Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...что при наличии моего скэн-файла им не составит труда угадать новый пароль.
В десять минут десятого на гигантском экране снова появилась маска
похитителя и сказала обычным голосом, без всякой декламации:
- То же самое через два года.
Я кивнул:
- Хорошо.
За два года - но ни месяцем меньше! - я мог восстановить эти деньги так,
чтобы Лорен ничего не знала.
- Пока вы платите, она останется в анабиозе. Для нее не будет времени, не
будет событий. Не будет никаких неприятностей.
- Благодарю вас, - поколебавшись, я заставил себя спросить:
- А потом, когда я...
- Что?
- Когда я буду воскрешен.., вы отпустите ее ко мне?
- О, разумеется! - Маска великодушно улыбнулась.
Не знаю, как я смогу все объяснить модели Лорен. Не знаю, что она
сделает, когда узнает о своей истинной природе. Может быть, воскрешение на
"Кони-Айленде" для нее - воплощенный ад? Но из чего я мог выбирать? Оставить
ее на растерзание похитителям - до тех пор, пока они не откажутся от своего
плана? Или выкупить ее у них - для того, чтобы больше никогда не включать?
Когда мы оба будем на "Кони-Айленде", она сама решит, как быть дальше. А
пока мне остается только взывать к небесам в надежде, что ей хорошо в ее
бездумном анабиозе.
Пока что мне предстоит жить с Лорен из плоти и крови. И я должен,
конечно, рассказать ей все. Каждую ночь, лежа рядом с ней, я воображаю наш
предстоящий разговор.
Дэвид: Как я мог обречь ее на страдания? Как я мог оставить на произвол
судьбы ту, которая в буквальном смысле соткана из всего, что я люблю в тебе?
Лорен: То есть ты спас модель модели? Спас ничто, которое не может
страдать, не может ждать, которое нельзя ни бросить, ни спасти...
Дэвид: Разве я - ничто? Ты - ничто? Понимаешь, любой из нас для другого -
не более чем Копия, портрет, спрятанный в его голове.
Лорен: Ты считаешь, что я - всего лишь идея в твоей голове?
Дэвид: Нет! Но кроме этой идеи, другой тебя у меня нет. Значит, эта идея
и есть предмет моей любви к тебе. Неужели ты этого не понимаешь?
И тут происходит чудо. Она понимает. В конце концов она все понимает.
И так каждую ночь.
Я с облегчением закрываю глаза и спокойно засыпаю.
Грег ИГАН
СЕЙФ
Мне снится простой сон. Мне снится, что у меня есть имя. Одно неизменное
имя, мое до самой смерти. Я не знаю, какое это имя, но это не важно.
Достаточно знать, что оно у меня есть.
? просыпаюсь (как всегда) за секунду до того, как заверещит будильник, и
успеваю дотянуться до него и нажать кнопку. Женщина, лежащая рядом со мной,
не двигается. Надеюсь, что будильник предназначен мне одному. В комнате
настоящий мороз и непроглядная тьма, если не считать красных светящихся цифр
на табло стоящих рядом с кроватью часов. Взгляд постепенно фокусируется на
часах. Без десяти четыре! Я испускаю тихий стон. Кто же я по профессии?
Сборщик мусора? Разносчик молока? Это тело чувствует себя усталым и
разбитым, ну и что? Последнее время они все стали усталыми и разбитыми,
независимо от профессии, дохода и образа жизни. Вчера я был торговцем
алмазами. Не совсем миллионер, но почти. А накануне я был каменщиком, а еще
накануне продавцом мужской одежды. И всегда было одинаково тяжело вылезать
из теплой постели.
Рука инстинктивно нащупывает кнопку ночника над моей половиной кровати.
Когда я включаю его, женщина поворачивается и, не открывая глаз, бормочет:
"Что такое, Джонни?" Я делаю первую попытку порыться в памяти этого хозяина.
Иногда удается выудить имя, которое называют чаще других. Линда? Возможно.
Линда. Я шепчу это одними губами, глядя на спутанные, мягкие каштановые
волосы, почти целиком скрывающие лицо спящей женщины.
Приятно знакомая ситуация (а может, и женщина тоже). Мужчина нежно
смотрит на спящую жену. Я шепчу ей: "Я люблю тебя", - и это правда. Я
действительно люблю, хотя и не эту конкретную женщину, чье прошлое едва
мелькнет передо мной, а будущее я не смогу разделить никогда. Я люблю ту
многоликую женщину, частью которой она является сегодня, мою непостоянную
спутницу, любовницу, состоящую из миллиона случайных слов и жестов,
известную в своей целостности лишь мне одному.
В пору романтической юности я любил порассуждать: "Наверняка есть и
другие, подобные мне. Разве не может случиться, что кто-то из них каждое
утро просыпается в теле женщины? Разве не могут некие таинственные силы
устроить так, что наши с ней хозяева будут выбираться согласованно, и мы
будем каждый день, бок о бок, переходить вместе из одной пары хозяев в
другую?
Это не только маловероятно, это просто неверно. Когда я в последний раз
(лет двенадцать тому назад) не выдержал и начал выкладывать правду, в
которую невозможно поверить, жена моего хозяина не разразилась криками
радости, не узнала меня и не ответила аналогичным признанием. (Ее реакция
была вообще довольно сдержанной. Я ожидал, что мои тирады напугают ее, и она
решит, что я опасно болен психически. Вместо этого она немного послушала,
что я говорю, сочла это скучным или непонятным и приняла весьма здравое
решение - куда-то ушла, оставив меня на весь день одного.) Это не только
неверно, это просто не важно. Да, моя любимая обладает тысячью лиц, и ее
глазами на меня глядит тысяча разных душ, но я все же могу вспомнить (или
вообразить) объединяющие их всех черты, точно так же, как любой хранит в
своих воспоминаниях что-то сокровенное о единственном, самом верном спутнике
жизни.
Мужчина нежно смотрит на спящую жену. Выбравшись из-под одеяла, я
некоторое время стою, дрожа, и озираюсь вокруг. Хочется что-то делать, чтобы
поскорее согреться, но я не знаю, с чего начать. Наконец я замечаю, что на
комоде лежит кошелек.
Согласно водительским правам, меня зовут Френсис О'Лири. Дата рождения -
15 ноября 1951 года. Значит, со вчерашнего вечера я стад на неделю старше.
Насколько я могу судить, проснуться в одно прекрасное утро и обнаружить, что
ты помолодел на двадцать лет, для меня так же нереально, как для любого
другого, хоть я иногда и мечтаю об этом. За тридцать девять лет мне
попадались только хозяева, рожденные в ноябре или декабре 1951 года, причем
обязательно в нашем городе, где все они живут и теперь.
Я не знаю, каким образом я меняю хозяев, но любой процесс имеет конечный
радиус действия, поэтому неудивительно, что мои перемещения ограничены в
пространстве. К востоку от города - пустыня, к западу - океан, на север и на
юг тянется незаселенное побережье, так что ближайшие города находятся
слишком далеко, чтобы я мог их достичь. На самом деле я никогда даже не
приближаюсь к городским окраинам, и если вдуматься, так и должно быть. Ведь
если к западу от меня живут сто потенциальных хозяев, а к востоку только
пять, то перемещение на запад почти предопределено, хотя выбор хозяина -
случаен. Что-то вроде статистической гравитации, притягивающей меня к
центру.
Никаких разумных объяснений по поводу места рождения и возраста моих
хозяев мне выдумать не удалось. В двенадцать лет легко было представлять
себя космическим принцем с другой планеты, которого враги, оспаривающие
наследство, обрекли на жизнь в телах землян: я фантазировал, будто бы в 1951
году мерзавцы подсыпали в городской водопровод что-то такое, от чего у
женщин, пивших эту воду во время беременности, родились дети, способные
стать моими невольными тюремщиками. Сейчас я смирился с мыслью, что не узнаю
правду никогда.
В одном, впрочем, я не сомневаюсь - если бы не эта привязанность к месту
и времени рождения, я бы, вне всякого сомнения, давно сошел с ума. Вряд ли я
вообще мог бы выжить, если бы каждый день случайным образом приобретал новый
возраст, язык, культурное окружение - в таких условиях просто не
сформировалась бы моя личность. (Впрочем, обычному человеку трудно
представить, как я могу существовать даже в моей нынешней, куда более
стабильной обстановке.) Странно, но я не припоминаю, что когда-нибудь уже
был Джоном О'Лири. В городе примерно шесть тысяч тридцатидевятилетних
мужчин, из них, естественно, примерно тысяча таких, кто родился в ноябре или
декабре. Тридцать девять лет - это более четырнадцати тысяч дней, поэтому
большинство хозяев я посещал уже не раз.
Самоучкой я освоил кое-какие азы статистики. Каждый потенциальный хозяин
должен "ожидать" моего посещения в среднем раз в три года. В то же время для
меня средний интервал между повторными "вселениями" в одного и того же
хозяина теоретически составляет лишь сорок дней. На практике он оказался еще
меньше - двадцать семь дней, видимо, потому, что некоторые Хозяева более
"восприимчивы" ко мне, чем другие. Когда я впервые провел эти подсчеты, мне
показалось, что здесь есть противоречие, однако потом я понял, что средние
времена еще ни о чем не говорят - небольшая часть повторных визитов
происходит с интервалом в недели, а не в годы, но для меня именно эти
аномально частые повторения и определяют всю картину.
В сейфе с кодовым замком, в центре города, я храню записи, которые веду
последние двадцать два года. Имена, адреса, даты рождения, даты каждого
визита, начиная с 1968 года, для более чем восьмисот хозяев. Как-нибудь,
когда я попаду в хозяина, у которого много свободного времени, надо будет
обязательно ввести все это добро в компьютер, тогда работать с данными будет
в тысячу раз проще. Никаких ошеломляющих откровений я не жду. Допустим даже,
обнаружится какая-то закономерность, какие-то характерные отклонения от
полной случайности - ну и что? Как это изменит мою жизнь? Но все равно
заняться этим нужно.
Рядом с кошельком, под грудой мелочи лежит - слава тебе, Господи! -
нагрудная карточка с фотографией. Джон О'Лири - санитар в Психиатрическом
институте Перлмана. На фотографии видна светло-голубая форма, и, открыв
шкаф, я ее там обнаруживаю. По-моему, душ этому телу не помешает, так что
одевание немного откладывается.
Дом невелик, чувствуется, что недавно он был хорошо отремонтирован.
Мебель непритязательная, но повсюду идеальная чистота. Я прохожу мимо двери,
которая ведет, по-видимому, в детскую спальню, сочтя за лучшее не
заглядывать туда, чтобы никого не разбудить. В гостиной я нахожу в
телефонном справочнике адрес Института Перлмана и по карте прикидываю, что в
это время туда можно доехать минут за двадцать. Свой собственный адрес я уже
выучил. Единственное, чего я пока не знаю, - когда начинается моя смена (но,
во всяком случае, не раньше пяти).
Бреясь перед зеркалом в ванной, я некоторое время пристально смотрю в
карие глаза своего отражения. Надо признать, что Джон О'Лири недурен собой.
Для меня это не имеет никакого значения. К счастью, я уже давно научился
более или менее спокойно относиться к своей постоянно меняющейся внешности,
хотя в ранней юности и пережил из-за этого несколько невротических срывов. В
то время мое настроение совершало безумные скачки от восторга к депрессии в
зависимости от того, как я относился к тому или иному своему телу. Часто я
целыми неделями тосковал, мечтая вернуться (и лучше бы навсегда) в особенно
привлекательного хозяина, расставание с которым старался перед этим как
можно дольше оттянуть, проводя ночь за ночью без сна. Обычный юноша хотя бы
знает, что у него нет выбора и ему придется прожить всю жизнь таким, каким
уродился, но я был лишен этой роскоши.
Сейчас я больше склонен беспокоиться о своем здоровье, но это столь же
бессмысленно, как хлопотать о внешности. Нет решительно никакого смысла в
том, чтобы придерживаться, например, диеты. "Мой" вес, "моя" спортивность,
"мое" потребление алкоголя и табака не зависят от моей личной воли - они
зависят только от усредненных параметров здоровья населения, на которые
могут повлиять только мощнейшие кампании по пропаганде здорового образа
жизни, да и то совсем чуть-чуть.
Побрившись, я причесываюсь так, как на фото, в надежде, что снимок не
слишком старый.
Когда я, все еще голый, возвращаюсь в комнату, Линда открывает глаза и
потягивается. От ее вида у меня мгновенно наступает эрекция. Я не занимался
сексом уже несколько месяцев - все хозяева, в которых я в последнее время
вселялся, до такой степени выкладывались как раз накануне моего прибытия,
что теряли к этому делу всякий интерес на предстоящие две недели. Похоже, на
этот раз повезло. Линда вцепляется в меня и тянет к себе.
- Я же опоздаю на работу, - протестую я.
Она оборачивается и смотрит на часы:
- Да чепуха. Тебе же к шести. Позавтракаешь дома, чтобы не тащиться на
эту дурацкую стоянку грузовиков. Ты можешь выйти хоть через час.
Ее острые ногти так приятно покалывают. Я позволяю ей увлечь меня в
постель, потом наклоняюсь над ней и шепчу:
- Знаешь, именно это я и хотел услышать.
Мои первые воспоминания - как мама с благоговением показывает мне орущего
младенца, говоря:
- Посмотри, Крис, это твой маленький братик. Его зовут Пол! Какой он
хорошенький, правда?
А я не понимал, к чему весь этот шум по поводу братьев и сестер, которые
менялись так же стремительно и неуловимо, как игрушки, мебель или рисунок на
обоях.
Родители были куда важнее. Их внешность и повадки тоже менялись, но зато
имена всегда были одни и те же. Я, естественно, считал, что когда вырасту,
мое имя тоже будет Папа, и это предположение взрослые всегда встречали
одобрительным смехом и радостным согласием. По-видимому, я думал, что мои
родители трансформируются вместе со мной. Конечно, они менялись больше, чем
я, но меня это не удивляло - ведь они и сами были гораздо больше, чем я.
Никаких сомнений в том, что мои мама и папа всегда одни и те же люди, у меня
не было - это те двое взрослых, которые делают определенные вещи, как то:
ругают меня, тискают, укладывают спать, заставляют есть невкусные овощи и т,
д. Уж их-то ни с кем не перепутаешь! Иногда бывало, что один из них исчезал,
но не больше чем на день.
С прошлым и будущим особых проблем не возникало. Просто я рос, имея об
этих понятиях самое смутное представление. Слова "вчера" и "сегодня" были
для меня чем-то вроде сказочного "когда-то, давным-давно...". Я никогда не
расстраивался из-за невыполненных обещаний всяческих удовольствий, и меня не
сбивали с толку рассказы о якобы происходивших со мной событиях - и то и
другое я воспринимал как обычные выдумки. Меня часто ругали за то, что я
"обманываю"; я пришел к выводу, что когда выдумка получается неинтересная,
ее называют словом "обман". Поэтому я старался как можно скорее забыть все,
что случалось до наступления текущего дня, ведь это был ничего не стоящий
"обман".
Уверен, что я был тогда счастлив. Мир представлял собой калейдоскоп.
Каждый день у меня появлялись новые игрушки, новые друзья, новые кушанья и
новый дом, который было так интересно исследовать. Иногда менялся цвет моей
кожи, и меня приводило в восторг, что в таких случаях родители, братья и
сестры обычно решали сделаться того же цвета, что и я. То и дело я,
просыпаясь, оказывался девочкой. Начиная лет с четырех это стало меня
расстраивать, но вскоре само собой прекратилось.
Я и не подозревал, что перемещаюсь из дома в дом, из тела в тело. Я
просто менялся, менялся мой дом, другие дома, соседние улицы, магазины и
парки менялись тоже. Время от времени я ездил с родителями в центр города,
но считал центр не каким-то определенным местом (ибо попадал туда всякий раз
по новому пути), а определенной принадлежностью окружающего мира, вроде неба
или солнца.
Когда я пошел в школу, начался долгий период сомнений и отчаяния. Хотя
здание школы, классная комната, учитель, другие дети тоже менялись - как и
все, меня окружавшее, - эти изменения были куда скромнее, чем изменения моих
семьи и дома. Меня огорчало, что часто приходится ходить в одну и ту же
школу, но по разным улицам, и при этом все время менять свое лицо и свое
имя. Когда же я стал постепенно осознавать, что одноклассники копируют лица
и имена, раньше принадлежавшие мне и, что еще хуже, использованные ими лица
и имена то и дело навешивают на меня, то просто пришел в ярость.
Сейчас, когда я уже давно живу с устоявшимся и неизменным восприятием
действительности, мне бывает трудно понять, почему в школе я так долго -
несколько лет - не мог во всем разобраться. Но потом припоминаю, что краткие
посещения каждой классной комнаты обычно разделялись неделями, а меня наугад
бросало то туда, то сюда по сотне разных школ. У меня не было дневника, я не
запоминал списки классов, я не имел понятия, как надо думать о таких вещах -
ведь никто не учил меня научному мышлению. Даже Эйнштейну было куда больше
шести лет, когда он разработал - свою - теорию относительности.
Я скрывал свое беспокойство от родителей, но больше не мог игнорировать
воспоминания, считая их враньем, и стал рассказывать о них другим детям. Это
вызвало только насмешки и враждебность. Наступил период драк и вспышек
раздражения, закончившийся тем, что я замкнулся в себе.
День за днем мои родители повторяли: "Ты сегодня такой молчаливый", - что
лишний раз доказывало мне, насколько они глупы.
Чудо, что мне удалось научиться хоть чему-нибудь. Даже теперь я не вполне
сознаю, в какой мере мое умение читать принадлежит мне самому, а в какой -
моим хозяевам. Словарный запас путешествует вместе со мной, это точно, а вот
способность различать слова и даже буквы меняется каждый день. (То же самое
с вождением. Почти у всех моих хозяев есть права, но я никогда в жизни не
был на уроке вождения автомобиля. Я знаю правила, умею переключать скорости
и нажимать педали, но я никогда не выезжал на дорогу в теле, которое делало
бы это впервые в жизни. Это был бы любопытный эксперимент, но у таких тел,
как правило, нет машины.) Я научился читать. Научился читать быстро - я
знал, что если не прочитаю книгу до конца за один день, то могу больше не
увидеть ее несколько недель или месяцев. Я читал приключенческие повести, в
которых было множество героев и героинь, чьи друзья, братья, сестры, даже
кошки и собаки проводили с ними, не изменяясь, день за днем. После каждой
книги мне становилось все тяжелей, но я продолжал читать, надеясь, что
следующая книга, которую я открою, будет начинаться словами: "В одно
солнечное утро мальчик проснулся и задумался о том, как его теперь зовут".
Однажды я увидел у моего отца план города и, преодолев робость, спросил
его, что это такое. В школе я видел глобусы Земли, карты страны, но такого -
никогда. Он показал мне наш дом, мою школу, свою работу, причем как на
подробном плане улиц, так и на крупномасштабной карте города на обороте
обложки.
В те годы практически везде продавались планы города только одного
образца, и такой план был в каждой семье. Каждый день, неделями подряд, я
терзал своих маму и папу, заставляя их показывать мне на карте, где что
находится. Мне удалось запомнить большую часть того, что я узнал (поначалу я
пытался делать карандашные пометки, надеясь, что они, как и сам план, будут
таинственным образом появляться в каждом доме, куда я попадаю, но эти
пометки оказались столь же эфемерными, как и школьные упражнения по
рисованию и письму). Я чувствовал, что наткнулся на что-то очень важное, но
понимание того, что я постоянно перемещаюсь в неподвижном, неизменном
городе, никак не могло выкристаллизоваться.
Вскоре после этого, когда мое имя было Дэнни Фостер (сейчас он
киномеханик, и у него прелестная жена Кэйт, с ней я когда-то потерял свою -
но, кажется, не его! - невинность), я пошел на день рождения к другу,
которому исполнялось восемь лет. Я совершенно не понимал, что такое день
рождения - в некоторые годы у меня не бывало ни одного, в другие - сразу два
или три. Насколько мне было известно, именинник, Чарли Мак-Брайд, никогда не
был моим другом, но родители купили мне подарок для него - игрушечный
пластмассовый автомат - и отвезли на машине к нему домой; все это со мной
даже не обсуждалось. Вернувшись домой, я пристал к Папе с требованием
показать мне на карте, где именно я только что был, и как мы туда ехали.
Через неделю я проснулся с лицом Чарли Мак-Брайда, в его доме, где были его
родители, младший брат, старшая сестра, игрушки - все точно такое, как я
видел на дне рождения. Я отказывался завтракать до тех пор, пока мама не
показала мне наш дом на карте. Впрочем, я заранее знал, куда она укажет.
Я сделал вид, что иду в школу. Мой брат еще не ходил в школу, а сестра
была уже достаточно большой, чтобы стесняться появляться на улице вместе со
мной. Обычно в таких случаях я пристраивался к потоку других учеников, но на
этот раз поступил иначе.
Я еще не забыл дорогу, по которой мы возвращались с дня рождения.
Двигаясь от одного ориентира к другому, я несколько раз терял направление,
но продолжал упорно шагать к цели. Десятки разрозненных фрагментов моего
мира стали складываться в единое целое. Мне было и весело, и страшно, я
думал, что все вокруг нарочно скрывали от меня устройство жизни, но я сумел
разгадать их хитрость, и теперь заговор наконец рухнет.
Когда я добрался до дома, где жил Дэнни, то почему-то не почувствовал
себя победителем. Я был одинок, смущен, растерян. Меня посетило озарение, но
я по-прежнему оставался ребенком. Сидя на ступеньках перед входом, я плакал.
На крыльцо выбежала взволнованная миссис Фостер. Она называла меня Чарли,
спрашивала, где моя мама, как я сюда попал, почему я не в школе. Я
выкрикивал что-то злое об этой врунье, которая притворялась, как и другие,
что она моя мать. Миссис Форстер позвонила по телефону, меня, рыдающего,
отвезли домой, где я провел весь день у себя в спальне, отказываясь от еды,
ни с кем не разговаривая и не объясняя свое непростительное поведение.
В тот вечер я подслушал, как "родители" говорили обо мне - теперь я
понимаю, что они обсуждали предстоящий визит к детскому психологу.
Я так и не попал к нему на прием.
Вот уже одиннадцать лет я каждый день бываю на работе у очередного
хозяина. Для самого хозяина в этом хорошего мало - его скорее выгонят, если
я что-нибудь напортачу в этот день, чем если он раз в три года просто
прогуляет. Что ж, если угодно, это и есть моя профессия - перевоплощаться в
других людей. Оплата и условия все время меняются, но несомненно, что в этом
деле я нашел свое призвание.
Когда-то я пытался организовать свою жизнь независимо от жизни хозяев, но
мне это не удалось. В молодые годы я был почти все время не женат и время от
времени брался за изучение различных наук. Именно тогда я завел себе сейф,
чтобы держать в нем мои записи. В городской библиотеке я штудировал
математику, химию и физику, но, столкнувшись с трудностями, не мог заставить
себя их преодолеть. Не было стимула - ведь я знал, что никогда не буду
профессионально заниматься наукой. К тому же я понимал, что не найду в
книгах по нейробиологии объяснений моего странного недуга. Сидя в
прохладных, тихих читальных залах, я погружался в грезы под усыпляющее
жужжание кондиционеров, лишь только формулы на страницах начинали ускользать
от понимания.
Однажды я сдал заочный курс физики для начинающих - задания мне присылали
по почте, для чего я специально снял почтовый ящик, ключ от которого хранил
в сейфе. Увы - мне даже некому было рассказать об этом успехе.
Несколько позже у меня появилась подруга по переписке в Швейцарии. Она
занималась музыкой, училась играть на скрипке, я писал ей, что изучаю физику
в нашем местном университете. Она прислала мне фотографию, и я в конце
концов тоже послал ей свою - дождавшись переселения в одного из самых
симпатичных хозяев. Больше года мы обменивались письмами регулярно, каждую
неделю. Однажды она написала, что приезжает, и спрашивала, где и когда мы
сможем встретиться. Наверное, никогда в жизни я не чувствовал себя таким
одиноким. Если бы не фотография, я мог бы провести с ней хотя бы день,
проговорить целый день с моим единственным настоящим другом - с тем
единственным человеком на свете, кто знал именно меня, а не одного из моих
хозяев. Я не ответил на письмо и перестал платить за почтовый ящик.
Мне случалось всерьез задумываться о самоубийстве, но меня всегда
останавливала мысль, что это будет, в сущности, убийство. К тому же я скорее
всего при этом не умру, а просто переселюсь в очередного хозяина.
С тех пор как горечь и смятение моих детских лет остались позади, я
обычно стараюсь поступать честно по отношению к моим хозяевам. Бывало, что я
терял самообладание и доставлял им неприятности или делал такие вещи,
которые могли поставить их в неловкое положение (к тому же я всегда беру
немного денег у тех, кто может это себе позволить; эти деньги тоже хранятся
в моем сейфе). Но я никогда не причинял никому из них вреда намеренно.
Иногда мне даже кажется, что они знают о моем существовании и желают мне
добра, но по косвенным данным можно понять, что это не так. Из разговоров с
женами и друзьями тех, кого я посещал с небольшим интервалом, я заключил,
что для хозяев период моего визита надежно скрыт тщательно пригнанной
амнезией. Они даже не замечают, что на некоторое время были исключены из
жизни, не говоря уж о том, чтобы догадываться о причинах. Я почти ничего н
...Закладка в соц.сетях
