Не-ет, - неуверенно протянула Шурочка. - Это - животные...
- Совершенно верно. Так почему же он в отличие от них - человек?
Шура закусила полную губу.
- Он плачет, - произнесла она наконец с таким надрывом, что Дейнин вновь
оторопел. - А птицы и звери плакать не умеют!
"Что за чушь?!" - хотел сказать Дейнин, мгновенно забыв о необходимости быть
беспристрастным, но сказал другое:
- Интересно, как это он может плакать, если у него нет ни рта, ни гортани, ни глаз?!
- Может! - категорически заявила Шура.
- Хм... Ну что ж, предположим, что он обладает врожденной способностью к
чревовещанию. Но тут вы противоречите самой себе, Шурочка. Из всех ста восьмидесяти
пяти побочников, которые появились на свет в этой партии, плакало три четверти. Даже из
тех семи, которых вы... усыпили сегодня, были такие, которые орали не переставая. Но вы
почему-то выбрали именно этого, безголового... Он что - один среди них был человеком?
- Да, - упрямо подтвердила Зарубина. - Он один... Потому что он именно плакал,
понимаете? А другие... Они, как вы сказали, просто орали, вот и все. А этот плакал так, что
сразу можно было понять: он все-все чувствует и все понимает, не хуже нас с вами...

Дейнин страдальчески вздохнул.
М-да, похоже, все его попытки пробить брешь в стене невежества обречены на провал.
Бесполезно с ней спорить, с этой толстухой. Видимо, она действительно сбрендила. А
что? Причин для этого у нее в избытке. Разумеется, трудное детство, жуткая
закомплексованность из-за внешнего вида... Ну и, конечно, неудавшаяся личная жизнь,
вечное одиночество, отсутствие родных и друзей, а теперь еще и неудержимо
надвигающийся климакс...
Видно, в детстве в куклы как следует не наигралась, вот теперь гипертрофированный
материнский инстинкт и попер из нее... Лучше бы она собаку себе завела. Или кошку.
А она решила завести себе мутанта. Этакого маленького безмозглого монстрика.
Интересно, неужели она верит что сможет вырастить его?! Что он, подрастая, будет учиться
ходить, говорить, потом пойдет в детский сад, в школу? Что будет называть ее мамой и
обнимать ее и целовать? Видимо, верит. Она же не знает, что человек без мозга - это
просто-напросто кусок мяса. Который может только... Впрочем, ничего он не может и даже
жить по-настоящему не может. Все эти разговоры о душе, о якобы человеческом плаче -
бредни, сказки для взрослых. Она верует в это так, как люди веруют в бога: исступленно, не
вдумываясь в парадоксы, связанные с объектом их поклонения.
Кстати, если она утверждает, что побочник плачет, то почему в квартире так тихо? Я
здесь уже почти час, а из комнаты, где она его наверняка спрятала, не донеслось ни звука. А
может, на самом деле он уже давно мертв, а она тут вешает мне лапшу на уши?!. В принципе,
это был бы неплохой выход из ситуации. Наглядно продемонстрировать этой фоме
неверующей, а точнее, слишком верующей, что проблема сама собой разрешилась, потом
быстренько забрать трупик и откланяться...
- А вы... - по инерции начал Дейнин, но тут же вспомнил, что имеет право называть
Шурочку на "ты". - А ты уверена, что ребенок... что с ним все в порядке?
Он специально употребил столь неподходящее к клону-побочнику слово "ребенок",
чтобы расположить к себе свою собеседницу. Каноны психиатрии гласят, что не следует
перечить сумасшедшим.
Шура наклонила голову к плечу, словно прислушиваясь.
- Да, - недоуменно пожала плечами она. - Он сейчас спит, Ярослав Владимирович.
- А можно взглянуть на него? Нет-нет, я абсолютно ничего ему не сделаю, я и пальцем
его не трону, - поспешно добавил Ярослав. - Хотя как врач я мог бы предложить свои
услуги, если ему требуется срочная помощь.
Но Шура решительно покачала головой:
- Не надо, Ярослав Владимирович. Я сама управлюсь, если что...
"Вот упрямая баба, - с досадой подумал Дейнин. - Ребята мои внизу уже заждались,
наверное, а я тут развожу с ней философские беседы о сущности человека. Но уйти отсюда с
пустыми руками я просто не имею права".
Не дай бог пронюхает кто-нибудь из соседей, а там пойдут по всему городу слухи. И
плакали тогда горючими слезами все наши многолетние усилия. На сенсацию клюнет пресса,
нагрянет инспекция из столицы, и закроют тогда наш Центр. Или вообще запретят
клонирование - не только человека в целом, но и отдельных органов. Помнится, частичное
воспроизводство органов для пересадки, под маркой которого и существует наше заведение,
и то разрешили со скрипом, а если узнают, что мы нарушили запрет, тогда крышка всему. И
прогрессу в целом, и чаяниям отдельных людей, которым наплевать, какой ценой мы
воспроизводим их погибших и умерших детей. Которым главное - чтобы их ребенок был
жив...
Ну и что же мне делать?
В принципе, остается один-единственный выход.
Прости, Шура, но иначе поступить я не могу...
- Ну что же, - сказал Дейнин, нацепив на лицо маску сочувственного сожаления. - Раз
не хочешь, Шурочка, прислушиваться к моим доводам - дело твое. Я тебя предупредил, а ты
поступай как знаешь... Но если честно, то мне жаль тебя. Да-да, тебя, а не его!.. Ладно, мне
пора.
Он поднялся из-за стола, держа руки в карманах куртки-ветровки, и шагнул за спину
Шуры к окну. Снаружи было уже темно. "Это хорошо, - подумал Дейнин. Меньше будет
ненужных свидетелей..."
Шура оперлась руками о стол, собираясь встать, но он не дал ей этого сделать. Он не
хотел, чтобы она падала из положения стоя: предвидел, что ему ее не удержать.
Инъектор еле слышно свистнул, испуская острую, толщиной с волосок, струйку
бледно-зеленой жидкости, и Шура грузно осела на стуле. Рот ее открылся, судорожно хватая
воздух, а потом снотворное подействовало, и она обмякла бесформенной грудой,
уткнувшись лицом в стол.
Дейнин проверил у нее на всякий случай пульс - все было в порядке.
Потом достал из кармана мобильник.
- Ребята, поднимайтесь, - сказал он, когда ему ответил хриплый, словно после сна,
голос. - И не забудьте захватить с собой упаковочный мешок. Желательно с герметичной
застежкой...
Потом Дейнин зачем-то оглянулся на спавшую, словно опасаясь, что она может
проснуться.

Достал из внутреннего кармана обойму с ампулами цианида и перезарядил инъектор.
Держа его, как пистолет, проследовал в коридор и открыл дверь комнаты.
Клон номер сто восемьдесят пять действительно был там. За неимением детской
кроватки Шура расположила его в большом кресле, соорудив там нечто вроде птичьего
гнезда с пологом.
Клон в самом деле все еще был жив. Он не шевелился, и трудно было определить, спит
он или нет, но когда Дейнин поднес руку к страшноватому личику, то ощутил легкое
движение воздуха перед носовыми отверстиями.
Живучесть мутанта была поразительной, и при других обстоятельствах Дейнин,
возможно, передумал бы, прежде чем обрывать его жизнь. Это существо могло бы стать
интересным объектом для научного исследования. Но в данной ситуации рисковать не
стоило.
Ребенка следовало усыпить, чтобы не подвергать Центр ненужному риску.
В конце концов, задача подпольного клонирования заключалась в том, чтобы
воспроизводить нормальных здоровых людей, а не уродцев, с рождения страдающих
неизлечимыми болезнями и аномалиями...
Дейнин распеленал клона и вытянул перед собой инъектор. С удивлением увидел, что
его рука дрожит. Он, сделавший за свою жизнь тысячи инъекций разных препаратов, не
любил такие уколы. Поэтому и поручал это дело Шурочке. Ему казалось, что уж она-то не
может, не имеет права комплексовать по этому поводу. Оказывается, он в ней ошибался...
Оставалось лишь нажать на спусковой крючок - совсем как при выстреле в упор. Но
Дейнин почему-то не мог сделать этого простого движения.
Он вдруг явственно услышал жалобный плач, исходивший от младенца.
Этого не могло быть, но медик готов был поклясться, что слышит, как его жертва
плачет! Причем плач был действительно осмысленным, словно принадлежал он не
безмозглому подобию новорожденного, а уже достаточно подросшему ребенку. И в этом
плаче не было ни слепого ужаса, ни злости. Только обида и безнадежное отчаяние. Словно
плачущего заперли одного в темной комнате в наказание за неведомые грехи...
И Дейнин впервые в своей жизни почувствовал, как может щемить сердце от
жалости...
Но в ту же секунду он испугался этого столь нового и непривычного для себя чувства.
А через долю секунды рассердился на себя за то, что позволил родиться этому чувству в
своей душе.
И тогда палец его сам собой надавил на спуск инъектора, и плач сразу прекратился.
Только ни удовлетворения, ни торжества, какое обычно испытывает человек,
наконец-то достигший своей цели, он почему-то не чувствовал.
Он был опустошен настолько, что не было сил стоять, и инъектор становился все
тяжелее в его руке.
Когда в квартире истошно затрезвонил звонок, Дейнин даже не смог дойти до двери,
чтобы открыть и впустить своих помощников, и ребятам пришлось выламывать хлипкий
замок.
Он сидел в стороне на стуле, тупо наблюдая за тем, как его подчиненные упаковывают
синюшное крошечное тельце в огромный, явно не рассчитанный на такие размеры трупов,
пакет; как швыряют туда же тряпки и пеленки, испачканные жидкими детскими
испражнениями (чтобы не оставлять следов, пояснил кто-то из ребят), как затягивают
вакуумную "липучку", не пропускающую ни запахов, ни звуков, как втроем с трудом
перетаскивают обмякшее тело Шуры из кухни в комнату, укладывают его на диван и
заботливо укрывают протертым до дыр пледом...
Как ни странно, тот плач, который почудился Дейнину (теперь он уже не был уверен в
том, что действительно слышал этот жалобный голосок), все еще преследовал его. Только
теперь плач был совсем тихим, едва слышным...
Ночью Дейнин практически не спал. Ворочаясь с боку на бок, он отчетливо видел, как
Шура Зарубина приходит в себя, как бродит она по опустевшей квартире, тщетно пытаясь
найти своего маленького уродца, плач которого не слышен никому, кроме нее, и как потом
она наконец осознает, что ее безумная попытка спасти в себе хоть капельку человечности
была безжалостно раздавлена жестоким и бездушным здравомыслием окружающего мира...
Потом Ярослав представлял себе, как Шура просовывает голову в петлю из бельевой
веревки... или как неуклюже она карабкается на подоконник, чтобы открыть окно и
прыгнуть вниз на асфальт... или как принимает целую горсть феназепама и для надежности
запивает таблетки водкой...
Видения были настолько яркими и правдоподобными, словно он смотрел
документальный фильм.
Несколько раз медик вскакивал с постели, трясущимися руками набирал номер
телефона Шуры и в отчаянии вслушивался в долгие гудки. Однако, как, впрочем, и
следовало ожидать, никто не поднимал трубку на другом конце провода.
Тогда он начинал лихорадочно одеваться, чтобы поехать туда, куда пытался
дозвониться, но останавливался на полпути, с ужасом понимая, что уже поздно пытаться
исправлять ту ошибку, которую он допустил накануне.
На рассвете Дейнин забылся тяжелым сном, похожим на обморок, и, когда очнулся,
увидел, что впервые за много лет опоздал на работу.

В двери Центра он входил с опаской. Ему казалось: всем уже известно, что накануне
произошло в квартире Зарубиной. Ему казалось, что сотрудники глядят на него со скрытым
осуждением.
Однако, поднимаясь по лестнице к своему кабинету, он вдруг увидел Шуру. Она как ни
в чем не бывало мыла пол, только сегодня движения ее были автоматическими, словно у
робота.
Дейнин почувствовал, что у него все обрывается внутри.
- Здравствуй, Шура, - постарался выговорить он так, будто вчера ничего между ними
не произошло.
- Здравствуйте, Ярослав Владимирович, - ответила она, лишь на миг окинув его
безразличным взглядом.
И в ту же секунду его пронзил оглушительный вопль. Это был безутешный тоскливый
вой на одной высокой ноте. Так воет собака, когда хозяева уносят принесенного ею щенка,
чтобы утопить его.
Ноги у Ярослава внезапно стали ватными, и если бы он не оперся на перила, то
наверняка бы упал.
- Шура, - с трудом произнес он непослушными губами, - ты это... не надо, а?.. Не
плачь, прошу тебя!
Она вскинула голову, окатив его с головы до ног ледяным, без единой слезинки,
взглядом.
- Что с вами, Ярослав Владимирович? - устало поинтересовалась она. - Я вовсе не
плачу...
И тогда Дейнин зажал уши руками и, задыхаясь, стремглав бросился бежать. Но не в
свой кабинет, а вниз, в вестибюль. Вой, который звучал внутри него, становился все тише и
тише по мере того, как он удалял слот Шуры.
Не видя никого и ничего вокруг себя, наталкиваясь на встречных, он выскочил на
крыльцо и опомнился только тогда, когда доковылял до скамьи в парке, окружавшем здание
Центра.
Тело его было покрыто холодным потом, как перед сердечным приступом.
"Неужели я схожу с ума?!" - испугался он. Этого только не хватало!.. Звуковые
галлюцинации - так, кажется, это называется у психиатров.
Ничего, ничего, это пройдет, обязательно должно пройти, попытался успокоить он
себя. Последствия вчерашнего стресса - вот что это такое. Надо взять себя в руки. В крайнем
случае, принять успокоительное. Ничего же не изменилось, все идет своим обычным
чередом. Так что же ты впадаешь в истерику, словно какая-нибудь неврастеничка?
Когда солнце высушило своими лучами пот на его лбу, он встал и решительно
направился ко входу в здание.
И тут же застыл как вкопанный.
Какое-то жалобное хныканье донеслось до его ушей. Так скулят щенки и котята, когда
им больно.
Дейнин оглянулся, но никого поблизости не было. Только в самом дальнем конце парка
рабочие подрезали ветки разросшейся акации.
Он сделал несколько шагов к ним, и плач в его ушах усилился. Отошел - и плач стих до
еле различимого хныканья.
Только теперь он понял, что с ним произошло.
Он вспомнил, как Шурочка сказала вчера: "Он живой". И теперь он понимал, что она
имела в виду. У каждого живого существа есть душа. Именно она и является самым
жизненно важным органом. Клон номер сто восемьдесят пять никакими
сверхъестественными способностями не обладал. У него была только душа, а она, как
своеобразный детонатор, пробуждала в людях дар внечувственного восприятия чужих
страданий. Причем не только человеческих...
И теперь ему, бывшему рационалисту и прагматику, до конца своих дней суждено
слышать, как страдают души живых существ. А самое страшное - что он не сможет
воспользоваться пробудившимся в нем даром ни для собственной выгоды, ни для оказания
помощи страждущим. Единственное, на что он способен, - это слышать чужой плач..!
И, осознав это, Дейнин развернулся и пошел прочь из парка.
В Центр он в тот день не вернулся.
А на следующий день пришел только для того, чтобы подать заявление об уходе.
Некоторое время он не выходил из своей квартиры. Это было единственное место, где
он не слышал плача. Много раз принимался звонить телефон - он не снимал трубку. Кто-то
приходил к нему, звонил в дверь - он не открывал...
Потом и в квартире стало невозможно жить. Потому что даже туда долетали стоны
травы, которую скашивали на газонах дворники. Голосов становилось все больше и больше,
и они наполняли голову Дейнина невыносимой какофонией.
Тогда он понял, что ему надо уйти туда, где нет ничего живого.
Он стал ночевать в подземных переходах, под мостами и в других местах, где не было
ничего, кроме камня, асфальта и холодных, бездушных предметов. Но порой голоса
доставали его и там.
Постепенно он свыкся с этим и научился, сжав зубы, терпеть никому, кроме него, не
слышный плач и рыдания.
Это оказалось легче, чем он думал. Он опять вернулся в квартиру.
Вот только так и не сумел заставить себя вернуться на прежнее место работы.
Через несколько лет он случайно встретил на улице женщину, которая вела за руку
маленького мальчика.
За прошедшие годы Дейнин сильно изменился внешне - причем не в лучшую сторону,
но женщина сразу узнала его.

- Ярослав Владимирович? - окликнула она Дейнина. - Ну что за встреча!.. Посмотрите,
какой у нас сынок уже вырос! И все это - благодаря вам!.. Мы так счастливы, так
счастливы! - тараторила она. - Сыночек, поздоровайся с дядей. Это тот врач, который помог
тебе родиться!
Мальчик стоял, вскинув к Дейнину свое бледное личико, и молча смотрел на него.
Стараясь не обращать внимания на въедающийся в мозг беззвучный плач, Дейнин
присел на корточки перед мальчиком.
- Как тебя зовут, малыш? - спросил он.
- Клим Николаевич, - со взрослой серьезностью сообщил мальчик.
- Тебе не повезло, Клим Николаевич, - грустно посетовал Дейнин. - Знаешь, сколько у
тебя было братьев?
- У меня нет блатьев, - возразил мальчик. - Я один у мамы с папой...
- Ты ошибаешься, - сказал Дейнин, вставая с корточек. - У тебя было целых сто
восемьдесят пять братьев. Но всем им не суждено было выжить... И еще тебе не повезло с
родителями. Понимаешь, они очень хотели, чтобы у них был ты. Любой ценой. Даже ценой
жизни всех твоих братьев. И если, не дай бог, с тобой когда-нибудь случится что-то
нехорошее, они, не задумываясь, снова закажут сделать тебя. Вернее, твою живую копию.
Им плевать, с какой попытки это удастся сделать. С первой - или с двухсотой, с тысячной!..
- Что вы себе позволяете?! - взвизгнула, опомнившись от неожиданности, женщина. -
Вы с ума сошли?! Немедленно прекратите молоть всякую чушь перед ребенком!..
- Это не чушь, - ответил ей Дейнин. - Дело в том, что ваш Клим... он будет сто
восемьдесят шестым. Может быть, вы уже знаете об этом, только скрываете от него... И вы,
и я - мы все виновны перед ним. Я прошу вас, не делайте больше этого. Никогда не делайте,
слышите?!..
Но женщина уже его не слышала и не слушала. Схватив мальчика за руку, она
поспешно повела его прочь от Дейнина. Мальчик не сопротивлялся, но время от времени,
спотыкаясь, он оглядывался на Дейнина, и Ярославу тогда казалось, что плач детской души,
который до него доносился, не затихает с расстоянием, а становится все громче и
отчаяннее...
Между нами говоря (фр.)
Вот сучка! (англ.)
Владимир Ильин
Младшие близнецы
"Владимир Ильин. Единственный выход: Авторский сборник": ЭКСМО; М.; 2003
ISBN 5-699-03908-2
Владимир ИЛЬИН
МЛАДШИЕ БЛИЗНЕЦЫ
Опасная тенденция - требовать ребенка. Как будто
возможность иметь ребенка является неотъемлемым правом
человека. Мы теряем христианское понимание детей как подарка, а
не права, которое бог или жизнь должны удовлетворять по нашему
первому требованию.
Тимоти Джонс, представитель Американского совета
церквей. Из статьи "Клонировать? Конечно!" (Журнал "Знание -
сила", №5 за 1998 год)

---

Странная штука - память. Казалось бы, что за тридцать лет можно забыть напрочь
дорогу в Дом. Но стоило мне оказаться опять в этом городе, как я вспомнил все.
Конечная станция подземки, выход из последнего вагона. Теперь все время налево -
сначала после автоматов с турникетами, потом в туннеле подземного перехода,
извивающемся замысловатым зигзагом, и наконец - вверх по левой лестнице, чтобы
выбраться на поверхность.
Снаружи изменения есть, но не настолько радикальные, чтобы сбить меня с толку.
Вместо старого сквера с буйной растительностью - сверкающий хромом и золотом торговый
центр. Вместо киосков, где продавали мороженое, конфеты и газированные напитки, -
многоэтажная автостоянка. Вместо старенького кинотеатрика, где когда-то по субботам и
воскресеньям было просмотрено столько захватывающих фильмов, - очередной филиал
очередного банка.
Зря стараешься, город, я теперь не заблужусь.
К тому же кое-что осталось на своем месте.
В частности, остановка турбуса. Правда, теперь это не открытый всем ветрам
асфальтовый пятачок со стеклянным "скворечником", заляпанным всевозможными
объявлениями, павильончиком "Цветы" и киоском "Пресса". "Скворечник", правда, остался,
но объявления на него давно уже никто не клеит - после того как в обиход вошли
бесплатные инфотерминалы, на свете не осталось чудаков, надеющихся на то, что их
сообщение прочтет кто-то раньше, прежде чем его смоет дождем или сорвет ветром. А
шаткие сооружения, в которых когда-то торговали цветами и газетами, канули в небытие.
Никому они теперь не нужны. Живыми цветами давно уже не торгуют, а если бы и
торговали, то не каждому они оказались бы по карману. Проще и выгоднее купить
искусственный букет - тем более что имитацию можно распознать только с помощью
электронного микроскопа.

Бумажных газет в мире практически тоже не осталось. А для того, чтобы приобрести
инфодиск, содержащий в себе все мировые новости за последние сутки, необязательно
содержать специальный киоск. Для этого вполне достаточно обычного торгового автомата.
Кстати, в районе остановки их целых пять штук, и перечень товаров, которые можно купить
с помощью этих ярких параллелепипедов, раньше составил бы ассортимент небольшого
универмага.
Людей на остановке нет. Ничего удивительного: в наши дни турбусами пользуются
только немощные старики, малые дети да люди с ограниченными возможностями.
Инвалиды, как их называли раньше.
Нормальные люди, чтобы добраться в загородную зону, не станут тащиться по шоссе с
черепашьей скоростью сто километров в час. Те, кто побогаче, имеют персональный аэр с
возможностью вертикального взлета и посадки. А те, кто победнее, предпочитают
пользоваться подземным магнитоэкспрессом, за считаные минуты доставляющим людей в
любую точку Агломерации.
Однако сегодня я не отношусь к нормальным людям. Я хочу добраться до Дома так же,
как тридцать лет тому назад, когда вместо турбусов были автобусы, а аэров не было и в
помине. Во всяком случае, в их сегодняшнем виде.
Не то чтобы я испытывал ностальгию по прошлому - скорее, наоборот. Сегодня все,
что напоминает мне времена моего детства, отзывается болью в душе. Поскольку создается
иллюзия, что, если бы вернуться на тридцать лет назад, я сумел бы все изменить, и сейчас
все было бы иначе...
Нет, с каждым днем я все больше ненавижу свое прошлое. Именно потому, что оно мне
недоступно.
А в Дом я хочу приехать на турбусе только потому, что мне страшно, и таким образом
я пытаюсь оттянуть момент встречи с Папой.
Собственно говоря, это мы его так прозвали, я даже не знаю, кто придумал ему
нелепую кличку и на основании чего - внешней ли схожести с Папой Римским или той роли,
которую он сыграл в жизни каждого из нас.
Естественно, что обращаться к нему так никто не осмеливался: стеснялись. Хотя
теперь-то, с высоты прожитых лет, я осознаю, что это вовсе не обидное и, в общем, неплохое
прозвище. Но что было взять с нас, мелюзги, никогда не называвшей кого-либо этим
словом?..
Откуда ни возьмись, к остановке бесшумно подплывает, покачиваясь на
пневморолингах, турбус. Совершенно пустой. Как моя душа сейчас. Передняя дверь
приглашающе отъезжает в сторону, и водитель из своей кабинки вопросительно глядит на
меня.
"Вы едете или нет?" - читается на его загорелом, блестящем от пота лице.
Хм-м. Хотел бы я сам это знать. В принципе, еще не поздно отказаться от своей
авантюрной затеи. Вернуться в подземку и через каких-нибудь полчаса сесть на
джамп-челнок, чтобы через полтора часа вновь оказаться дома. В роскошной пустой
квартире, где никто меня не ждет. Где приходится денно и нощно убивать тишину и
одиночество с помощью специально придуманных человеком электронных штучек - радио,
аудиобокса, транспьютера, головизора...
Иногда, особенно в такой день, как этот, можно прибегнуть и к другим средствам
создания иллюзии того, что ты не один. Например, вызвать по видеосвязи кого-нибудь из
старых дружков. Хилла, например, или Леонта. Только сегодня и в этом мне отказано
судьбой...
Значит, останется одно - накачивать себя спиртным в компании телевизионных героев
и бойких голосов радиоведущих.
Нет-нет, только не это. Ты же дал себе зарок не пить - по крайней мере в этот день.
И вообще, надо решаться. Тебя ждут, приятель. Терпеливо ждут. Целых два существа,
из которых одно - механическое, а второе - живой человек. В твоей жизни тебя нечасто
ждали, так стоит ли сейчас разочаровывать ждущих?
Я шагаю в прохладный салон, пахнущий пластиком и приятным дезодорантом, и
плюхаюсь на мягкое сиденье у окна. Так, чтобы не попадать в поле зрения водителя, то и
дело косящегося на меня в ретровизор.
Поехали.
Дома, плывущие за окном, почти не изменились. Те же скучные железобетонные
кубики образца прошлого века. Интересно, кто в них до сих пор живет? Одни старики и
старухи? Есть ли в этом районе хоть один человек моего возраста? Из числа тех мальчишек,
которые кидались в нас камнями, улюлюкали и орали вслед обидные ругательства, когда нас
привозили в городскую баню. Помнится, эти поездки длились до тех пор, пока по
инициативе Папы нам в Доме не построили свою собственную баню. Хотя, если по
большому счету, такие вылазки в мир были полезны для нас. Этакая маленькая модель
Голгофы, которая нам предстояла. Мы ведь почти все до единого были настроены стать
мессиями, дарить людям чудеса - и вместо благодарности получать в лицо плевки и камни
толпы...
Нет, мы не испытывали ненависти к уличной шпане, да, похоже, и она не так уж сильно
ненавидела нас. Камни и крики были естественной реакцией на появление чужаков. Мы
относились к своим обидчикам снисходительно и высокомерно: что, мол, возьмешь с
придурков, которые не подозревают, на кого поднимают руку и повышают голос?

Подождите, вот мы вырастем - и тогда эти же пацаны будут просить у нас автографы,
потому что нас к тому времени узнает весь мир...
И мы, и они давно выросли. Только ничего в наших отношениях не изменилось. Мы так
и остались для них безвестными. А они по-прежнему испытывают к нам тайную неприязнь и
предубеждение. Только до камней и открытых оскорблений дело уже не доходит...
Турбус ехал почти без остановок. На пересечении с кольцевой трассой он тормознул,
чтобы подобрать раскрашенную дамочку с малышом, который сосредоточенно одолевал
большущее румяное яблоко, потом еще раз, и еще - народу в салоне постепенно прибывало.
И я правильно угадал - не считая мамаши с ребенком, это были пожилые люди.
Куда они едут? Куда могут ехать эти заскорузлые старики в старомодных одеяниях,
сосредоточенно вперившие взгляд в окно? Кто ждет их в конце маршрута? Дети, внуки? Или
просто друзья?
И все-таки раз они едут, значит, в конце пути есть люди, которые их ждут. И которые,
возможно, до сих пор их любят.
А ты? Куда едешь ты? Хоть тебе и далеко до преклонного возраста, но уже сейчас тебя
никто нигде не ждет. Ты - вещь в себе. Созданная неизвестно для чего и таковой и
оставшаяся.
Ты обманываешь себя иллюзией, что скоро все наконец выяснится - но что тогда?
Станет ли тебе от этого легче? Успокоится ли твоя душа, когда ты узнаешь правду о себе?
Я заколебался. Может, вернуться, пока еще не поздно? Попросить водителя остановить
тяжелую грузную машину, спрыгнуть на шоссе и вернуться в свою конуру? Залить мозг
алкоголем и забыться?
В конце концов, что изменится от того, что ты расставишь все точки над "i"?
Да, пожалуй, ничего. Только на свете станет больше на одного человека, утратившего
слабую, еле мерцавшую надежду...
Я встал и шагнул к кабинке водителя (пассажиры оторвались от молчаливого
созерцания заоконных пейзажей и недоуменно посмотрели на меня. Маленький мальчик
вынул изо рта яблоко и громко сказал: "Мама, а почему дядя хочет выйти? Он хочет писать,
да?").
Однако, пока я преодолевал несколько метров по проходу между сиденьями, перед
моими глазами вдруг стали появляться лица. Одно за другим. Знакомые лица. Лица моих
друзей. Хилл, Леонт, Чеславий, Геродот... Портреты были неживыми, как на старинных
фотографиях, и не хватало только траурной ленточки на каждом из них, чтобы усилить
ощущение безысходности и боли в сердце.
Вот почему когда я все-таки добрался до парня, сидевшего за рулем, то не стал просить
его остановить турбус.
Вместо этого я спросил:
- Скажите, а Дом еще функционирует? Водитель удивленно покосился на меня.
- Дом? - повторил он. - Какой дом? Тьфу ты, я и забыл, что это для нас Дом был
Домом, а для всех прочих...
- Детский дом имени Макаренко, - поспешно уточнил я.
- А-а, - протянул водитель. - Так бы сразу и сказали... Это на пятьдесят первом
километре, что ли? - Я кивнул. - Да, вроде бы этот сиротский приют еще не закрыли...
"Сиротский приют". А ведь по-прежнему неприятно слышать такое определение Дома,
хоть ты давно уже не живешь в нем. Как и словечко "инкубаторские", которым нас обзывали
городские мальчишки.
В отместку я не стал благодарить водителя, а молча вернулся на место.
Нет, все-таки этот парень не прав. Сиротский приют - это нечто казенное, серое.
Тощие, вечно озлобленные на весь мир воспитанники в казенной, плохо подогнанной
одежде. Редкие праздники и скудное, полуармейское меню. Воровство персонала,
жестокость наказаний. Видимость обучения школьным наукам. Учителя, стремящиеся
поскорее отделаться от малолетних извергов...
У нас было не так. Это был действительно Дом - во всех отношениях. Здесь нас
любили и лелеяли. Воспитатели и учителя тщательно отбирались в ходе специального
конкурса. Отказа не было ни в чем - ни в одежде, ни в оборудовании, ни в книгах. Кормили,
как в ресторане, - с предварительным заказом любимых блюд. И не бьшо этой общей
казарменной спальни - у каждого своя отдельная комната.
Про баню я уже упоминал. А еще в Доме имелось подсобное хозяйство, с огородом,
огромным садом и собственной свинофермой. И работали там не мы, а специально нанятые
люди. В крайних случаях, когда требовалась наша помощь, нас посылали на хозрабо-ты - но
не в наказание, а "для разнообразия". Когда приедались и занятия, и игры. Причем всякий
раз добровольцев на физическую работу было хоть отбавляй.
Во время каникул нам устраивали туристические поездки по всему миру. Автобусные
туры по Европе, речные круизы по Волге, летний лагерь в Крыму, пешие походы по
уральским горам...
На праздники в Дом приезжали с концертами известные артисты, нам устраивали
спортивные соревнования и встречи с интересными людьми. Выпускной вечер в Доме
превращался в подлинный праздник, с ночным фейерверком, бал ом-маскарадом и гуляньем
до утра. Два раза в году, на Новый год и в день своего рождения, каждый из нас получал
подарок, и это всегда было то, о чем он давно мечтал...

Кто из обычных людей мог бы похвастаться, что все эти блага и радости были ему
доступны в детстве, если у него отец - не миллионер или не важная шишка в правительстве?
И все это обеспечивал один-единственный человек. Формально - директор Дома. А для
нас - Папа. Один на всех, но зато какой!..
Уже потом, много лет спустя, я задумался: как Папе удавалось превращать жизнь в
Доме в подлинный рай для своих несовершеннолетних "детей"? Где он брал средства на все
это? Миллионером он не был, это уж точно. Скорее всего Дом существовал за счет
спонсоров. Но в стране - тысячи казенных детских заведений, и на них никаких спонсоров
не хватит.
И только совсем недавно я догадался, как Папа сумел опередить конкурентов в деле
завоевания благотворительности толстосумов. Тем же самым способом, каким ему удалось
сделать из нас кандидатов на Голгофу...
Турбус вдруг притерся к бровке шоссе и плавно остановился.
Я недоуменно огляделся.
Пассажиры с не меньшим удивлением смотрели на меня.
Я бросил взгляд в окно, и от того, что я там увидел, защемило сердце.
Дом стоял на том же самом месте, как тридцать лет тому назад. И в нем почти ничего
не изменилось. Разве что деревья стали намного выше да кусты разрослись так, что
превратили территорию, обнесенную чисто символическим забором, в одно сплошное море
зелени.
- Спасибо, - дрогнувшим голосом сказал я неизвестно кому и поспешил к выходу.
Калитка в заборе оказалась не заперта - как было прежде. Папа не боялся, что
кто-нибудь из нас сбежит. Хотя такие случаи были. Правда, очень редко. Но беглецы, как
правило, возвращались сами.
Вдруг мне показалось, что я все это время тоже спасался от Дома бегством, а теперь
возвращаюсь в него. К людям, ставшим для меня семьей. К своему Папе...
Но это ощущение длилось всего лишь миг.
Беглецы возвращались не так. Они входили в эту калитку, опустив голову и избегая
глядеть в глаза кому бы то ни было. Они чувствовали за собой вину и готовы были сделать
все, чтобы загладить ее.
А я вернулся не для того, чтобы выпрашивать прощение.
Правда, я не продумал заранее, что мне делать, если встречусь с кем-нибудь из старых
воспитателей. В том, что кто-то из них все еще работает здесь, я не сомневался. От Папы
мало кто уходил. Он только мог выгнать кого-то сам, и то не за первую же оплошность. Он
всегда давал людям возможность исправиться. И почему-то они непременно ею
пользовались...
Я нерешительно зашагал по аллее, озираясь по сторонам. Каждая травинка здесь была
мне знакома. Вон на той просторной поляне среди кустов мы обычно играли в футбол. А с
этих качелей однажды сорвался Пашка Травин, и Папа был первым, кто оказался рядом с
ним после падения... А на той скамейке под липами мы засиживались допоздна, когда
учились в старших классах. У нас была небольшая, но дружная компания. Виталина и
Геральд, Хилл и Магда, Кристи и я... Три пары дурачков, играющих во влюбленность.
Самодельные стихи, песни под гитару, первые поцелуи... Клятвы друг другу в том, что мы
всегда будем вместе.
Куда это все делось? Не помню.
Хотя нет, вру. Как-то само собой получилось, что у каждого в жизни своя дорога,
которая не пересекается с путями других. И была учеба, и поиски истины, и жажда
перевернуть весь мир с ног на голову. Все это не оставляет времени для глупостей.
Правда, от Хилла я слышал, что Кристи и Геральд все-таки поженились. Но они
недолго пробыли вместе. Что-то там у них не заладилось, и я готов поклясться, что знаю, в
чем причина.
Просто в начале начал было слово. И принадлежало оно Папе.
Я прошел несколько метров по дорожке, ставшей еще более уютной за время моего
отсутствия, прежде чем сообразил, что вокруг что-то не так.
Нет шума детворы. Никто не бегает, не прыгает и не вопит благим матом. Не слышатся
удары по мячу и скрип качелей. И нигде нет ни воспитателей, ни садовника, ни вездесущих
нянечек.
Я машинально взглянул на часы.
Ага, время обеда.
Значит, все сейчас в столовой, от самых маленьких клопышат до солидных
старшеклассников.
Обед в Доме всегда был общим ритуалом. Причем его-любили даже не за то, что нас
потчевали вкусными блюдами. Папа умел сделать из обыденной трапезы нечто вроде театра
одного актера. Загадки, интересные рассказы, анекдоты так и сыпались из него. И каждый
раз он садился за разные столы. То с малышней, то с теми, кто постарше, то с почти
взрослыми. Это была большая честь - иметь Папу в качестве гостя за своим столом.
Интересно, сколько сейчас детей в Доме? Пятьдесят? Сто? Двести?
Наверняка больше, чем было нас.
Как говорится, аппетит приходит во время еды. Мы были одни из первых, на ком
испытывалась стратегия и тактика воспитания ничейных детей. По-настоящему ничейных, а
не осиротевших. И поэтому Дом нельзя было называть сиротским приютом.
Что ж, возможно, в верхах сочли, что подобное начинание является многообещающим,
и в разных городах как грибы после дождя стали возникать такие же Дома.

Уголки возрожденного рая на Земле.
Инкубаторы.
А вот и административный корпус.
Именно здесь, на первом этаже, в конце коридора, расположен кабинет нашего
директора. Папы.
В маленьком вестибюльчике, на стене слева, - огромный стенд:
ВЫПУСКНИКИ, КОТОРЫМИ МЫ ГОРДИМСЯ.
Ага, это мы. Все до одного. Сто пятьдесят шесть человек. Портреты тридцатилетней
давности. Юные, устремленные в лучезарное будущее лица.
Хилл Сентебов... Геральд Фивейский... Виталина Фанталова... Даже в подборе имен и
фамилий для нас Папа был очень щепетилен. Долой серых, невзрачных Ивановых,
Сидоровых и петровых! И не будем впадать в формализм, награждая детей, как водится в
детдомах, фамилиями типа Октябрьский, Майский или Февральский! Мы достойны самого
лучшего и уникального... Чтобы все запоминали, как нас зовут, с первого раза!..
А вот и я - Антон Чеховский. Волосы торчат на макушке, зато нос вздернут кверху.
Как же - скоро обо мне будет говорить весь мир, и фотографии мои будут красоваться не
только на этой Доске почета, но и на страницах школьных хрестоматий, обложках
многочисленных книг!..
Фотографии убраны под стекло, но все равно пожелтели за многие годы. Под
некоторыми пора вписывать даты рождения и смерти. Знают ли здесь, что многих из тех, кем
они гордятся, уже нет в живых? Вряд ли. Взять хотя бы тебя самого: за эти тридцать лет ты
ни разу не приехал и не позвонил в Дом. Никто, возможно, и не знает, где ты сейчас и что с
тобой...
- Простите, что вы хотели?
Молодая женщина в брюках, кроссовках и муж-. ской клетчатой рубашке, заляпанной
известью и краской. В глазах - легкое удивление, не более того. Значит, я так изменился, что
меня уже нельзя опознать по фотографии тридцатилетней давности.
Еще бы не измениться!.. Регулярное пьянство - лучший способ изменения внешности.
И почему это кадровые шпионы им пренебрегали?
- Мне надо поговорить с Па... с вашим директором, - сказал я, проклиная себя за то,
что не оделся более презентабельно. Подумает еще, что я - бродяга или нищий. - Мне
буквально на пять минут...
- Вообще-то мы закрыты, - после паузы нерешительно начала женщина. - Видите ли,
сейчас ремонт, и вообще...
Ремонт? Закрыты? Черт возьми, это еще что за новости? Когда это было видано, чтобы
Дом закрывался, как какая-нибудь торговая точка?!.
- Дело в том, что я здесь проездом. И мне очень хотелось бы повидать Владимира
Ивановича...
Она посмотрела на меня так, словно я сморозил какую-нибудь глупость. Потом
перевела взгляд на стенд, и до нее наконец дошло.
- Так вы - из наших бывших выпускников?
- Моя фамилия - Чеховский. Вон там, третий справа в верхнем ряду... Так что, могу я
повидаться с директором?
- Конечно, конечно, проходите, пожалуйста!..
- А он сейчас у себя? Женщина опустила взгляд.
- Он всегда у себя, - проговорила она странным голосом. - Вас проводить?
- Нет, спасибо. Я не забыл, где его кабинет...
По-моему, она все равно провожала меня. Только - взглядом. До тех пор, пока я не
свернул за угол коридора.
Ну, вот я и пришел.
Дверь с начищенной до блеска бронзовой табличкой: "В. И. Яковин, директор".
Господи, ну зачем мне это все? На кой черт я приперся сюда почти за тысячу
километров? Чтобы разбередить душу и себе и ему? Или обменяться ничего не значащими
пустыми фразами о том, как быстро летит время, и о том, что ты по-прежнему помнишь и
любишь Дом и благодарен лично ему, Владимиру Ивановичу, за счастливое детство?..
Но разве для этого ты стремился сюда через тридцать лет?
Чтобы избавиться от нахлынувших сомнений, я постучал в дверь. Ответа не
последовало.
Тогда я толкнул дверь и вошел.
В кабинете почему-то было темно, как ночью. Ах, вот в чем дело. Окно закрыто
темными светонепроницаемыми шторами. Однако стоило мне переступить порог, как на
письменном столе, словно сама собой, зажглась настольная лампа.
Папа действительно был тут. Сидел за столом в своем любимом кресле с жестким
сиденьем и высокой спинкой. Положив обе руки на подлокотники и откинувшись назад, он
пристально смотрел на меня. На нем был его любимый темно-синий костюм, рубашка без
галстука.
В кабинете почти ничего не изменилось. Изменился лишь его хозяин. Лицо стало
морщинистым, волосы - молочно-белыми. Он и раньше не отличался полнотой, а теперь и
вовсе стал худым. Сколько ему сейчас? Я вдруг с удивлением обнаружил, что не могу
вспомнить ни день, ни год его рождения.
В любом случае ему должно было быть уже за семьдесят.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
Потом я сказал:
- Здравствуйте, Владимир Иванович. Вы помните меня?
Папа и глазом не моргнул.

- Конечно, - хладнокровно ответил он. - Антон Чеховский, третий выпуск...
- Вот, решил навестить вас, - заговорил я, испытывая странное смущение. - Как вы
поживаете? Как здоровье? И почему вы сидите днем с огнем?
Рука моя сама потянулась к выключателю, но меня остановил его голос:
- Не включай свет, Антон. Он мне теперь противопоказан. Здоровье, понимаешь... Ты
лучше присаживайся.
Напротив стола стоял стул, и лампа была направлена на него. Как будто Папа был
следователем, а каждый, кто к нему приходит, - преступником.
Я потоптался в нерешительности.
Вообще-то, по традиции положено было кинуться к своему бывшему наставнику в
объятия и трижды расцеловать его. Если, конечно, ты хочешь показать ему, что любишь его.
Но я не мог этого сделать.
А Папа почему-то не собирался вставать из-за стола.
Впрочем, спокойствия ему всегда было не занимать. И эмоции свои он старался не
выдавать.
- Я слушаю тебя, Антон, - объявил он, склонив голову набок.
Будто я все еще был подростком и пришел к нему на очередную беседу по душам.
Впрочем, для Папы это словосочетание было абсурдным. Была ли она у него вообще, так
называемая душа?
Хотя тогда у нас такой кощунственный вопрос не возникал.
Я молчал. Заготовленные речи куда-то испарились из головы. Я только сидел и смотрел
на него.
Папа первым нарушил молчание.
- Что ж ты молчишь? - строго осведомился он. - Рассказывай.
- О чем? - тупо спросил я. Он едва заметно усмехнулся:
- Ну, хотя бы о том, когда выйдет твоя новая книга.
Это было ошибкой с его стороны.
Все мысли, которые лезли ко мне в голову длинными бессонными ночами и которые я
безуспешно пытался заглушить возлияниями спиртного, мгновенно ожили и обрели четкую
формулировку.
Однако я еще старался держать себя в руках.
Я лишь покачал головой:
- Новой книги не будет.
- Почему? - удивленно поднял брови Папа.
- Я давно уже не пишу. Ни строчки.
- Вот как?
Я вздохнул.
- Послушайте, Владимир Иванович, а вы читали хоть одну из тех книг, которые я успел
опубликовать?
- Я прочел их все.
- Ну и как?
Еле заметная пауза.
- Хорошо написано.
- Это не ответ. Вот вам лично моя писанина понравилась? Он хмыкнул:
- При чем здесь я? Кстати, если помнишь, я и раньше говорил тебе: книга - не невеста
на выданье, она - отражение твоего "я". Слово "нравится", которое частенько любят
употреблять по отношению к тому или иному произведению, передает лишь степень
близости мира, созданного автором, к образу мира, существующему в голове у читателя.
Если эти два образа совпадают или тождественны, то читатель будет в восторге от
прочитанной вещи. Если же нет, он будет плеваться и кричать на всех перекрестках, что
никогда еще не читал более дрянной вещи...
- Владимир Иванович, - перебил его я, - неужели вы думаете, что я приехал к вам
только для того, чтобы выслушать одну из ваших лекций о литературе?
Он поморщился.
- Грубишь, Антон, - сказал он. - Значит, тебя что-то беспокоит...
- Нет, - произнес с горечью я. - Что меня может беспокоить?! Подумаешь, всего-то
проблем, что книги мои оказались такими же бездарными, как я сам!.. Что куча исписанных
мною листов канула благополучно в небытие, так и не удостоившись ни единой похвалы со
стороны читателей. Вот вы сказали, что мои книги - хорошие. То же самое твердили
критики, рег цензенты всех мастей, литературоведы... Но ни один человек не назвал мои
опусы хотя бы отличными, не говоря уж о гениальности! Ни один!.. Так стоит ли после этого
продолжать писать? Стоит ли пытаться выдернуть себя за волосы из болота?
- Ах, вот что тебя смутило, - задумчиво констатировал Папа. - Бедный мальчик... Его
не хотят признать гением современники! Да если бы Пушкин, Достоевский и Гоголь
равнялись на мнение современников и из-за этого бросили писать, мы бы никогда не узнали
о них!..
- Перестаньте, Владимир Иванович, - скривился я. - Вы прекрасно знаете, что
выдающиеся творения гораздо чаще обретают славу при жизни автора, чем после его смерти.
Тем более в наше время!.. Нет, я - не писатель, и у меня нет ни малейших задатков к
литературному труду. Жаль лишь, что уразумел я это слишком поздно.
- Теперь я понимаю, зачем ты пришел сюда, - скорбно качнул белоснежной головой
Папа. - Ты наверняка полагаешь, что в твоих неудачах виноват я.
- А разве нет? Разве не вы однажды доверительно поведали мне, что я - не просто
маленький мальчик, у "которого нет родителей? Что я - клон того самого классика в
пенсне?! А помните, что было потом? - Папа молча созерцал меня с неподвижным лицом, и
трудно было сказать, какие мысли сейчас бродят в его седовласой голове. Впрочем, для меня
это было не важно. Настал тот миг, к которому я шел в течение долгих, наполненных болью
прозрения лет. - "Малыш, - сказали вы тогда в этом же самом кабинете, когда все в Доме
давным-давно спали... - Малыш, - сказали вы, - ты должен гордиться этим. И твой долг -
продолжить дело твоего знаменитого предшественника". И я поверил вам, десятилетний
дурачок. Я заучил биографию великого писателя наизусть. Я верил, что я - это он, чудом
возрожденный из праха. Я верил, что мои гены содержат его талант, его способности к
творчеству, его мысли. Я проштудировал все его книги, вплоть до примечаний
литературоведов. Я настолько возомнил себя им, что не сомневался: я смогу писать так, как
он, и даже еще лучше. Потому что вы мне процитировали выдержки из научных статей о
том, что клоны выдающихся личностей могут превзойти своих оригиналов!..

Я умолк, поскольку в горле пересохло. Сейчас бы глотнуть из заветной фляжки,
которую в последнее время я постоянно носил с собой. Но сегодня, собираясь в дорогу, я
сознательно оставил фляжку дома. Я не хотел, чтобы глоток обжигающей нутро жидкости в
решающий момент помешал мне сделать то, что я задумал.
- Обманув меня тогда, вы на этом не остановились, - продолжал я свой монолог, - Вы
искусно внушали мне мысль о моем скрытом даровании. Вы подсовывали мне книги по
теории литературного творчества, вы усиленно расхваливали мои сочинения по курсу
литературы и те наивные рассказики, которые я кропал по ночам втайне от всех. Именно
благодаря вам я задолго до окончания школы знал, что буду писателем, и делал все для
этого. Я наплевал на предметы, которые мне не пригодились бы как литератору. Я кое-как
вытянул на тройки математику, физику и химию. Да, вы спохватились, когда поняли, что
из-за вашей необдуманной лжи я могу стать невеждой по важнейшим дисциплинам. Вы
вызывали меня к себе и читали поучения в том духе, что инженеры человеческих душ
должны быть всесторонне образованными, что без знания научных основ нельзя написать
что-нибудь стоящее, что даже тот, другой Антон, из клеток которого я был сотворен, не был
двоечником... Но было поздно. Ядовитое семя, которое вы во мне посеяли, уже пустило
всходы и высасывало из меня, как сок, всякое желание делать то, что противоречило моей
программе. Да-да, программе - ведь вы запрограммировали меня на всю оставшуюся жизнь!
Папа слушал меня, оперев подбородок на соединенные домиком кисти рук. Так, будто
принимал от меня очередной экзамен.
В течение всего моего монолога в его лице не дрогнула ни одна жилка. И это еще
больше выводило меня из себя. Признаться, продумывая этот разговор, я был готов к тому,
что он будет оправдываться, перелагать вину с себя на меня и твердить затертые до дыр
педагогические истины.
А он молчал.
- В принципе, я понимаю, почему вы пошли на это, - сказал я, тщетно стараясь
успокоиться. - Прямо-таки душещипательный сюжетец, достойный такого гения, как я!..
Итак, детский дом - стандартный, со всеми его мерзостями и недостатками. Заведение, куда
присылают младенцев, от которых по тем или иным причинам отказались родители. Будучи
еще стажером в одном из таких сиротских приютов, вы столкнулись с горем детей,
обреченных на беспросветное, жалкое существование в течение всей своей жизни.
Социальные уродцы - вот кто обычно вырастает из детей, воспитывавшихся в условиях
человеческого инкубатора. И, став директором нашего Дома, вы решили изменить этот
порядок вещей. Просто-напросто каждый должен с детства знать о своем предназначении. И
вот однажды вы видите, как кто-то из маленьких несмышленышей плачет и замыкается в
себе. Как он постепенно превращается в злобного, обиженного на весь мир негодяйчика.
Потенциального мстителя обществу за свое попранное детство. И вы говорите ему: малыш,
ты - не такой, как все. Ты - возрожденное воплощение одного из тех людей, которыми
гордится человечество. Помни же об этом, и если ты сумеешь реализовать свой талант, то
обязательно прославишься на весь мир. Не сомневаюсь, что вами руководили лучшие
чувства. Вы лгали своим воспитанникам из жалости к ним и в надежде сделать их хоть
чуть-чуть лучше и целеустремленнее. Но, как и любая ложь, рано или поздно этот обман
стал-очеви-ден. Ваши бывшие ученики выросли и открыли, что никакими выдающимися
способностями они не обладают. Но они не сразу убедились в этом. Потребовались долгие
годы неудач и напряженного труда, чтобы усвоить простую истину, они - обычные,
заурядные люди. Только вот изменять свою жизнь было уже поздно, потому что лучшие
годы остались позади. Стремясь прыгнуть выше головы, они отказывали себе в том, что
было доступно всем остальным. Они не обзаводились семьями, не рожали детей, потому что
житейские хлопоты и проблемы отвлекали бы их от достижения заветной цели. Они не
сделали карьеры, не нажили благосостояния. Они подорвали свое здоровье, работая по
шестнадцать часов в сутки, недосыпая и недоедая. Неудивительно, что многие из них не
дожили и до сорока лет... А те, кто дожил, - я сглотнул комок в горле, - сломались под
тяжестью своего открытия. Помните Геральда, которому вы сообщили, что он - клон
Лобачевского? В прошлом году он вскрыл себе вены. А знаете, что стало с Колей
Зиборо-вым, который по вашей милости стал дублем знаменитого бегуна Куца? У него был
врожденный порок сердца, а он рвался ставить рекорды на гаревой дорожке. И теперь он -
парализованный инвалид... А гордость нашей художественной самодеятельности Витали на
- пресловутая "Любовь Орлова-2" - сошла с ума. А хуже всего то, что еще не все из нас
поняли, кто они на самом деле. Даже если им сказать правду, они не поверят. Так и будут
тешить свое самолюбие и тщеславие мыслью о собственной исключительности. Они не
умерли, но превратились в моральных мутантов, но стали самоуверенными и
высокомерными пустышками. Вот что наделала ваша гнусная ложь во спасение наших якобы
беззащитных душ!.. Папа откинулся на спинку кресла.

- Все? - осведомился он, не глядя на меня. - Ты все сказал, Антон? Или хочешь
что-нибудь добавить?
Он был по-прежнему бесстрастен и хладнокровен. Когда-то эта его способность
сохранять спокойствие даже в самые критические моменты меня восхищала. И не только
меня - всех нас. Но теперь я подумал, что за этим спокойствием может скрываться
нечеловеческая расчетливость, граничащая с циничным равнодушием.
- Нет, это еще не все, - ответил я. - Знаете, как мы вас называли между собой?
- Знаю, - откликнулся он. - Вы называли меня Папой.
- Вот именно. И эта кличка отражала наше отношение к вам. Нас было много в Доме.
Больше сотни разновозрастных сорванцов. И каждый считал вас своим отцом. Мы
действительно любили вас, Папа. А вы нас обманывали - по одному и всех сразу. "Малыш, -
говорили вы в заключение разговора с очередным кандидатом на роль гения, - только
обещай мне, что эта тайна останется между нами". И мы, гордые своим новым статусом,
конечно же обещали: "Никому!.. Ни единому человеку!.. Даже лучшему другу!.." И,
насколько я знаю, многие из нас сдержали данное вам слово... И лично я понял, в чем дело,
совсем недавно - когда в моей жизни началась эта черная полоса.
- Что ж, - сказал Папа, - я вижу, ты неплохо подготовился к роли общественного
обвинителя. Во всяком случае, речь у тебя получилась что надо. Чувствуются писательские
навыки... Но раз уж ты взял на себя ответственность судить меня, так скажи, какой приговор
ты для меня заготовил. К сожалению, по ряду причин я не могу выслушать его стоя. Но не
будем формалистами. Давай, Антон, огласи, к какой мере наказания ты меня
приговариваешь.
Я ожидал чего угодно, только не этого снисходительного великодушия со стороны
Папы. Поэтому на какую-то долю секунды растерялся, не зная, что сказать.
А Папа продолжал:
- И кстати, по всем правилам судебной процедуры, тебе полагается дать мне последнее
слово. Хочешь, чтобы я им воспользовался, или полагаешь, что мои признания уже ничего не
изменят?
- Да нет, почему же? - смешавшись, пробормотал я. - Я с интересом выслушаю вас.
Только вряд ли я вам поверю.
- Логично, - согласился Папа. - Итак, ты обвинил меня в преднамеренном обмане
своих воспитанников. Ты думаешь, что именно это сыграло роковую роль в том, что судьбы
ваши не удались. И ты уверен в том, что все вы были не клонами великих людей, а
обыкновенными сиротами. Версия действительно красивая. Я бы сказал - литературная. Сам
того не подозревая, ты подходишь к жизни как писатель, Антон. Ты всюду ищешь скрытую
подоплеку - те самые пружинки сюжета, которые призваны подогревать читательский
интерес. Но при этом ты укладываешь в схему, которую сам для себя придумал, только те
элементы, которые подтверждают твою правоту, а все прочее, что идет вразрез с фабулой,
оставляешь за бортом своего весьма эмоционального повествования.
"Наконец-то, - подумал с невольным облегчением я. - Наконец-то начались аргументы
в самозащиту - а я уж полагал, что Папа готов признать свою вину и рас каяться".
- Вы не могли бы перейти ближе к делу, Владимир Иванович? - осведомился я вслух.
- А ты спешишь куда-то? - глянул на меня он исподлобья. - Ты же сам сказал, что
жизнь твоя кончена, заниматься тебе нечем, родных и близких у тебя нет - тогда в чем
причина твоей торопливости?
- А вы думаете, мне приятно с вами разговаривать?
- Что ж, потерпи немного, - усмехнулся он. - Я постараюсь быть кратким... Так вот,
ты утверждаешь, что ты и твои сверстники не были клонами.
- Естественно, - пожал я плечами.
- А на чем основывается твоя уверенность? Только на том, что вы не сумели проявить
себя? Если так, то позволь тебе напомнить, что согласно авторитет-хным научным
выкладкам клоны - это идентичные близнецы других людей, только отсроченные во
времени. Это вовсе не двойники и не копии. Так же, как естественные близнецы, они имеют
семидесятипроцентную корреляцию в интеллекте и пятидесяти процентную корреляцию в
чертах характера с оригинальным индивидом. Поэтому вероятность того, что именно те
качества, которыми обладал оригинал, будут воспроизведены в клоне, составляет
соответственно семьдесят и пятьдесят процентов... Но я вижу, что мои доводы не кажутся
тебе убедительными. Тогда скажи мне: кто-нибудь из вас, неудачников, обращался к
экспертам? К специалистам по генетике? Просил ли ты провести сравнительное
исследование твоей ДНК, чтобы определить, являешься ты чьим-нибудь клоном или нет?
- А зачем? - спросил я. - Разве и без этого не ясно, что никакие мы не клоны?
Достаточно просто сравнить нашу внешность с портретами людей из школьных учебников.
Взять меня: даже если я нацеплю на нос пенсне и мне сделают ту же прическу, которую
носил Антон Палыч, то все равно видно, что мы - совершенно разные люди.
- А ты хотел бы, чтобы люди показывали на тебя пальцем и перешептывались:
"Смотрите, смотрите, вон Чехов пошел!.. Под ручку с Софи Лорен!"? Чтобы по Земле
разгуливали точные копии знаменитостей? Одного генетического наследия недостаточно,
чтобы обеспечить полную идентичность одного субъекта другому - разве ты не знал об
этом? В зависимости от конкретных жизненных обстоятельств внешность меняется - а
согласись, что твоя жизнь и жизнь твоего предшественника слишком сильно отличаются
друг от друга. То же самое и в отношении остальных...

- Вы хотите доказать мне, что вовсе не врали нам тогда? - перебил я своего бывшего
наставника. - Но зачем? Чтобы мы продолжали быть теми улитками, которые намерены
побить рекорд скорости? Конечно, вы пытаетесь таким способом подбодрить нас, влить, так
сказать, новые силы в наши жилы... Только все это - напрасно. Мы уже устали бороться за
право быть исключительными! И сейчас мы хотим только одного - дожить остаток жизни
как обычные, нормальные люди...
- Дурачок ты, Антон, - ласково сказал Папа. -, Не хочешь верить - не верь, это твое
дело... Но я тебе говорю правду. Ты никогда не задумывался, откуда брались средства на то,
чтобы обеспечить Дому безбедное существование? Все эти поездки, сложнейшее
оборудование, уют и комфорт, хорошее питание и праздники - за счет чего было все это? - Я
не собирался отвечать на его риторические вопросы. - Да за счет эксперимента! И все эти
затраты изначально были заложены в государственный бюджет...
- Эксперимента?! - вздрогнул я. - Вы хотите сказать, что мы были подопытными
животными, только и всего?
- Нет, - устало произнес Папа. - Не хочу. И ты зря так воспринимаешь это. И
лабораторными свинками вы не были. Собственно, весь эксперимент заключался лишь в том,
чтобы узнать, какой процент клонов-близнецов выдающихся людей практически полностью
повторит оригинального индивида. Причем естественным путем, без вмешательства извне.
Единственное, в чем проявилось вмешательство руководителей проекта, так это в том, что
вам с самого начала создали почти идеальные условия для того, чтобы вы могли проявить
свои способности.
- По-вашему, можно назвать естественным то, что мы росли не в нормальных семьях, а
в этом инкубаторе? - с горечью спросил я. - И вы считаете, что условия могут быть
идеальными, когда детей на всю жизнь лиш ают родителей ?
- Я здесь ни при чем, - пожал плечами Владимир Иванович. - Поверь, Антон, я не
стоял у руля проекта. Меня в свое время просто поставили перед фактом. Собрав вас всех в
одном месте, разработчики эксперимента стремились исключить факторы, которые могли
повлиять на реализацию ваших способностей, если бы вы жили у приемных родителей. Да и
вести наблюдение в этом случае было легче... Что же касается меня, то я сделал все, что
было в моих силах, чтобы вы не чувствовали себя отверженными или бедными сиротами.
Разве нет?
- Да уж, - хмыкнул я, - постарались вы на славу. А эта ваша... ну, то, что вы нам
раскрыли глаза на наше происхождение... это тоже входило в условия эксперимента?
- Нет, не входило, - медленно проговорил он. - Признаюсь, это было
самодеятельностью с моей стороны. Понимаешь, ваш выпуск был уже третьим, и раньше я
не позволял себе сообщать своим воспитанникам по секрету, кто они на самом деле...
Результаты оказались плачевными. Всего десять процентов выпускников пошли по стопам
своих предшественников, остальные погрязли в том, что ты назвал "нормальной жизнью"...
И тогда я решил, что вам необходимо знать, кто вы такие.
- Ах, вот как? - тело мое начинало ныть от долгого сидения на неудобном стуле, и я
поднялся на ноги. - Значит, вами тогда руководило вовсе не сочувствие к нам? Это просто
был способ повышения эффективности эксперимента, да? Вот вы и показали всю свою
сущность... Папа! Вы вовсе не любили нас, признайтесь! Вы только делали вид, что любите
нас, а на самом деле вас заботила судьба этого жестокого эксперимента, в который всех нас
втянули! Что ж, я понимаю, почему вы были так заинтересованы в успехе этих
псевдонаучных опытов над живыми людьми! Ведь куда интереснее наблюдать за тем, как на
твоих глазах вырастают будущие гении, чем возиться в обыкновенном, задрипанном приюте
с сопливыми, тупыми и бездарными сиротами!.. Что ж, видно, не зря я приехал сюда.
Потому что теперь вы сами открыли мне глаза на то, какой вы негодяй! Жаль только, что я
сделал это слишком поздно!..
И тут я впервые за все время нашего разговора увидел, что лицо моего бывшего
наставника словно сводит судорогой. Оно так и осталось неподвижным, только под правым
глазом бешено задергалась жилка, а взгляд стал просто испепеляющим. Таким нашего Папу
я еще никогда не видел.
Тем не менее он остался сидеть на месте.
- Как ты смеешь делать такие выводы? - почти не повышая голоса, осведомился он. -
Кто тебе дал право копаться в моей душе, самовлюбленный глупец? Это мой Дом, и я не
позволю тебе поливать его грязью! Да если бы я не переживал за вас, то мне было бы
наплевать на то, что с вами будет! Ты думаешь, ты открыл для меня Америку, когда стал
рассказывать о тех из бывших воспитанников, с которыми ты поддерживаешь отношения?
Да я же знал все это, знал! Потому что следил за каждым из вас! Эти шкафы забиты
газетными вырезками и прочими материалами, посвященными всем вам! Это ты и еще
кое-кто мог не вспоминать о Доме тридцать лет - а вы снились мне каждую ночь!..
- Поберегите нервы, Владимир Иванович, - произнес я с небывалым хладнокровием. -
Не надо меня переубеждать. Я вас все равно ненавижу! Пора ставить точку в нашем
разговоре...

Рука моя скользнула в карман. Туда, где тяжким грузом хранился компакт-пистолет.
Еще полчаса назад я вряд ли смог бы пустить его в ход.
Но теперь я был твердо намерен сделать это.
Я знал, что мой бывший наставник не заслуживает такого сурового наказания и что его
смерть ничего не изменит. Но я должен был хоть как-то отомстить обществу, породившему
таких, как я, гадких утят, так и не превратившихся в прекрасных лебедей. Только в этом я
видел единственный выход.
Но я не успел нажать на курок.
Меня остановил спокойный голос моего бывшего директора.
- Не трать зря пули, Антон, - сказал он. - Ты все равно не сможешь убить меня.
- Думаете, промажу? - ехидно усмехнулся я. - Надеетесь, что у меня руки трясутся от
страха или с похмелья?
- Дело не в этом. Просто меня давным-давно нет в живых, - сообщил Папа. - Все это
время ты разговаривал не со мной. С моим виртуальным клоном. Ты ошибся, Антон, в своих
выводах относительно вашего поколения. Не все из тех, кому я поведал тайну их рождения,
стали такими озлобленными эгоистами, как ты. Кое-кто не опустил руки перед неудачами.
Они работали не ради славы и почестей. Они сделали все, что было в их силах, чтобы решить
ту или иную проблему. Каждый в своей области...
Не веря своим глазам, я смотрел на него.
Нет, этого не может быть. Это был он, наш Папа. Живой и невредимый.
Но... почему он не мог встать из своего кресла?
Позади меня открылась дверь, и кто-то вошел.
- Это правда, Антон, - произнес чей-то голос.
Я оглянулся.
Это был Морис - фамилию его я не помнил. Когда-то мы прозвали его Белобрысым. Он
сильно изменился, но я узнал его. Тот самый Морис, который якобы был слеплен по образу и
подобию Билла Гейтса.
В руке его было нечто вроде карманного пульта управления. Он нажал кнопку, и в
комнате вспыхнул яркий свет.
И в кресле за столом уже никого не было!
Зато теперь я разглядел голопроекторы. Они были расставлены по углам комнаты, и
пучки проводов, тянувшиеся от них, уходили куда-то в стену.
- Нашего Папы действительно давно не существует, - сказал Морис. - Его убили пять
лет тому назад.
- Убили?
- Да, причем примерно при таких же обстоятельствах, как сейчас. Его навестил один из
наших выпускников. Некий Людвиг Цвылев. Никто не знал, о чем они разговаривали в этом
кабинете. А потом раздался выстрел... Точнее, два выстрела: вторым Людвиг убил себя.
Если бы ты был внимательнее, когда подходил к Дому, то заметил бы надгробную плиту под
дубом. Там мы похоронили Папу.
Он разговаривал со мной спокойно, не обращая внимания на пистолет в моей руке.
- Странно, что ты об этом не знал, - продолжал Морис. - Ведь на похороны съехалось
столько людей!.. И вот, когда я стоял возле свежезакопанной могилы, у меня возникла идея.
Папа погиб от руки своего бывшего воспитанника. И, понимаешь, никто не знал, что между
ними произошло. А я в то время только что решил одну проблему, без которой невозможно
виртуальное клонирование. Речь идет о так называемой проблеме Тьюринга. Надеюсь, ты
знаешь, что это такое?
Я кивнул. Некоторое время назад по страницам газет прошла волна публикаций о так
называемом клонировании-V. Это когда с помощью мощных си-муляторов создается
трехмерный образ какого-нибудь человека. Однако все упиралось в программное
обеспечение, без которого имитация была неполной. Человек - не только изображение. Он
двигается, говорит, обладает только ему присущими особенностями и манерами. И создатели
первых вирт-клонов вскоре убедились, что их творения только на первый взгляд неотличимы
от живого, реального человека. Однако, как и следовало предполагать, решить эту проблему
лишь программным путем не представлялось возможным. Для этого требовалось как
минимум создать нечто вроде искусственного интеллекта - самообучающейся эвристической
программы, способной реагировать на слова собеседника в зависимости от контекста
общения. Именно в этом заключалась "проблема Тьюринга": в ходе подобного диалога легко
было распознать, что имеешь дело с машинным разумом, а не с человеком.
Тысячи ученых и самоучек тщетно бились над решением этой проблемы.
Выходит, решить ее удалось только нашему Морису.
- Что ж, поздравляю, - вяло проговорил я. - Твой клон вел себя так, что у меня не
возникло никаких сомнений в подлинности "Папы". Ты слышал, о чем мы говорили?
- Нет, - ответил Морис. - Хотя догадываюсь... Дело в том, что когда я сделал
вирт-клона Папы, то первым делом поинтересовался у него, за что его убил Цвылев. Ты,
наверное, не поверишь мне, но для начала Папин дубль запросил подробную информацию о
Цвылеве. А потом ответил мне, да так, что у меня буквально волосы дыбом встали! Ведь о
том, что все мы - клоны, "Папа-два" никак не мог знать, я специально перепроверил* * *
В настоящее время мы не можем с уверенностью сказать, какой
процент клонов выдающихся людей будет делать равные по
значимости вклады в науку. Однако, если запретить клонирование,
мы этого никогда и не узнаем.

Стивен Вир. Из Всеобщей декларации о планировании от 11
июля 2013 года
1. Каждый имеет право быть клонированным как при жизни, так и после смерти.
2. Любой человек в течение своей жизни не должен подвергаться клонированию без его
официального письменного согласия. Любому человеку от рождения принадлежит право
собственности на свой генетический код и право распоряжаться им по собственному
усмотрению; код должен оставаться под его контролем. В случае, если то же самое
относится к людям, умершим до легализации клонирования, всеми указанными правами
обладают их законные правопреемники, и в первую очередь - их потомки.
3. Любой человек, созданный в виде чьей-либо генетической копии (клон) и
признанный с медицинской и юридической точек зрения дееспособным, обладает теми же
правами, что и обычный человек.
4. Любые сведения, относящиеся к созданию чьей-либо генетической копии,
составляют тайну личности. Ответственность за ее сохранение возлагается на всех лиц,
причастных к клонированию каждого конкретного индивида и к воспитанию его
генетической копии. Лицо, допустившее нарушение тайны личности, подлежит привлечению
к ответственности в соответствии с действующими нормами международного права.
5. Клонирование лиц, совершивших тяжкие преступления, запрещается.
6. Клонирование осуществляется только по просьбе и при участии обычных людей в
качестве дополнительной альтернативы для естественного воспроизводства человечества.
Создание генетических копий in vitro запрещается.
7. Массовое создание генетических копий одного и того же индивида запрещается.
Разумным пределом клонирования одного и того же человека следует полагать, в
зависимости от конкретных случаев, число от 2 до 5 - по возможному количеству
однояйцевых близнецов, рождаемых естественным путем (вредакции поправки, внесенной
Законом ООН от 16 января 2028 года).
Владимир Ильин
Право собственности
"Владимир Ильин. Единственный выход: Авторский сборник": ЭКСМО; М.; 2003
ISBN 5-699-03908-2
Владимир ИЛЬИН
ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ
Трудно понять, как общество в целом могло бы пострадать от
клонирования людей. Наоборот, клон, вероятно, должен думать о
себе как о ком-то особенном, и тем в большей степени, если он -
близнец выдающейся личности. У клонов также будет
преимущество в том, что с самого начала жизни им будет известно,
к чему у них есть способности. Так в чем проблема?
Стивен Вир

---

Звонок в дверь раздался, когда Цинтия, проводив мужа на работу, заканчивала мыть
посуду после завтрака.
"Кто бы это мог быть?" - удивилась она, вытирая руки о передник. Почтальон? Или
очередной рекламный агент? В последнее время эти коммивояжеры стали такими
нахальными - готовы просочиться в любую щель, чтобы всучить тебе никому не нужный
товар!..
Сынишки в гостиной не было, наверное, поднялся в свою комнату. Пересекая
гостиную, Цинтия на секунду задержалась, чтобы поднять с пола пластиковую доску с
магнитными буквами и цифрами. Опять Ольф бросил все как попало! И когда я приучу его к
порядку?..
Звонок больше не повторялся - терпения звонившему было явно не занимать. Если это
рекламный агент, то очень вышколенный, не то что большинство его коллег...
Вообще-то Леонель всегда наставлял супругу в том духе, что открывать дверь на
звонок неизвестных посетителей не следует. Мало ли кто может пожаловать!.. Со страниц
газет не сходили жуткие истории о серийных убийцах, безнаказанно расправляющихся с
наивными домохозяйками в отсутствие их мужей.
Однако сейчас, сама не зная почему, Цинтия приоткрыла дверь, не поглядев
предварительно в "глазок". Скорее всего потому, что в высокие окна гостиной лился яркий
солнечный свет, воздух благоухал утренней прохладой, на небе не было ни единого облачка,
а на другой стороне улицы, у дома соседей, слышались громкие голоса играющих детей. В
такой обстановке сама мысль о том, что за дверью может стоять серийный убийца,
сжимающий в кармане нож или пистолет, казалась чем-то нереальным. Как вчерашний
фильм ужасов. К тому же дверная цепочка была толщиной с палец - с такой ни одни кусачки
не справятся...
- Госпожа Сейфи?
- Да, это я, - пробормотала Цинтия, поправляя упавшую на лицо прядь каштановых
волос.
Человек, которого она увидела в образовавшуюся щель, оказался самым обычным,
хорошо сложенным и очень молодым мужчиной с открытым, приветливым лицом. Несмотря
на жару, на нем был безупречный темно-серый костюм, белоснежная рубашка и галстук в
косую полоску - точно такой же она недавно подарила мужу на день ангела.

Незваный гость был сама корректность.
- Я прошу прощения за столь неожиданный визит, - поклонился он, - но, к сожалению,
того требуют исключительные обстоятельства... Я хотел бы поговорить с вами с глазу на
глаз.
Начало было многообещающим. Именно так начинаются все фильмы, описывающие
похилые любовные истории: нежданный визит... прекрасный незнакомец... мгновенно
вспыхнувшая любовь... свидание в кафе с видом на океан... страстная ночь в мотеле...
Цинтия невольно застеснялась того, что стоит перед посетителем в простом домашнем
халате, в разношенных шлепанцах и в переднике, на котором навечно запечатлелись пятна от
свекольного сока и от детского фруктового пюре. Да еще на голове черт знает что,
вспомнила она, невольно покраснев от смущения.
И тут же рассердилась на себя: что за чушь лезет тебе в голову?! У тебя есть
прекрасный муж, прелестный сын - какие могут быть интрижки?..
- Кто вы такой? - сухо спросила она. Незнакомец не был обескуражен таким холодным
приемом.
Он лишь удрученно вздохнул и развел руками.
- Вся беда в том, что мое имя вам ничего не скажет. А маскироваться под почтальона,
разносчика пиццы или рекламного агента у меня нет никакого желания. Вам придется
поверить мне на слово, что я собираюсь сообщить вам нечто очень важное - прежде всего
для вас и вашей семьи.
- Ах, вот как? - прищурила глаза Цинтия. - Ладно, я вас слушаю.
Обычно этот ход был неотразим, когда следовало отшить чересчур ловкого
рекламщика или афериста - они почему-то не любят разговаривать через дверь.
Однако человека, стоявшего на крыльце ее дома, это, похоже, не смутило. Он лишь
оглянулся по сторонам, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает, а потом,
слегка понизив голос, сообщил:
- Дело в том, что вашему сыну угрожает опасность!
Цинтия отшатнулась от двери.
Откуда этот парень знает, что у меня есть дети, и именно мальчик?
Она невольно оглянулась на гостиную, чтобы убедиться, что в поле зрения незнакомца
не попали какие-либо признаки присутствия в доме ребенка.
Тем более странно, что она никогда раньше не встречала этого человека.
Кто же этот тип? И что ему надо?
- Откуда вы?.. - начала она, но он не дал ей закончить вопроса.
- Поверьте, - учтиво проговорил он, - мне известно о вас многое. Наверное, можно
было бы сказать даже, что я знаю о вашей семье все, но я не люблю слишком категоричных
суждений.
В его вежливости была какая-то старомодная неестественность. Тем не менее Цинтия
почему-то не ощущала, что от него исходит какая-либо угроза.
- О какой опасности вы говорите? - осведомилась она.
Незнакомец обескураживающе улыбнулся.
- Этот разговор слишком серьезен, чтобы вести его через дверь, - заявил он. - Хотя я
вполне понимаю ваши опасения... Знаете что? Лучше я приду к вам вечером, когда ваш муж
вернется с работы.
Он развернулся и стал спускаться с крыльца. У него была безупречная осанка. Не то
что у Леонеля, самокритично называвшего себя "канцелярской крысой"...
В груди у Цинтии защемило от тревоги.
Может быть, это представитель той фирмы, с которой они имели дело четыре года тому
назад? Но если так, то тогда все понятно...
- Постойте, - окликнула она мужчину. - У вас есть при себе какие-нибудь документы?
Незнакомец остановился и оглянулся на нее.
- Только водительские права, - пожал он плечами.
- Покажите! - потребовала Цинтия.
Насколько она могла судить, документ был в полном порядке, со всеми степенями
защиты от подделки. Выдан два года назад сроком на десять лет. Фото соответствует
внешности. Человека звали Ренмарк Лиль.
Не говоря ни слова, Цинтия прикрыла дверь и сняла цепочку.
- Входите, - сказала она, возвращая удостоверение посетителю.
В гостиной она усадила его в кресло, стоявшее спинкой к лестнице, ведущей наверх.
Сама заняла место на диване напротив - так, чтобы между ними был низкий журнальный
столик.
Видимо, вежливость незваного гостя все-таки повлияла на нее, потому что, повинуясь
неясному импульсу, она предложила ему что-нибудь выпить. Однако Лиль отрицательно
покачал головой.
Судя по всему, он не был расположен напрасно терять время.
- Прежде всего, госпожа Сейфи, - начал он, - хотел бы вас предупредить... То, что я
вам сейчас расскажу, наверняка покажется вам таким невероятным, что первым вашим
побуждением станет не верить ни одному моему слову. Дело осложняется еще и тем, что я
вряд ли смогу привести в свою защиту какие-либо весомые и неопровержимые
доказательства. Тем не менее я хотел бы всячески заверить вас в том, что речь не идет ни об
ошибке, ни о попытке мистификации.
Говорил он гладко и правильно. Даже чересчур гладко. Обычно люди в быту так не
говорят. Тем не менее он все-таки волновался. Пальцы его рук были судорожно стиснуты, а
на загорелом лбу выступили мелкие капельки пота.
Цинтия невольно вспомнила одну брошюру по физиогномике, в которой описывались
жесты, характерные для тех, кто лжет или собирается солгать. Одним из таких признаков
вранья было прикасание к носу. Однако человек, сидевший сейчас напротив нее, вообще не
дотрагивался до своего лица.

- Так в чем же дело? - немного резче, чем следовало, спросила она.
Лиль подался вперед и, в свою очередь, спросил:
- Скажите, госпожа Сейфи, вы не замечали за вашим Ольфом ничего странного?
У Цинтии перехватило дыхание. Она даже не сразу заметила, что необычному
посетителю известно имя ее мальчика.
- Что вы имеете в виду?
- Он не страдает одышкой? Кашлем? Беспричинным насморком? Болями в горле?
Вопросы следовали один за другим, не давая ей возможности вставить хотя бы слово.
- Он здоров, - наконец кратко сказала она. - А что случилось?
- Пока ничего, - откинулся в кресле Лиль. - Вам повезло, госпожа Сейфи. Но это вовсе
не означает, что опасности не существует. Потому что ваш сын Ольф может умереть в
любую минуту.
В глазах Цинтии поплыли разноцветные круги. С трудом собрав всю силу воли, она
заставила себя не принимать близко к сердцу слова незнакомца.
- Умереть? - повторила она. - Но с какой стати? Он же абсолютно здоров! Мы
регулярно проходим медицинское обследование, и все анализы показывают, что...
- Ваша медицина, - перебил ее Лиль, почему-то делая ударение на слове "ваша", -
пока не в состоянии выявить некоторые тонкости. Если бы специалисты, которые создавали
вашего Ольфа, обладали теми же знаниями, какими обладаем мы, то этой опасности можно
было бы избежать! К сожалению, этого не произошло, и наш долг - предупредить вас...
Тут Цинтия очнулась от шока, который вызвало у нее драматическое заявление гостя.
- Вот что, господин Ренмарк Лиль, - чеканя слова, проговорила она. - Не кажется ли
вам, что вы слишком далеко зашли? Вы вмешиваетесь в вещи, которые касаются только
нашей семьи!.. Если вы сейчас же не объясните все до конца, то я выставлю вас вон!
Лиль осуждающе покачал головой.
- Извините, но это дело касается не только вас, - возразил он. - Конечно, вы вправе
заставить меня уйти. Но не будете ли вы сожалеть об этом потом, когда случится
непоправимое?
"Господи, этот нахал еще смеет запугивать меня! И как только я не разглядела, что за
его внешней учтивостью скрывается беспардонный хам?!"
- Хорошо, - тем временем продолжал Лиль, - я скажу вам все. Собственно, именно для
этого я и пришел к вам... Только дайте мне слово, что не будете перебивать меня вопросами,
которые у вас неизбежно появятся в ходе моего рассказа. Обещаете?
- Постараюсь, - сквозь зубы процедила Цинтия, скрестив руки на груди.
- Четыре... нет, почти пять лет тому назад вы с мужем очень хотели ребенка, - начал
Лиль. - Но природа лишила вас этой возможности. И тогда вы обратились в один из центров
искусственной репродукции человека, которые после отмены запрета на клониро-вание были
созданы почти в каждом крупном населенном пункте Земли. Вы подали заявление о
создании ребенка путем клонирования. Операция прошла благополучно, и выращенный в
лабораторных условиях плод был трансплантирован в ваше тело. Через девять месяцев вы
столь же благополучно родили мальчика, который сейчас находится в своей комнате на
втором этаже...
Цинтия вздрогнула и хотела было что-то сказать, но посетитель остановил ее властным
жестом.
- Сейчас ему пошел пятый год, - продолжал он монотонным голосом, прикрыв глаза,
словно считывал произносимый им текст с невидимого листа. - Он развивается быстрее, чем
обычный ребенок. Он проявляет недюжинные способности в математике и в логическом
мышлении. Он не по возрасту трудолюбив и усидчив. А во всем остальном это обычный
ребенок, не правда ли, госпожа Сейфи? Однако имеется одно "но", которое отныне вы
обязаны учитывать.
Лиль сделал небольшую паузу, а потом посмотрел прямо в глаза Цинтии.
- Дело в том, что ваш сын - не человек.
Цинтия задохнулась от возмущения. Да как он смеет так говорить о моем малыше?!
Мало того, что сначала приговорил его к смерти, а теперь еще произносит такие гадости?!.
Ах ты, грязный негодяй!..
- Успокойтесь, успокойтесь, Цинтия, - поднял ладонь "грязный негодяй". -.В
принципе, ваш Ольф действительно почти не отличается от человека - в том смысле, какой
вы вкладываете в это понятие. Так же, как и я, и все мы... Просто он был клонирован из
тканей, принадлежавших одному из нас, вот и все.
- Мы? Вы? - обрела наконец дар речи Цинтия. - Как это понимать?
- Мы - это те, кого вы называете инопланетянами, - сообщил Лиль. - Мы находимся на
вашей планете тайно, и, уверяю вас, никаких агрессивных намерений в отношении
человечества у нас нет. Мы всего лишь наблюдатели, прибывшие с другой планеты.
- С какой именно? - скривилась скептически Цинтия.
- Мы называем ее Руммита, - спокойно ответил Лиль. - Она находится в созвездии
Льва в нескольких сотнях световых лет от Земли. Впрочем, это к нашему разговору имеет
слабое отношение. - Он снова принялся то сплетать, то расплетать свои гладкие, изящные
пальцы. - Главное, что атмосфера вашей планеты губительна для нас. Она содержит в себе
ядовитые примеси, которые при длительном воздействии вызывают необратимый процесс
распада тканей, прежде всего - легких. Это ведет к неизбежной смерти. Те из нас, кого
посылают на Землю для выполнения той или иной длительной миссии, проходят
специальную вакцинацию в раннем возрасте. Не позже, чем в три года. Вашему же Ольфу
никто такой прививки не делал и, в принципе, сделать не смог бы, даже если бы захотел. А
сейчас ему уже четыре с половиной года. И все это время он дышит ядовитым воздухом. Это
много времени. Слишком много, чтобы попытаться спасти его только каким-нибудь
медицинским способом. Единственное, чем можно помочь вашему ребенку, - это отправить
его на Руммиту. Навсегда. И как можно быстрее.

Он замолчал так резко, что Цинтии, оглушенной словами собеседника, пришлось
собраться с мыслями, прежде чем что-то сказать.
-. Ладно, - процедила она, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться и не высказать этому
субъекту все, что она о нем думает. - Допустим, господин Лиль, что вы говорите правду,
хотя, если честно, я в этом глубоко сомневаюсь... Но скажите, где вы, господа пришельцы,
были все эти годы? Почему вы не пришли к нам сразу после рождения ребенка? Сейчас-то
вы отыскали нас?
- Мы не знали, что кто-то из нас был клонирован вашими медиками, - пожал плечами
посетитель. - Понимаете, дело в том, что земные ученые давно вели сбор биологического
материала в рамках проекта по изучению генетического разнообразия человечества. При
этом использовались фрагменты не только мягких тканей и не всегда спрашивалось согласие
доноров. В ход шли, например, волосы, собранные во множестве парикмахерских и
срезанные с умерших, ампутированные органы, удаленные зубы... А потом многие из
накопленных образцов стали применяться при клонировании в качестве донорских клеток.
Мы же, наблюдатели, вынуждены жить среди вас. Да, нам запрещается всякое прямое
вмешательство в дела вашей планеты. Мы не имеем права применять к вам силу. Мы не
должны оставлять следов своего присутствия, но иногда это все-таки случается... Нас
слишком много, чтобы можно было контролировать каждого. И, к сожалению, мы тоже
смертны... А что касается того, почему мы с опозданием узнали о вас... Понимаете, госпожа
Сейфи, между собой мы поддерживаем мысленную связь. Что-то вроде телепатии, о которой
пишут ваши фантасты. Однако способность к такому общению формируется у ребенка
только после трех лет, и то при условии специального обучения. Примерно так же, как вы
учите своих детей разговаривать на том или ином языке. Так вот, недавно мы получили
сигналы от вашего Ольфа. Это не были слова или осмысленные сообщения. Просто
инстинктивное проявление скрытых возможностей его мозга... Остальное было, как
говорится у вас, делом техники.
Цинтия молчала. У нее почему-то больше не было ни сил, ни желания продолжать этот
разговор, когда каждое слово собеседника больно ранило ее сердце.
Но один вопрос у нее все-таки еще оставался.
- Почему вы считаете, что я могу поверить вам? - взглянула она в упор на сидящего
напротив мужчину. - Вы же сами сказали, что у вас нет никаких доказательств.
- Потому что мы верим в ваше благоразумие, - ответил Лиль.
- И вы думаете, я окажусь такой дурочкой, что прямо сейчас приведу вам за руку
своего единственного ребенка, которого с таким трудом сумела родить и вырастить, и скажу:
"Нате, забирайте"?! - гневно вскричала Цинтия.
Лиль опустил голову.
- Нет, - проронил он. - Конечно же, нет... Мы знаем, как вам будет трудно пережить
подобное известие и каким трудным окажется для вас выбор. Но это - единственный выход,
если вы хотите уберечь ваше дитя от смерти.
- Мама! - раздался вдруг сверху детский голосок. - Кто это к нам пришел?
Цинтия подняла голову и увидела сына, прижавшегося к прутьям лестничных перил.
Лиль тоже оглянулся и сделал движение, собираясь подняться из кресла.
- Уходите! - сказала Цинтия, вскочив со стула и быстро перемещаясь так, чтобы
оказаться между ребенком и незваным гостем. - Немедленно уходите! Я не хочу с вами
больше разговаривать!
- До свидания, госпожа Сейфи, - вежливо произнес Лиль. Сейчас лицо его было
намного бледнее, чем в начале разговора. - Я умышленно не прощаюсь с вами. Подумайте
как следует над тем, что я вам сказал. Только помните: у вас мало времени на
размышления...
- Убирайтесь вон! - прошипела Цинтия, вне себя от ярости. - А если я еще хоть раз
увижу вас, я обращусь в полицию!
Переступая порог, Лиль обернулся.
- Я бы не советовал вам этого делать, - невозмутимо отозвался он. - Не тратьте
напрасно нервы, они вам еще пригодятся.
Едва за странным посетителем закрылась дверь, Цинтия кинулась к телефону.
Прежде всего она набрала номер мужа.
Леонель Сейфи работал в банке одним из тех клерков, которые носят гордое звание
менеджера, но на самом деле являются лишь мелкими винтиками в финансовой махине.
Банку были нужны такие люди, которые обрабатывали бы потоки разнообразной
информации, раскладывали бы документы по отведенным для них полочкам и корпели бы
днями напролет у компьютеров, внося изменения в гигантские массивы данных о клиентах.
Тем не менее платили за это неплохо. Единственным недостатком было то, что все
восемь часов Леонель был прикован к своему рабочему месту, не имея возможности
отвлекаться на посторонние дела. Даже в туалет приходилось наведываться чуть ли не бегом
- каждая секунда была на счету, в строгом соответствии с изречением, приравнявшим время
к деньгам.
Когда позвонила Цинтия, Леонель был очень занят. Только что ему поступили данные
из банковского филиала в Санперси, и их требовалось рассортировать в течение ближайшего
получаса, причем малейшая ошибка была смерти подобна.

Продолжая пальцами одной руки в бешеном темпе стучать по клавишам, Леонель взял
трубку и услышал голос жены. То, что она ему поведала, было настолько далеко от его
насущных дел, что суть проблемы, нежданно-негаданно свалившейся на их семью, не сразу
дошла до него.
Когда же это произошло, он посоветовал жене не принимать случившееся близко к
сердцу, поскольку человек, который выдает себя за инопланетянина, может быть только либо
психом, либо аферистом.
- Ну, спасибо, успокоил! - язвительно воскликнула Цинтия. - Ты хоть слышишь, что я
тебе говорю?!. Во-первых, на сумасшедшего этот тип не очень-то похож. Во-вторых, он
может вернуться в любую минуту, и где гарантия, что в следующий раз он не попытается
забрать Ольфа силой? В-третьих, он может прийти не один! Возможно, речь идет о целой
шайке негодяев, которым взбрело в голову отнять у нас ребенка?! Я боюсь, Лео!.. Ты не мог
бы сейчас отпроситься и приехать домой? Мы бы с тобой все обсудили...
- Цинтия, пойми, это просто невозможно! - с досадой отозвался Леонель. - У меня тут
дел выше крыши, и начальство ни за что не отпустит меня среди рабочего дня!.. Но я
обещаю тебе, - торопливо добавил он, услышав в трубке какой-то подозрительный
хлюпающий звук, - что сразу после работы примчусь домой...
Цинтия швырнула трубку на аппарат.
"Вот так всегда, - с возмущением и обидой думала она. - Все они, мужики, одинаковы!
Кроме работы, их ничего не интересует. Хотя нет - еще футбол. Или бейсбол. Или регби...
Но только не жена и дети!.. Даже если нас тут будут убивать, резать на мелкие кусочки, он
все равно не оторвется от просиживания штанов в своем чертовом банке! Как же, ведь это он
зарабатывает деньги, а мы - лишь его нахлебники!.. Что ж, если с нами что-нибудь случится,
пусть это останется на его совести. А пока придется самой бороться за свою жизнь и
безопасность..."
Она опять сняла трубку и набрала номер городского полицейского управления.
Однако ей хватило всего пяти минут, чтобы убедиться, что ответивший ей дежурный -
клинический дебил, непонятно как затесавшийся в ряды служителей закона.
Потому что только законченный идиот мог сначала дотошно выспрашивать все данные
о ней и ее семье (не хватало только, чтобы он поинтересовался, какой размер бюстгальтера
она носит!), а потом, когда она перешла к сути дела, усомниться в том, что ее ребенку
действительно угрожает опасность!.. Чего стоят его гнусные намеки на то, что у нее не все в
порядке с головой (плюс сентенция о домохозяйках, насмотревшихся фильмов ужаса и
начитавшихся триллеров низкого пошиба)!.. Разве такой тип может взять в толк, что речь
идет о настоящей охоте на Ольфа?!.
"С чего вы взяли, госпожа Сейфи, что этот человек намерен похитить вашего сына?"
Как будто это и так не ясно!
"Знаете, я не вижу логики в его поступках. Если бы он действительно собирался
украсть вашего мальчика, то зачем ему было светиться перед вами? Он мог бы улучить
удобный момент и сделать это, не вступая с вами в переговоры".
Откуда я знаю? Разве я - сообщница этого вымогателя, чтобы знать, какими
соображениями он руководствовался?!
"У вас есть враги или недоброжелатели?"
Нет, это исключено! Мы никому йичего не должны, мы жили тихо-мирно, никому не
мешая, кроме того, мой муж - спокойный и скромный человек, и он никогда бы не
осмелился кого-то оскорбить...
"А есть ли среди ваших друзей, знакомых или родственников любители розыгрышей?"
Ну, знаете ли!.. Это уже слишком! Вам говорят, что жизнь ребенка под угрозой, а вы
намекаете, что кто-то решил поразвлечься таким образом?!. Вот что, соедините-ка меня с
вашим начальством!
Однако дежурный вежливо, но твердо ответствовал, что у полиции и без того хватает
дел, чтобы разбираться с мнимыми угрозами, а что касается начальства, то оно слишком
занято, чтобы выслушивать жалобы сумасбродных дамочек. Если же госпожа Сейфи
все-таки желает сделать официальное заявление, то ей надо лично явиться в управление и...
Цинтия не дослушала полицейского.
Хам! Болван в мундире! И это называется - страж порядка! Зачем только мы,
налогоплательщики, содержим эту армию тупиц и лентяев, если в решающий момент они
отделываются от нас под любым удобным предлогом?!..
Она взглянула на сына. Ольф увлеченно строил какую-то замысловатую конструкцию
из кубиков "Лего".
- Сыночек, - позвала его Цинтия, - подойди ко мне.
- Что, мама? - В ее колени уткнулась пушистая, теплая головка.
"Родненький мой, неужели все, что этот мерзавец наговорил про тебя, - правда?!"
- Как ты себя чувствуешь, крошка? - спросила Цинтия, гладя мягкие детские кудряшки
и пытливым взором осматривая мальчика.
- Хорошо!
- Правда? У тебя не болит горлышко?
- Нет, мамочка. А мы пойдем с тобой сегодня гулять?
- Нет, малыш. Сегодня у меня слишком много дел, так что придется нам побыть дома.
Завтра пойдем гулять. Если все будет хорошо...
- А сегодня все плохо, мамочка?

- Нет-нет, это я так...
- Мама, а кто к нам приходил утром? Цинтия на секунду задумалась. Говорить Ольфу
или нет?.. Наконец она решилась:
- Вот что, сынок. Этот человек - очень нехороший. Наверное, он преступник или
больной. Потому что он хочет, чтобы я отдала тебя ему.
- Зачем?
- Он хочет увезти тебя далеко-далеко, и ты будешь там жить...
- Один?
- Во всяком случае, без нас с папой.
- Насовсем-насовсем?
- Да, он так сказал.
Ольф теснее прижался к Цинтии и заплакал:
- Я не хочу, мамочка!.. Не отдавай меня никому, ладно? Я хочу быть с тобой и с папой!
Всегда-всегда! На глаза Цинтии тоже навернулись слезы.
- Ну что ты, мой маленький? - срывающимся голосом прошептала она, обнимая
Ольфа. - Разве я могу так поступить? Ты же у меня самый родненький, самый любимый! И
мы всегда будем вместе с тобой, обещаю тебе!..

---

Остаток дня не принес новых тревог, и Цинтия немного успокоилась.
Наверно, действительно зря она придала такое значение словам этого придурка. Мало
ли кто что может сказать - в самом деле, психов и шутников на свете слишком много.
После обеда, уложив Ольфа спать - она всегда строго следила, чтобы мальчик
соблюдал режим дня, - Цинтия решила на всякий случай позвонить в фирму "Клондайк".
Пока она набирала номер и в трубке слышались щелчки многочисленных соединений, в
голове ее сами собой всплыли события пятилетней давности.
...Чего они с мужем тогда не наслышались, прежде чем решили обратиться к
клонаторам! Знакомые хватались за голову: "Вы что, с ума сошли? Рождение ребенка - это
же чудо, а вы хотите довериться бессердечным мясникам в белых халатах, поставившим
воспроизводство потомства на конвейер и штампующим детей, словно кукол Барби?!" Более
набожные преду-преждали: "У вашего ребенка, даже если он родится с виду здоровым и
благополучным, не будет души!" Третьи обвиняли: "Вы хотите, чтобы человеческая жизнь
покупалась и продавалась за деньги, как во времена работорговли? Пользуясь услугами
безнравственных медиков, вы тем самым обеспечиваете сверхприбыли мерзавцам,
наживающимся на чужом несчастье!"
Они не послушали никого. Они слишком хотели ребенка, а другого способа
обзавестись малышом не было. Даже к зачатию в пробирке они не могли прибегнуть:
бесплодием страдали оба. Брать же чужого ребенка из сиротского приюта они не захотели.
Они решили испытать на себе все муки и прелести процесса появления на свет маленького
человечка. Они знали: только так они смогут полюбить ребенка по-настоящему, считать его
родным...
Они не были одиноки в своем решении. Прежде чем им удалось попасть на прием,
пришлось ждать несколько месяцев, когда подойдет их очередь.
В тот памятный день, сидя в небольшой, но уютной приемной доктора Брауштера, к
которому они были записаны, Цинтия и Леонель с жадным интересом разглядывали стенд с
фотографиями тех, кто уже успел побывать здесь до них. С красочных снимков улыбались
счастливые лица женщин, одухотворенные радостью материнства. Там были и детские лица.
Абсолютно обычные дети, со здоровыми и симпатичными мордашками, и ни один ребенок
не был похож на другого...
...Доктор Брауштер свершал таинство зарождения новой жизни в маленькой комнатке,
где на обычном столе стояли два мощных микроскопа. Именно тут, пояснил доктор, и
соединяются клетки. Вдоль стены тянулись стеллажи-шкафчики с выдвижными ящичками,
напоминающие каталог в древних библиотеках.
Доктор был большим шутником. Он то и дело сыпал анекдотами, и напряжение,
охватившее поначалу супругов, понемногу спало.
"Кого вы желаете: мальчика или девочку? - осведомился Брауштер, заполняя
стандартный бланк заказа. - Или кого-нибудь другого?"
"Кого вы выбираете в качестве донора? - спросил он немного погодя. - Эйнштейна,
Марлона Брандо или Пеле? - И, видя, что супруги замешкались с ответом, добавил: - А
может быть, вам подойду я?.."
Но для них этот вопрос был давно решен. Ни Леонель, ни Цинтия не хотели копировать
себя самих. Они оставили выбор "оригинала" на усмотрение Брауштера, оговорив, что для
них не имеет значения, будет их ребенок клоном какого-нибудь выдающегося человека или
безвестного донора. Главное - чтобы он был нормальным, обычным младенцем...
Тут доктор стал серьезным.
"Мы не замещаемГеспода Бога, - сказал он, сурово глядя на супругов из-под очков. -
Мы лишь чуть-чуть ему помогаем. И дети, созданные нами, отличаются от обычных только
тем, что родители любят их гораздо сильнее..."
Наконец Цинтия услышала приятный женский голос:
- Фирма "Клондайк", добрый день.
- Я прошу соединить меня с доктором Брауште-ром, - сказала Цинтия.
Пауза. Потом она услышала:
- Простите, но это невозможно.
- Невозможно? Но почему?

- К сожалению, доктора Брауштера больше нет. В голосе сквозила отчетливая скорбь.
Сердце Цинтии сжалось от недоброго предчувствия.
- Когда это случилось? - с тревогой спросила она.
- Полгода назад. Он скончался от инфаркта, почти мгновенно. - Пауза. - Если хотите, я
могу записать вас на прием к другому специалисту.
- Нет-нет, - быстро проговорила Цинтия. - Меня зовут Цинтия... Цинтия Сейфи. Пять
лет назад мы были вашими клиентами, и нас обслуживал доктор Брауштер... Скажите, могу
ли я узнать, кто был избран им в качестве донора?
- Простите, госпожа Сейфи, а разве с вашим ребенком что-то не в порядке?
- Нет... то есть, может быть... - растерялась Цинтия. - Нет, мальчик жив и здоров, но я
хотела бы знать...
В голосе служащей "Клондайка" появился лед:
- Простите, госпожа Сейфи, но в соответствии с законом никто не имеет права на
информацию о людях, чьи клетки были использованы в качестве исходного материала для
создания клонов. Я сожалею, но это относится и к приемным родителям...
- Приемным родителям? - переспросила, не веря своим ушам, Цинтия. - О чем вы
говорите, черт возьми? Мы любим нашего мальчика как родного! Да он и есть наш родной
ребенок - я же сама его рожала! Вы слышите - сама!..
- Успокойтесь, госпожа Сейфи, - донеслось из. трубки. - Я вас понимаю, но закон есть
закон, и никто не имеет права нарушать его.
- А если я скажу, что вы использовали в качестве оригинала инопланетянина? - гневно
спросила Цинтия. - Кто будет отвечать за то, что мой малыш оказался нечеловеком? Кто?!.
- Послушайте, госпожа Сейфи, - проникновенно произнесла после паузы собеседница
Цинтии, . - мне кажется, вы позвонили не туда, куда следовало бы... Кстати, я могла бы
рекомендовать вам отличного психотерапевта. Запишите номер телефона...
- Да пошла ты!.. - уже не сдерживаясь, крикнула Цинтия и нажала кнопку отбоя.
Некоторое время она сидела без движения, прикрыв глаза. В висках тугими толчками
отдавался пульс.
Мысли скакали в голове, одна страшнее другой.
Неужели все это происходит с нами на самом деле?.. Господи, сделай так, чтобы это не
было правдой! Пусть это будут преступники или психи, пусть они охотятся за Ольфом из
корысти или из других соображений. Но пусть то, что утром мне поведал красавчик, не
окажется правдой! Потому что я не вынесу этого! Я сделаю все, чтобы ребенок остался со
мной, даже если для этого придетсябить кого-нибудь, но без моего мальчика я не смогу
больше жить!..
- Мама! - вдруг услышала она за своей спиной и оглянулась.
Дверь детской была приоткрыта - после визита пришельца Цинтия опасалась оставлять
мальчика одного в комнате, - и на пороге стоял сонный Ольф, протирая глаза.
- Мама, - повторил он, - тот человек опять приходил к нам?
- Что ты, детка? - через силу улыбнулась Цинтия. - Спи спокойно, никто к нам больше
не придет! Я здесь, рядом с тобой!
Но мальчик покачал взлохмаченной со сна головенкой:
- Нет, мама, он был в моей комнате. Я проснулся, а он стоит и смотрит на меня. А
потом, когда я стал вставать, он исчез!
- Как это - исчез? - удивилась Цинтия.
- Как в сказке, - пояснил Ольф. - И еще как в кино... Он, наверное, волшебник, да?
- Какой там волшебник! - отмахнулась Цинтия. - Негодяй он, сынок, и больше никто!..
И он тебе приснился, только и всего.
- А медвежонок? - возразил Ольф. - Так же не бывает, чтобы медвежонок приснился и
остался потом у меня! Этот негодяй принес мне медвежонка, вот!
Мальчик на несколько секунд исчез в своей комнате, а когда снова появился, то в руках
его действительно был смешной плюшевый медведь, которого у Ольфа раньше не было.
Сердце Цинтии сорвалось с обрыва в пропасть.
Леонель вернулся с работы не сразу, как обещал, а почти на час позже.
В ожидании его Цинтия успела известись окончательно, не зная, что делать. От Ольфа,
который успел забыть о человеке, посетившем его во сне, и безмятежно собирал на полу в
гостиной какие-то головоломки, она не решалась отойти ни на шаг. А все попытки
дозвониться на мобильный телефон мужа почему-то наталкивались на сообщение автомата:
"Аппарат абонента временно отключен или находится вне зоны приема".
Когда наконец за дверью послышалось лязганье ключа и Леонель появился на пороге,
живой и невредимый, нервы Цинтии не выдержали, и она, опередив сына, кинулась в
объятия мужа.
Слезы сами собой хлынули из ее глаз.
- Где ты пропадал, Лео? - бормотала она. - Ну разве так можно, а?.. Я уже не знала, что
подумать!..
Лео мягко отстранил жену и, пройдя в гостиную, буквально рухнул в кресло. Только
теперь Цинтия заметила, что в лице его нет ни кровинки.
- Что случилось? - спросила она, бессильно опустив руки. - Что?..
Ольф вскарабкался на колени к отцу и замер, прижавшись затылком к его груди.
Однако сегодня Леонел ь почему-то не стал ласкать мальчика, как делал это раньше.
- Ты звонила в полицию? - спросил он у Цинтии.

- Да, но откуда ты об этом знаешь?
- Мне сказал тот тип... пришелец, - мрачно произнес Леонель. - И, кстати, он
посоветовал больше не делать этого. Мол, так мы ничего не добьемся.
- Какой тип? - ужаснулась Цинтия. - Такой молодой, вежливый, одетый с иголочки?
Его зовут Лиль?
- Нет, - качнул головой Леонель. - Со мной разговаривал другой, высокий и худой. На
вид ему лет пятьдесят, а имя свое он не удосужился мне сообщить...
Цинтия без сил опустилась на диван.
- Значит, это действительно шайка, - проронила она, глядя в пустоту. - И что он тебе
сказал?
- В принципе, то же самое, что и тебе. И еще он сделал мне одно предложение...
Леонель внезапно умолк и, осторожно сняв Ольфа с коленей, подтолкнул его в спину:
- Иди, Олли, играй, играй...
- А ты потом научишь меня считать отрицательные числа? - спросил мальчик.
- Конечно, - рассеянно пообещал Леонель. - Обязательно научу.
...Высокий и худой человек перехватил его, едва он вышел из банка. Незнакомец
сказал, что у него важный разговор к Леонелю. Они сели на скамью в сквере напротив
здания банка, и неизвестный сразу перешел к делу.
Он предложил Леонелю следующее. Если супруги Сейфи согласятся отдать ребенка
пришельцам, то те берут на себя улаживание различных "нежелательных последствий"
исчезновения мальчика. "Не бойтесь, никто не сможет обвинить вас в том, что вы убили
своего малыша", - сказал незнакомец. А еще он сообщил, что инопланетяне готовы
выплатить супругам крупную сумму в качестве своеобразной компенсации за моральный
ущерб. Если же Сейфи пожелают завести себе нового ребенка, то пришельцы выступят в
роли спонсоров, и тогда Леонель и Цинтия получат нового клона бесплатно...
- И ты спокойно слушал все эти мерзости? - воскликнула Цинтия. - Да за такие слова
дают по морде!..
Примерно такой и была первая реакция Леонеля. Он попытался схватить своего
собеседника и вызвать полицию, но руки его схватили пустоту. На скамье рядом с ним
никого не оказалось.
После этого он отправился прямиком в полицию, где потребовал, чтобы его провели к
начальнику управления. Разумеется, его требование осталось невыполненным. Правда,
дежурный полицейский терпеливо выслушал Леонеля, делая какие-то пометки в блокноте, а
потом вызвал одного из детективов и поручил ему навести справки.
Сразу выяснилось, что никакого Ренмарка Лиля в природе не существует. Во всяком
случае, даже во всемирной базе данных, куда занесены все люди на планете, человека с
таким именем и фамилией не оказалось, а национальное водительское удостоверение
данному лицу никогда не выдавалось.
В результате следствие, толком не начавшись, заглохло. Полицейский стал
посматривать на Леонеля с сомнением, ему явно не верилось в историю, где в качестве
киднеперов числились какие-то мифические зеленые человечки. Хотя вслух он, конечно же,
пообещал разобраться и ориентировать своих людей на поиск злоумышленников, но было
видно, что толку от его обещаний не будет никакого...
- А почему он не выделил людей для охраны нашего дома? - поинтересовалась
Цинтия. - Или ты не просил его об этом?
- Разумеется, просил. Но он отнесся к этой просьбе без энтузиазма. Сказал, что у них
сейчас не хватает людей и все в таком же роде... Мол, когда появится та-чКая возможность,
то он сразу пришлет двух агентов наблюдать за нашим домом...
- Вот подлец! - воскликнула Цинтия. - Сказал бы сразу, что не верит нам, так нет же,
решил схитрить, чтобы не отказывать прямо!..
- Короче говоря, дело дрянь, - мрачно подытожил Леонель. - Эти субчики обложили
нас со всех сторон. Раз они знали о твоем звонке в полицию, значит, контролируют наши
телефоны. Во всяком случае, мой мобильный - точно, потому что когда я хотел набрать
номер нашего домашнего телефона, как вызов тут же срывался. А когда звонил в другие
места - все было нормально... К тому же приходится принять как факт, что мы имеем дело
не с обычными бандитами, а с существами, наделенными экстраординарными
способностями.
- Ты действительно думаешь, что они - настоящие инопланетяне? - удивилась Цинтия.
- А почему бы и нет? - пожал плечами Леонель. - Или ты считаешь, что пришельцы
обязательно должны быть такими, какими их описывают в статьях про НЛО? Кстати, в число
их исключительных способностей может входить и возможность менять свой облик, как мы
меняем одежду!.. Они также способны мгновенно перемещаться на значительные
расстояния, подделывать документы. И у них наверняка повсюду есть свои агенты! Он
внезапно замолчал.
- И что? - спросила его Цинтия. - Что отсюда следует?
Леонель отвел взгляд в сторону.
- Неужели ты сама не понимаешь? - тихо спросил он. - Они обложили нас со всех
сторон, и у нас нет ни малейшего шанса добиться успеха, если мы будем просить помощи у
официальных инстанций. Единственный выход - надеяться только на свои силы. Вот,
смотри, что я принес...
Он открыл портфель, который брал с собой на работу, и достал оттуда какой-то черный
предмет, явно стараясь, чтобы его не видел Ольф.

Это был пистолет. Он был черным, блестящим и казался совсем не страшным. Как
будто был игрушечным.
- Это я купил по пути домой, - сообщил Цинтии вполголоса Леонель. - Мало ли, вдруг
пригодится?.. Он заряжен и готов к бою. Я потом покажу тебе, как с ним обращаться.
- Но я не сумею выстрелить! - в отчаянии воскликнула Цинтия. - Я никогда в руках не
держала оружие!
- Сумеешь, - жестко возразил Леонель. - Если будет некуда деться. И не бойся, никто
тебя не осудит, если ты убьешь преступника, посягнувшего на твоего ребенка. Тем более
если речь действительно идет об инопланетянах...
Он вдруг пересел с кресла на диван рядом с женой и обнял ее за плечи.
- А вообще, нам следует раз и навсегда выбрать, что мы хотим, - заявил он странным
голосом.
Цинтия отстранилась и недоуменно воззрилась на мужа.
- Выбрать?! - переспросила она. - О каком выборе ты говоришь, Лео? Разве могут
быть какие-то сомнения в том, как нам следует поступить? Или ты считаешь, что ребенок -
это кофемолка? Или стиральная машина? Разве можно заменить его другим, словно какую-то
запчасть?!. А может, ты позарился на деньги, которые эти скоты пообещали взамен Ольфа?
- Конечно, ты права, милая, - извиняющимся тоном проговорил Леонель. - Но я вовсе
не это имел в виду. О другом я подумал, совсем о другом... Что, если они сказали нам
правду и жизнь нашего малыша в опасности? Неужели ты предпочтешь, чтобы он умер у
тебя на руках? Подумай хорошенько над этим!
Вне себя от злости, Цинтия вскочила на ноги,
- А ты, я вижу, уже сделал для себя выбор, да?! - закричала она. Ольф испуганно
заплакал, но она не обратила на него внимания. - По-твоему, лучше расстаться с сыном
навсегда, поверив этим мерзавцам? Да ведь если они заберут Ольфа, это будет то же самое,
что он умрет для нас! Потому что никогда больше мы не увидим его, а он не вернется на
Землю! И где гарантия, что эти проходимцы не врут нам, где?..
Леонель взял Ольфа на руки и обнял его вздрагивающее от рыданий тельце.
- Если бы они врали, - спокойно ответил он Цинтии через плечо сынишки, - то вряд ли
сейчас малыш был бы здесь. При их способностях они могли бы похитить его в любую
минуту. Однако они не сделали этого. Значит, они доверяют нам. И не знаю, как ты, а я верю
в то, что они могут оказаться гуманнее нас...
Не видя ничего от слез, застилавших ей глаза, Цинтия резко повернулась и ушла на
кухню.
В тот вечер она больше ни слова не сказала мужу.
Как и следовало ожидать, офицер полиции свое слово не сдержал. Во всяком случае,
Цинтия так и не смогла заметить в окрестностях своего дома ни патрульных машин, ни
переодетых полицейских.
Однажды она завела разговор с Леонелем, не лучше ли им уехать из города, хотя бы на
время, но муж только невесело усмехнулся.
"Куда мы поедем? - кисло поинтересовался он. - У нас нет денег, чтобы все бросить и
начать новую жизнь на новом месте, где потребуется опять покупать дом, устраиваться на
работу, обзаводиться новыми связями и знакомствами... И потом, неужели ты считаешь, что
нам удастся таким образом скрыться от преследования пришельцев? Если они способны
улавливать телепатические сигналы Ольфа, то найдут нас хоть на краю света!"
Он был прав. Спасаться бегством не имело никакого смысла. Оставалось лишь
надеяться, что пришельцы или те, кто выдавал себя за них, откажутся от своих злодейских
планов в отношении мальчика.
Тем более что в течение нескольких дней никаких происков со стороны инопланетян не
последовало и жизнь семьи Сейфи стала постепенно входить в колею.
Ольф чувствовал себя хорошо, но, чтобы подстраховаться, Цинтия подвергла его
внеочередному обследованию в лучшей клинике города. Естественно, при этом она умолчала
об опасности, о которой ее предупреждали пришельцы. На основании всесторонних
исследований врачи хором заявили, что никаких причин для беспокойства за здоровье
мальчика они не видят и что, более того, на генетическом уровне это - нормальный ребенок,
без подозрительных аномалий и отклонений.
Тем не менее под влиянием переживаний что-то произошло с самой Цинтией. Она
стала нервной и подозрительной. Страх стал ее постоянным невидимым спутником. Она
пугалась каждого шороха за входной дверью. Даже незначительный чих Ольфа нагонял на
нее панику. Пистолет, который принес в тот вечер Ле-онель, теперь постоянно лежал в
верхнем ящике комода, стоявшего в гостиной. Цинтия быстро научилась обращаться с ним -
снимать с предохранителя, взводить курок и заряжать. До тренировочной стрельбы дело так
и не дошло - не стоило путать соседей пальбой.
В ее отношениях с мужем тоже произошел надлом. Из-за разногласий по поводу
возможного выбора судьбы для Ольфа между супругами Сейфи выросла невидимая, но
прочная стена. Если бы всего несколько дней назад кто-нибудь спросил у Цинтии, кто ей
больше дорог - муж или сын, наверное, она затруднилась бы с ответом. Теперь же она знала,
что сын - это единственное ее сокровище. Причем - бесценное. И она собиралась сражаться
за него до конца. А муж как-то сам собой отошел на второй план-Бессонными ночами
Цинтия глотала слезы отчаяния, вслушиваясь в ровное посапывание сына (теперь она
ночевала в его комнатке).

"Господи, - думала она, - ну почему именно нам выпало такое?! Почему из сотен,
тысяч клонов именно наш ребенок оказался в роли жертвы?"
Тем не менее она не сожалела о том, что они с Леонелем воспользовались услугами
фирмы "Клондайк". Как бы там ни было, но за четыре с лишним года они успели познать,
что такое настоящее семейное счастье. Ребенок полностью изменил их жизнь и их самих. Он
стал лекарством от той язвы, которая неизбежно разъедает ткань даже самой сильной любви
между бездетными супругами. Его присутствие стало тем стимулом к жизни, который
придает силы даже в самые трудные минуты.
И Цинтия не представляла, как будет жить, если, не дай бог, все же лишится сына, - и
сможет ли жить вообще...
Через неделю она настолько осмелела, что, как и прежде, стала выходить с сыном за
покупками в город. Пистолет оттягивал сумочку, придавая ощущение уверенности, хотя
Цинтия понимала: в случае чего против чудовищ в человеческом облике ей не поможет
никакое оружие.
Все больше Цинтии начинало казаться, что ее страхи основаны на чем-то нереальном и
фальшивом. Как в киношных мелодрамах, где ты воспринимаешь близко к сердцу сюжет и
переживаешь за главного героя (или героиню). А через некоторое время впечатление от
фильма слабеет и ты сама не понимаешь, что же заставляло тебя проливать слезы,
сочувствуя чужой несчастной любви, и следить с замиранием сердца, как тот или иной
положительный персонаж болтается над бездонной пропастью...
Но жизнь напомнила Цинтии, что ее не следует путать с кино или с кошмарным сном.
Однажды утром Ольф, завтракая, пожаловался на то, что у него болит горло.
Цинтия срочно вызвала врача.
Однако доктор был далек от того, чтобы считать незначительное воспаление
смертельно опасной болезнью. Он насмешливо посоветовал Цинтии покупать мальчику
меньше мороженого, смазал горло Ольфа какой-то мазью, прописал сироп и удалился с
сознанием выполненного долга.
А к обеду у мальчика начался надрывный, сухой кашель.
Цинтия кинулась звонить мужу, но у того опять не отвечал телефон.
Зато в дверь дома раздался звонок.
Некоторое время Цинтия раздумывала: открывать или нет? Потом достала из ящика
комода пистолет, сняла с предохранителя и опять положила на место.
Предчувствия ее не обманули. На крыльце опять стоял Ренмарк Лиль.
Он был один, и выражение его лица было не зловещим, а печальным и озабоченным.
- Началось? - лаконично спросил он, когда Цинтия приоткрыла дверь, не забыв
накинуть цепочку.
- Убирайтесь! - вместо ответа прошипела Цинтия. - Ребенок простудился, вот и все!
- Нет, - грустно возразил пришелец. - Это именно то, о чем я вас предупреждал.
- Я все равно не отдам вам его! - крикнула Цинтия. - Пошли вы к черту с вашим
лживым милосердием! И кстати, в тот раз вы не оставили никаких своих координат. Так что
нечего винить меня! Я ведь все равно не могла бы вызвать вас, если бы даже захотела
изменить свое решение!..
- А мы и не нуждались в вашем вызове, - пожал плечами Лиль. - Если бы вы захотели
спасти жизнь ребенку, то мы бы тотчас узнали об этом. Впрочем, и теперь остается шанс... У
нас с вами еще есть время. Примерно сутки... Этого, конечно, маловато для безопасной
эвакуации, но мы еще можем успеть... Все это время мы будем следить за вами, и
достаточно одного вашего слова - как мы будем у вас.
Он повернулся и направился к калитке.
- Постойте! - с отчаянием крикнула ему в спину Цинтия. - А если я?.. Вы возьмете
меня с ним? Лиль обернулся.
- Нет, - произнес он ровным голосом. - Это исключено. Я сожалею... И исчез.

---

Цинтия почти физически ощущала, как неостановимо уходит время. С каждой минутой
утекала жизнь из тела ее мальчика.
Хотя внешне он был еще не так уж плох.
Несколько раз рука Цинтии тянулась к трубке, чтобы вызвать "Скорую помощь", но
женщина отказывалась от этого намерения. Даже если врачи заберут ее мальчика в
больницу, помочь ему они все равно не смогут - теперь она уже верила, что пришельцы
сказали ей правду.
Нет уж, если конец неминуем, то она будет со своим ребенком до его последнего
вздоха...
Впрочем, еще была возможность избежать этого страшного конца. Достаточно ей
захотеть, и Ольфа спасут от смерти гуманные пришельцы. Да и Леонель склоняется к такому
варианту...
Вот только имеет ли она, мать, право добровольно отдать свое дитя существам хотя
внешне таким же, как люди, но все-таки не являющимся людьми? А где гарантия, что они не
лгут? Дело-то может быть совсем в другом. Скажем, они просто стремятся уничтожить
следы своего пребывания на нашей планете. Боятся, что о неземном происхождении
мальчика когда-нибудь узнают официальные инстанции... Что, если они просто решили
сыграть на моих чувствах, чтобы беспрепятственно завладеть Ольфом?
И потом, я же знаю, как плохо будет ребенку одному среди чужих, в обстановке,
наверняка сильно отличающейся от той, к которой он привык за свою короткую жизнь. Даже
если ему будет хорошо там, он все равно будет тосковать по мне, по Леонелю, по нашему
уютному домику... И еще неизвестно, что будет более жестоко: обречь его на медленную
смерть здесь или на горе одиночества там, на чужой планете. Которая, возможно, никогда не
станет для него родной...

Боже, ну почему я одна должна решать эту проблему?! А ведь не с кем мне этим
поделиться, не с кем посоветоваться. Абсолютно. Нет, подруги-то есть, но недостаточно
близкие, чтобы можно было надеяться на их понимание (а самое главное - на умение
хранить тайну). А мама и отец мне тоже не помогут - вот уже десять лет, как родителей нет
на этом свете...
Ты одна, совсем одна, Цинтия, и поэтому тебе одной надо решать судьбу твоего
ребенка.
Даже муж, единственный самый близкий и родной человек, самоустранился от
ответственности выбора.
"Ну и пусть!" - решила, стиснув зубы, Цинтия. Независимо от того, что я выберу, нам с
Лео уже не жить вместе. Потому что человек, который в трудную минуту умывает руки и
говорит: "Делай, что хочешь", - это не тот, кого стоит любить!..
Тем не менее в присутствии Ольфа она старалась не подавать виду, какие муки ее
терзают. Даже слезам своим не давала волю.
Все должно идти так, будто ничего не случилось.
И даже еще лучше.
Чтобы заняться делом, которое отвлекло бы ее от мучительных раздумий, и чтобы
доставить радость мальчику - кто знает, сколько таких маленьких радостей ему еще
осталось? - Цинтия затеяла стряпать пирог с яблочным повидлом. Любимое лакомство
Ольфа.
Накормив мальчика, она уложила его спать и не отходила от его изголовья до тех пор,
пока он не задышал ровно и глубоко.
На миг ей показалось, что ничего страшного не происходит, что Ольф здоров и,
следовательно, все ее страхи надуманны, но не прошло и пяти минут, как мальчик зашелся
во сне сильным кашлем.
Цинтия побежала на кухню, чтобы сделать чай с медом, а когда вернулась, приступ уже
закончился и ребенок опять мирно спал.
Она бессильно привалилась плечом к косяку, не отрывая взгляд от порозовевшего во
сне личика.
Тяжкие мысли снова хлынули в ее голову.
А ведь ты можешь раз и навсегда избавиться от необходимости сделать выбор, шепнул
ей на ухо вкрадчивый шипящий голос. Для этого надо всего лишь оставить Ольфа одного на
полчаса, а самой отлучиться из дома... скажем, в аптеку... Имеешь же ты право пойти в
аптеку, чтобы купить ребенку лекарство от кашля? Конечно, имеешь! И не твоя будет вина,
если пришельцы воспользуются твоим отсутствием и похитят малыша...
Зато никто на свете не посмеет обвинить тебя в том, что ты сама отдала мальчика
инопланетянам. Ни одна живая душа. Включая прежде всего твоего мужа... пока еще
мужа...
Господи, да что же такое я замышляю?!.
Двигаясь, словно автомат, Цинтия отнесла поднос с чаем обратно на кухню. Там она
подняла руку и с ожесточением дала самой себе пощечину. Потом еще одну, уже по другой
щеке.
Нет уж, сказала она кому-то невидимому, не дождетесь вы от меня этого!
Это мой ребенок, понятно? Мой - и ничей больше! И я сделаю все от меня зависящее,
чтобы он был со мной! Называйте это эгоизмом, слепой материнской любовью, как угодно -
мне все равно!
И даже если бы у меня была возможность спросить сейчас у всех матерей Земли, как
поступили бы они на моем месте, и если бы большинство женщин осудили меня, я все равно
не отступилась бы от своего решения. Потому что голосованием такие вопросы не решаются.
Каждый решает их сам для себя. Так, как подсказывает ему его сердце...
Цинтия не знала, сколько она просидела в кресле, неподвижно глядя в одну точку.
Время опять остановилось.
Когда в очередной раз она взглянула на часы, то обнаружила, что ребенок спит
слишком долго. Пора его поднимать, иначе вечером не уложишь...
Но Ольф не хотел просыпаться. Она гладила его по лицу, дула в глаза и терла его руки,
а он только слабо ворочался, не открывая глаз. Дышал теперь он сипло, и когда кашель снова
охватил его, то был он таким страшным, словно у ребенка вот-вот разорвутся легкие.
- Олли, родненький, - с трудом выговорила Цинтия. - Что с тобой? Скажи мамочке,
как ты себя чувствуешь? Где болит?
Но мальчик не отзывался. Едва ли он слышал ее.
Голова у него была горячей, а ручка - мягкой, как вареная макаронина.
Ему явно становилось все хуже и хуже.
- Олли, сыночек, - сказала, не слыша своего голоса, Цинтия. - Прости меня, дуру! Это
я... я виновата во всем!..
- Почему ты? Мы оба в этом виноваты, - послышался вдруг знакомый голос за ее
спиной, и Цинтия, вздрогнув, обернулась.
В дверях стоял Леонель. Лицо его было бледным и застывшим, словно его заморозили.
- Откуда ты взялся, Лео? - удивилась Цинтия. - Я же к тебе так и не дозвонилась!
- Наверное, телепатия все-таки существует, - покачал головой он. - У меня с утра
сердце было неспокойно. А когда мне сказали, что в мое отсутствие мне кто-то звонил, я
понял: с вами что-то неладно... Но сейчас это не важно, - махнул он рукой. - Лучше
расскажи, что происходит.
Цинтия наспех поведала мужу, как стремительно протекает подозрительная простуда
сынишки, а также сообщила о втором визите пришельца.
- И что же ему было нужно? - осведомился Лео-нель.

Цинтия отвернулась.
- Ты сам знаешь, что... Он сказал... в общем, он считает, что Ольф долго не
протянет...
Леонель прошел в комнату, сел на край кровати и с нежностью провел рукой по щеке
мальчика.
- Да, - проронил он глухо. - Похоже, инопланетянин был прав... Мальчику плохо. А
завтра будет еще хуже. Конечно, если...
Он не закончил фразу, но Цинтия поняла, что муж хотел сказать: "если Ольф доживет
до завтра".
- Ну и что нам делать? - с отчаянием спросила она.
Леонель отвел глаза:
- Ты знаешь мое мнение на этот счет, - сказал он. - Но я не хочу тебя уговаривать.
Окончательное решение остается за тобой, Цинтия.
Он вдруг потянулся и взял с полки шкафчика, где были выстроены в ряд любимые
игрушки Ольфа, черного медвежонка. Того самого, которого мальчику когда-то принес
пришелец. Цинтия еще тогда хотела выбросить игрушку, но Ольф не позволил ей это
сделать. "Мама, пусть мишка останется у меня, - попросил он. - Ведь это же игрушка, а
разве игрушки могут быть в чем-то виноваты?" - и Цинтия уступила мольбам сына.
- Ты знаешь, дорогая, - проговорил Леонель странным голосом, вертя в руках
игрушку, - мне кажется, я догадался, почему этот тип так хочет, чтобы мы отдали им
ребенка.
- Ну и почему же? - вяло поинтересовалась Цинтия.
- Потому что именно с него был клонирован наш мальчик.
Цинтия вздрогнула:
- Ты хочешь сказать, что он - все равно что отец для Ольфа?
- Скорее всего. Во всяком случае, он испытывает к ребенку именно такие чувства.
Цинтия закусила губу:
- Ну и что? - холодно произнесла она. - Да пусть он считает себя кем угодно! Я
выносила, родила и воспитала нашего мальчика! У чужака нет никаких прав на Олли!.. Так я
решила - и так будет!
Леонель внезапно встал и, ни слова не говоря, вышел из комнаты.
В нерешительности оглянувшись на неподвижное тельце сына, Цинтия последовала за
мужем.
Пошатываясь, как пьяный, Леонель спустился в гостиную, где рухнул в кресло,
обхватив голову руками, и принялся раскачиваться из стороны в сторону так, будто его
точила изнутри нестерпимая боль.
- Почему? - промычал он, не отнимая ладоней от лица. - Ну, почему вы так жестоки?
Даже в своей любви!.. Да вы - не просто дикари, вы - звери!..
- Вы? - переспросила Цинтия. - Кто это - Внезапно взгляд ее упал на входную дверь, и
она мгновенно все поняла.
- О боже, - упавшим голосом проронила она. - Ты не Леонель!.. Потому что мой муж
не смог бы войти в дом. Посмотри: дверь заперта изнутри, и ключ до сих пор торчит в замке!
Человек, сидевший в кресле, наконец отнял руки от своего лица. В глазах его стояли
слезы. Но это лицо и эти глаза уже не принадлежали мужу Цинтии.
Перед ней был опять Лиль.
- Что ж, вам не откажешь в наблюдательности, Цинтия, - сказал он, успокаиваясь и
доставая из кармана платок, чтобы вытереть глаза. - Извините за маскарад, но я не мог
поступить иначе. Дело в том, что за вашим домом наблюдает целая свора хорошо обученных
агентов спецслужбы. Если я не ошибаюсь, она называется у вас Общественной
Безопасностью.
- Что-о? - протянула Цинтия. - Откуда тут мог взяться ОБЕЗ?
- Ваш муж... Это он сообщил им обо всем. Я не знаю, зачем он так поступил, но этим
он все испортил. Ведь эти люди циничны и расчетливы. Они решили использовать вашего
сына в качестве приманки. Они знают все и понимают, что Ольф все равно умрет и от него
им не будет никакой пользы. Зато они могут поймать меня - живого и здорового
инопланетянина...
- И за это вы убили Леонеля? - сдвинула брови Цинтия.
- Разумеется, нет. Мы лишь временно нейтрализовали его. Уверяю вас, когда все
кончится, он вернется к вам.
- Но зачем вам понадобилось приходить сюда?! - удивленно воскликнула Цинтия. - Я
же еще днем сказала, что вам не на что надеяться!..
Лиль мельком глянул на часы.
- Я не уйду отсюда до тех пор, пока... пока есть надежда убедить вас в том, что вы
должны поступиться своими инстинктами и отдать нам ребенка. Я все-таки надеюсь...
Он вдруг замолчал, словно прислушиваясь к чему-то.
Потом вскочил и быстро сказал:
- Похоже, счет уже пошел на минуты. Ну же, решайтесь!..
Цинтия сделала шаг назад и, не оглядываясь, на ощупь выдвинула ящик комода.
Потом сделала быстрое движение, и в ее руке появился пистолет.
- Уходите отсюда! - сказала она, прицелившись в пришельца. - Немедленно!.. Дайте
мне попрощаться с моим малышом!.. Убирайтесь! Слышите?!.. Иначе я выстрелю! И рука
моя не дрогнет! Клянусь!..
Лиль исчез. Но не успела Цинтия перевести дух, как пришелец вновь возник в двух
метрах от нее, и в руках его был Ольф. Лицо мальчика заметно посинело, дыхание стало
хриплым и очень редким.

- Вот, прощайтесь, - сказал Лиль, протягивая Цинтии обмякшее детское тельце. - Что
же вы стоите?! Поцелуйте его перед смертью!.. И всю оставшуюся жизнь вспоминайте этот
проклятый миг, когда вы не сделали то, что должны были сделать!..
Лицо его было перекошено, глаза метали молнии, руки дрожали. Он был бы страшен,
если бы не боль и отчаяние, сквозившие из каждой черточки его лица.
Цинтия опустила пистолет.
Внезапно что-то произошло, она сама не поняла, что именно. Словно порыв сильного
ветра ударил по дому. И мгновенно с петель слетела входная дверь, а большое - от пола до
потолка - окно в гостиной разлетелось вдребезги, и в комнату с разных сторон ввалились три
силуэта в черных масках, таких же черных, плотно облегающих тело комбинезонах и с
короткоствольными автоматами в руках.
И чей-то голос, усиленный мощным мегафоном, оглушительно прорычал:
- Не двигаться! Руки вверх!
Стволы были нацелены на Лиля, и он неподвижно замер с ребенком на руках. Он был
не только оглушен, но и ослеплен. Автоматы обезовцев были оснащены лазерной
подсветкой, и красно-фиолетовые лучи скрестились на лице пришельца.
Двигаясь все так же быстро, обезовцы окружили Лиля.
- Опустите ребенка на пол! - приказал инопланетянину один из силуэтов, движением
фокусника доставая откуда-то наручники из неестественно блестящего металла. - И не
вздумайте выкидывать свои штучки - с пулей вам все равно бесполезно соревноваться.
Но Лиль стоял не шевелясь. Казалось, он не слышит, что ему говорит обезовец. Глаза
пришельца были прикованы к Цинтии.
- Тогда вы, мадам, - бросил агент Цинтии, не поворачивая к ней головы. - Подойдите и
возьмите у него мальчика! Да опустите вы свою пукалку - мы его держим на мушке!..
Только осторожно, эти типы способны на...
Он не договорил.
Первая пуля, которую Цинтия выпустила из пистолета, разнесла ему череп.
Следующими выстрелами были сражены двое других обезовцев - они не успели понять, что,
собственно, происходит и кто в них стреляет.
Цинтия стреляла, не целясь, но рука ее действительно не дрогнула.
Потом она опустила дымящийся ствол пистолета и сказала Лилю только два слова:
- Вы успеете?..
Когда человек растворился в воздухе вместе с ребенком, она, хладнокровно переступив
через растекавшуюся по полу кровь, подошла к креслу, на котором остался лежать
игрушечный медвежонок, взяла его и, прикрыв глаза, прижала пушистую мордочку к своему
лицу.
Самый наглядный эффект клонирования - дать возможность бездетным людям иметь
своих собственных детей. Миллионы семейных пар во всем мире сегодня страдают, будучи
обреченными оставаться без потомков... Какие трагедии, какие семейные драмы возникают
на этой почве! И вот, оказывается, эту ситуацию можно изменить. Можно иметь своего
собственного ребенка...

Закладка в соц.сетях