Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...кружающем мире. Мозг
собирает эти выводы и по ним строит модели того, что вас окружает. Первичная
модель использует данные практически обо всем, что вы непосредственно видите
в данный момент - и ни о чем больше. Она опирается на минимальные допущения.
В общем, это очень хорошая модель, но она не возникает автоматически, как
только вы на что-то посмотрели. И она не единственная, мы все непрерывно
создаем другие модели; большинство людей могут вообразить, как выглядит их
окружение практически под любым углом зрения. Я недоверчиво смеюсь:
- Но никто не может так живо вообразить вид комнаты с потолка. Я, во
всяком случае, не мог бы.
- Дело в том, что у вас, возможно, произошло переназначение некоторых
нейронных путей, которые раньше участвовали в создании первичной модели...
- Я не хочу ничего переназначать! Мне нужна моя первичная модель! -
Увидев тревожное выражение на своем лице, я медлю, но в конце концов
заставляю себя спросить:
- А вы можете.., исправить это повреждение? Пересадить туда новые
нейроны?
Доктор Тайлер мягко говорит моему Плюшевому Мишке:
- Мы можем заменить поврежденную ткань, но этот участок еще не настолько
изучен, чтобы непосредственно, с помощью микрохирургов, пересаживать
нейроны. Мы не знаем, какие нейроны с какими надо соединить. Все что мы
можем сделать - ввести некоторое количество еще недоразвившихся нейронов в
область повреждения и предоставить им самим сформировать связи.
- А.., они сформируют правильные связи?
- Весьма вероятно, что да.
- Ах вот как - весьма вероятно... И сколько времени это займет?
- Несколько месяцев, не меньше.
- Я бы хотел проконсультироваться еще с кем-нибудь.
- Разумеется.
Она сочувственно похлопывает меня по руке, но уходит, не оглянувшись.
Несколько месяцев. Не меньше. Комната начинает медленно поворачиваться -
так медленно, что в конечном счете остается на месте. Я закрываю глаза и
жду, пока это ощущение пройдет. Но я продолжаю видеть, окружающее не
растворяется. Десять секунд. Двадцать секунд. Тридцать секунд. Вот он я,
лежу в постели, глаза закрыты.., но я же не делаюсь от этого невидимым,
правда? Окружающее никуда не исчезает, верно? Вот что самое противное во
всей этой галлюцинации - то, что она такая логичная.
Я прикладываю ладони к глазам и сильно нажимаю. Мозаика ярких
треугольников быстро разбегается от центра моего поля зрения к краям,
дрожащий серо-белый узор скоро заслоняет всю комнату.
Когда я убираю руки, остаточное изображение постепенно растворяется во
тьме.
Мне снится, что я смотрю сверху вниз на мое спящее тело, а потом уплываю
прочь, свободно, без усилий, поднимаясь высоко в воздух. Я проплываю над
Манхэттеном, затем - над Лондоном, Москвой, Цюрихом, Найроби, Каиром,
Пекином. Я всюду, куда дотянулась "Сеть Цайтгайст". Я опутываю собой всю
планету. Тело мне не нужно, я двигаюсь по орбите вместе со спутниками, я
перетекаю по оптическим кабелям. От трущоб Калькутты до особняков
Беверли-Хиллз я - "Цайтгайст", я - дух времени...
Неожиданно я просыпаюсь, сквозь сон слыша собственную ругань, но еще не
понимая, в чем дело.
Оказывается, я помочился в постель.
Джеймс привозит ко мне десятки знаменитых неврологов со всего света и
организует дистанционные консультации с десятками других. Они спорят о
деталях в интерпретации моих симптомов, но все дают примерно одинаковые
рекомендации по лечению.
Итак, берется небольшое количество моих нейронов, собранных во время
первой операции. Генетической инженерией они переводятся в зародышевое
состояние, стимулируются для деления in vivo, затем впрыскиваются в
поврежденную зону. Все под местным наркозом, и я по крайней мере "вижу"
примерно то, что на самом деле происходит.
В последующие дни, когда еще слишком рано ожидать какого-либо эффекта, я
замечаю, что обескураживающе быстро начинаю адаптироваться к своему
статус-кво. Координация улучшается настолько, что я снова могу уверенно и
без посторонней помощи выполнять простые действия, как то: есть и пить,
испражняться, мыться, бриться. Необычная перспектива нисколько мне не
мешает. Поначалу, каждый раз, когда я принимаю душ, мне мерещится прячущийся
в клубах пара Рэндольф Мэрчисон (которого играет имитация Энтони Перкинса).
Но потом это проходит.
Приезжает Алекс, ему наконец-то удалось вырваться из заваленного работой
московского бюро "Цайтгайст Ньюс". Я наблюдаю за их встречей, странно
растроганный тем, что оба не знают, о чем говорить. Теперь мне трудно
понять, почему сложные отношения с сыном раньше причиняли мне столько
мучений. Да, этих двоих не назовешь близкими людьми, но мир-то от этого не
рухнет. Таких миллиарды - ну и что?
К концу четвертой недели я начинаю смертельно скучать и жутко
раздражаться от тестов с кубиками, которые мой психолог, доктор Янг, требует
выполнять дважды в неделю. Пять красных и четыре голубых кубика могут
превратиться в три красных и один зеленый, когда поднимается перегородка,
скрывающая их от моих глаз, и это повторяется бесконечно.., но это подрывает
веру в истинность моего видения не больше, чем картинки, где ваза, если на
нее внимательно посмотреть, превращается в два профиля, или узоры с
пробелами, которые волшебным образом заполняются, если их совместить со
слепым пятном сетчатки.
Под давлением доктор Тайлер вынуждена признать, что нет причин дальше
держать меня в больнице, но...
- Но я бы предпочла и дальше наблюдать вас.
- Думаю, я сам смогу наблюдать за собой, - отвечаю я.
Двухметровый выносной экран видеофона лежит на полу моего кабинета.
Примитивно, но зато не позволяет "ясновидению" узнать, что происходит на
маленьком экране, который у меня перед глазами.
Андреа говорит:
- Ты помнишь эту группу из "Криэйтив Консалтантс", которую мы наняли
прошлой весной? Они предложили блестящую идею - "Киноклассика, которая могла
бы существовать" - фильмы, которые могли бы стать событием, но по каким-то
причинам не были закончены. Они собираются начать серию с "Трех взломщиков"
- это голливудский римейк "Костюма для вечеринки" с Арнольдом Шварценеггером
в роли Депардье, а режиссером будет Леонард Нимой или Айвен Рейтман. Отдел
маркетинга провел моделирование, оно показало, что двадцать три процента
подписчиков могут взять пробный экземпляр. Стоимость тоже не очень высока -
у нас уже есть права на моделирование большинства артистов, которые будут
нужны.
Я киваю головой своей марионетки:
- Это просто замечательно. У нас с тобой есть еще какие-нибудь дела?
- Только одно - "История Рэндольфа Мэрчисона".
- А что с ней такое?
- Отдел психологии зрителей не хочет утверждать последнюю версию
сценария. Дело в том, что нападение Мэрчисона на тебя нельзя не упомянуть.
Это слишком известный эпизод, и...
- Я никогда не требовал выбрасывать этот эпизод. Я только не хочу, чтобы
рекламировалось мое состояние после операции. В Лоу стреляют. Он остается
жив. Вот и все. Есть прекрасная история о зверском убийстве путешествующих
автостопом, и не надо ее засорять ненужными подробностями о болезнях
второстепенного персонажа.
- Разумеется, не надо, но проблема не в этом. Проблема в том, что если мы
упоминаем покушение, то не можем не сказать о поводе к нему. А поводом был
сам мини-сериал, и отдел психологии считает, что зрителям не понравится
такая рефлексивность. Если речь идет о выпуске новостей - другое дело,
главным предметом программы является сама программа, то, что делает ведущий,
и есть новости - к этому все привыкли и принимают как должное. Но
документальная драма - другое дело. Здесь нельзя сначала использовать
литературный, повествовательный стиль - тем самым дав понять зрителям, что
они могут не бояться сопереживать, это не страшно, это просто развлечение -
а потом вдруг взять и перевести все дело на тот самый сериал, который они
смотрят.
- Хорошо. Отлично. - Я пожимаю плечами. - Если выхода нет, снимай проект.
Ничего не случится, спишем его в убытки.
Она с несчастным видом кивает. Уверен, именно такого решения она и хотела
- но ей неприятно, что все было сделано так небрежно.
Когда она вешает трубку и экран гаснет, неизменная комната быстро
приобретает скучный вид. Я переключаюсь на кабельное вещание и пробегаю по
десятку-другому каналов "Цайтгайста" и его основных конкурентов. Передо мной
весь мир, глазей на что хочешь - от голода в Судане до гражданской войны в
Китае, от парада рисунков на теле в Нью-Йорке до кровавых последствий взрыва
в Британском парламенте. Весь мир! А может быть, модель мира - частью
правда, частью догадки, частью благие пожелания.
Я откидываюсь в кресле назад до тех пор, пока не встречаю собственный
взгляд. И говорю:
- Мне здесь осточертело. Давай пойдем куда-нибудь.
Я смотрю, как снежная пыль оседает на мои плечи, прежде чем резкий порыв
ветра унесет ее прочь. Оледенелая пешеходная дорожка пустынна - в этой части
Манхэттена люди не ходят пешком даже в самую замечательную погоду, не то что
в такой собачий холод, как сегодня. Единственные, кого я с трудом могу
различить сквозь пелену снега, - четыре моих телохранителя, двое впереди и
двое сзади.
Я хотел получить пулю в голову. Я хотел погибнуть и возродиться вновь. Я
хотел найти волшебный путь к искуплению. А что я получил?
Я поднимаю голову, и рядом со мной материализуется оборванный бородатый
бродяга, притопывающий ногами, дрожащий, обхвативший себя руками, пытаясь
согреться. Он ничего не говорит, но я останавливаюсь.
Один из тех, кого я вижу внизу, тепло одет, на нем пальто, боты. На
другом - истертые до дыр джинсы, ветхий летный бушлат, дырявые бейсбольные
тапочки.
Просто оскорбительное неравенство. Тепло одетый человек снимает свое
пальто, отдает его дрожащему и идет дальше.
А я думаю: "Какая прекрасная сцена для "Истории Филиппа Лоу"!"
Грег ИГАН
НЕУСТОЙЧИВЫЕ ОРБИТЫ В ПРОСТРАНСТВЕ ЛЖИ
Спокойнее всего мне спится посреди скоростного шоссе. В крайнем случае -
на его ответвлениях, проходящих через районы, где притяжение ближайших
аттракторов примерно уравновешивается. Мы с Марией тщательно укладываем наши
спальные мешки вдоль выцветших белых разделительных линий, уходящих на север
(тут, возможно, сказывается едва ощутимое влияние Чайнатауна с его
геомантией - ее не полностью подавляют научный гуманизм с востока,
либеральный иудаизм с запада и воинствующий, антидуховный и
антиинтеллектуальный гедонизм с севера), и я могу мирно уснуть, не опасаясь,
что утром мы проснемся, всем сердцем веря в непогрешимость Папы,
чувствительность Геи-Земли, призрачные откровения медитации или волшебную
целительную силу налоговой реформы.
Поэтому, когда я, проснувшись, обнаруживаю, что солнце уже высоко, а
Мария куда-то ушла, - я не впадаю в панику. Ночью она не могла попасть под
влияние никакой веры, никакого мировоззрения, никакой культуры. Границы
областей притяжения в течение дня колеблются на десятки метров в ту или
другую сторону, но невозможно представить, чтобы они могли забраться так
далеко в глубь нашей драгоценной пустыни, где властвует сомнение и
традиционных устоев больше нет. Не представляю, почему Мария могла просто
встать и уйти, не сказав ни слова, но она время от времени совершает
абсолютно непостижимые поступки. Как и я, впрочем. Несмотря на это, мы уже
год как вместе.
В панику я не впадаю, но и медлить не собираюсь, чтобы не отстать слишком
далеко. Я встаю, потягиваюсь и начинаю думать, в какую сторону она могла бы
пойти. Если после ее ухода не произошло существенных перемен, это все равно
что спросить себя самого, куда я мог бы пойти.
С аттракторами бороться бесполезно, сопротивляться им бессмысленно, но
между ними можно проложить курс, играя на противоречиях. Проще всего
разогнаться, используя мощный, но довольно далекий аттрактор, а в последний
момент отклониться в нужную сторону под действием противоположного влияния.
Как выбрать первый аттрактор - то есть ту веру, к которой вы будто бы
склоняетесь? Всякий раз это делается по-иному. Иногда приходится буквально
нюхать воздух, словно идя по чьему-то следу, иногда - углубляться в
самоанализ, будто пытаясь узнать, во что же вы все-таки верите "в глубине
души", а иногда две эти противоположности вдруг перестают казаться
противоположностями. Короче, все тот же проклятый дзен, в данный момент я
понимаю это именно так - а такое понимание уже подсказывает ответ. Там, где
я нахожусь, равновесие почти идеальное, но одно влияние все-таки чуть
сильнее - восточные философии выглядят привлекательнее остальных. И хотя я
знаю, что причина этого чисто географическая, на их привлекательность это
нисколько не влияет. Я мочусь на цепное ограждение, разделяющее автостраду и
железнодорожные пути - пусть ржавеет побыстрее! - свертываю спальный мешок,
делаю глоток воды из фляги, закидываю на спину рюкзак и отправляюсь в путь.
Мимо проносится автоматический фургон - доставщик хлеба. Как жаль, что
никого нет рядом! Чтобы обчистить такой фургон, нужны как минимум два ловких
человека - один загораживает путь, другой вытаскивает из кузова еду.
Наверное, потери от воровства так малы, что жители аттракторов предпочитают
с ними мириться. Скорее всего защитные меры не окупят себя - впрочем, я
уверен, что у каждой этической монокультуры существуют свои собственные -
высоконравственные - причины не принуждать нас, безнравственных бродяг, к
повиновению с помощью голода. Я вытаскиваю чахлую морковку, которую выкопал
вчера вечером на одном из знакомых огородов. Жалкий завтрак! Но я усердно
грызу ее, стараясь думать о свежих булочках, которые мы украдем с Марией, и
в предвкушении почти перестаю замечать противный деревянный вкус.
Автострада немного отклоняется к юго-востоку. Я дохожу до участка, по
сторонам которого стоят пустые фабрики и заброшенные дома. Они практически
не притягивают, и тем явственней начинает ощущаться растущая тяга
Чайнатауна, который виден теперь прямо передо мной. Удобное словцо -
Чайнатаун - никогда не отражало многообразия культур, которые гнездились
здесь до Переплавки. В этом районе, кроме китайцев из Гонконга и Малайзии,
жили еще корейцы и камбоджийцы, тайцы и тиморцы, и они исповедовали массу
разновидностей всех религий, от буддизма до ислама. Все это разнообразие
исчезло, а та однородная и устойчивая амальгама, которая сменила его,
показалась бы крайне экзотической любому из прежних обитателей. Нынешних
жителей этот причудливый гибрид, разумеется, вполне устраивает - отсюда и
устойчивость, благодаря которой только и существует аттрактор. Если бы я
прямиком вошел в Чайнатаун, я бы не только немедленно проникся идеями,
близкими сердцу местных жителей, но и не пожелал расставаться с ними всю
оставшуюся жизнь.
Однако то, что я войду прямо в Чайнатаун, не более вероятно, чем то, что
Земля упадет прямо на Солнце. После Переплавки прошло уже почти четыре года,
а меня еще не притянул ни один аттрактор.
Я слышал десятки "объяснений" того, что случилось в тот день, но почти
все они казались мне сомнительными - потому что каждое основывалось на
мировоззрении одного из аттракторов. Я иногда представляю это так: 12 января
2018 года человеческая раса перешла некий предел - возможно, предел
численности населения - и испытала внезапное и необратимое изменение
психического состояния.
Слово "телепатия" здесь не подходит. Никто не погрузился в океан
беззвучных голосов, никто не терзался, вынужденный сочувствовать всем сразу.
Повседневная болтовня сознания так и осталась у каждого в его голове.
Банальный мыслительный процесс продолжал быть делом глубоко приватным.
(Впрочем, делались предположения, что, напротив, мыслительные процессы всех
смешались до такой степени, что образовали затянувшую всю планету пелену
белого шума, которую наш мозг просто отфильтровывает, и мы ее не замечаем.)
Так или иначе, бесконечная мыльная опера внутреннего мира человека
по-прежнему недосягаема для посторонних. Однако черепная коробка стала
абсолютно прозрачной для верований, принципов и глубочайших убеждений.
Вначале возник полный хаос. Мои воспоминания об этом времени
противоречивы и напоминают дурной сон. Кажется, я день и ночь бродил по
городу, обретая новое божество (или его эквивалент) каждые шесть секунд. Не
было ни голосов, ни видений, просто невидимые силы, как во сне, включали то
одну, то другую веру. Люди двигались, спотыкаясь, до оцепенения запуганные
происходящим - а идеи носились от одного к другому, как молнии. Откровения
сменяли друг друга. Я готов был упасть на колени и молиться, чтобы это
поскорее кончилось, - я бы так и сделал, если бы боги не исчезали с такой
быстротой. Потом я разговаривал с другими бродягами, и все по-разному
описывали свое состояние в те, первые дни. Одним это напоминало
наркотическую эйфорию, другим - оргазм, третьим казалось, что десятиметровые
волны швыряют их то вверх, то вниз, час за часом, без передышки. Самое
подходящее сравнение из моего опыта - тяжелый приступ гастроэнтерита, когда
меня всю ночь напролет то рвало, то несло. Тогда болела каждая мышца, каждый
сустав, кожа горела, я думал, что умираю. Но каждый раз, когда я думал, что
не в силах исторгнуть еще что-либо из моего тела, подступал новый спазм. К
четырем часам утра моя беспомощность стала поистине запредельной.
Перистальтический рефлекс безраздельно властвовал мной, как некое суровое,
но в конечном счете благосклонное божество. Никогда раньше я не испытывал
переживаний, которые бы так походили на религиозные.
По всему городу соперничающие системы верований вели борьбу за
последователей, непрерывно мутируя и скрещиваясь друг с другом. Это было
похоже на распространенные когда-то битвы популяций компьютерных вирусов,
устраивавшиеся для проверки тонких моментов эволюционной теорий. Было много
общего и с происходившими в истории столкновениями тех же самых идей. Однако
на этот раз масштабы и во времени, и в пространстве невероятно сократились,
идеи сражались друг с другом, но ареной битвы была человеческая мысль,
поэтому не потребовались ни разящие мечи крестоносцев, ни концлагеря. А еще
на ум приходили полчища демонов, обрушившиеся на Землю, чтобы овладеть
всеми, кроме праведников...
Хаос длился недолго. Сначала возникли небольшие участки, где те или иные
системы стали постепенно одерживать верх (иногда это были места, связанные с
соответствующим культом, а иногда просто случайные территории). Завладев
этими плацдармами, системы стали расширять их границы, беря под свое влияние
прилегающие популяции дезориентированных индивидуумов. Срабатывал эффект
снежного кома - чем большую площадь захватывал каждый аттрактор, тем быстрее
он рос. К счастью, по крайней мере в нашем городе ни один аттрактор не стал
абсолютным победителем. Все аттракторы рано или поздно столкнулись с
достойными соперниками или же достигли окраин или непригодных для жизни
участков внутри города.
Через неделю после начала Переплавки из анархии в основном
выкристаллизовалась нынешняя конфигурация аттракторов. Девяносто девять
процентов жителей либо переехали, либо сами настолько изменились, что были
вполне довольны тем, где они находятся и что собой представляют.
Случилось так, что я остался между аттракторами. Многие из них
воздействовали на меня, но захватить не смог ни один. И до сих пор мне
удается не покидать свою орбиту. Не знаю, какие таланты для этого нужны, но
ясно, что у меня они есть - немногие из нас, бродяг, сумели по сей день
сохранить свободу.
В первые годы обитатели того или иного аттрактора время от времени
разбрасывали над городом листовки с автоматических вертолетов. В них они
метафорически толковали последние события в духе своего единственно верного
учения, воображая, что удачно найденная аналогия происшедшего принесет им
новых адептов. До некоторых долго не доходило, что печатное слово как
средство убеждения безнадежно устарело. То же самое касается радио и
телевидения, но это и до сих пор ясно не всем. Не так давно мы с Марией
поймали по маленькому телевизору в одном заброшенном доме передачу из сети
анклавов, населенных рационалистами. Показывали "математическую модель"
Переплавки; разноцветные точки плясали на экране, пожирая друг друга по
определенным правилам, и все это комментировалось наукообразными
заклинаниями о самоорганизующихся системах. И вдруг - подумать только! -
точки одного цвета стали быстро сливаться в знакомые шестиугольные ячейки,
разделенные узкими темными рвами. Как легко предсказывать прошлое! По темным
линиям кое-где ползли разноцветные точки, и мы все пытались найти среди них
себя.
Не представляю, как могли бы выжить люди в аттракторах, если бы к моменту
Переплавки не была налажена система автоматического снабжения всем
необходимым, а также глобальная сеть связи - благодаря этому можно было
ездить на работу, не покидая бассейна притяжения своего аттрактора.
(Разумеется, такая инфраструктура была не везде, но эти несколько последних
лет я не слежу за новостями "всемирной деревни" и не знаю, как теперь живут
в менее автоматизированных районах.) Мы, маргиналы, зависим от благополучия
общества даже в большей степени, чем жители аттракторов, поэтому я могу
только радоваться, что большинство вполне удовлетворено положением дел. Я
счастлив, что они живут мирно, торгуют и процветают.
Вот только я скорее умру, чем присоединюсь к ним. (По крайней мере здесь
и сейчас я в этом уверен.)
Фокус в том, чтобы не останавливаться, не терять темпа. Абсолютно
нейтральных зон не существует, по крайней мере найти их пока не удавалось
никому. Но если они и есть, то наверняка слишком малы и непостоянны в
пространстве, чтобы там жить. В почти нейтральном месте можно смело проспать
ночь, но если жить там неделями, то обязательно попадешь под влияние хоть
чуть-чуть преобладающего аттрактора.
Не терять темп и - сомневаться. Предполагают, что мы не слышим внутренних
монологов друг друга, потому что они, сливаясь, превращаются в белый шум.
Неизвестно, верно это или нет, но моя цель - сделать нечто подобное с более
устойчивыми и зловредными компонентами сигнала. Наверное, в центре Земли все
человеческие верования в сумме образуют безобидный шум, но здесь, на
поверхности, где физически невозможно быть на равном расстоянии от всех, я
вынужден двигаться, чтобы по возможности снизить хотя бы усредненное
воздействие.
Иногда я мечтаю о том, чтобы отправиться в деревню, найти
роботизированную ферму и жить-поживать по соседству с ней в блаженном
одиночестве, воруя все необходимое для того, чтобы самому выращивать себе
еду... А Мария? Она сама не знает, захочет ли там жить. Несколько раз мы с
ней уже отправлялись на поиски такого места.., но найти траекторию, минующую
хитро переплетенные аттракторы, пока не смогли. Каждый раз тропа медленно,
но верно поворачивала назад, к центру города. И все же выход должен быть,
найти его - только вопрос времени. То, что маршруты, о которых ходили
легенды среди бродяг, приводили нас в тупик, ничего не доказывает. Ведь те,
кто набрел на верный путь и действительно покинул город, не могли рассказать
оставшимся о своем успехе.
Впрочем, случается, что я с размаху останавливаюсь посреди дороги и
спрашиваю себя, чего же я "на самом деле" хочу:
- Убежать в деревню и затеряться в тишине собственной бессловесной души?
- Перестать бесцельно бродить по дорогам и вернуться к цивилизации - ради
стабильности, определенности, комфорта? Поверить в ту или иную изощренную
ложь, составленную из поддакивающих друг другу маленьких обманов, и самому
стать частью этой лжи?
- Или болтаться по своей орбите до самой смерти?
Ответ, естественно, зависит от места, где я в данный момент нахожусь.
Мимо проезжают автоматические грузовики, но я больше не обращаю на них
внимания. Я внушаю себе, что мой голод - это ноша, дополнительный вес вроде
рюкзака, и это помогает не думать о нем. Вскоре мое сознание проясняется, в
голове остаются мысли только о мягком тепле утреннего солнца и о том, как
приятно просто шагать по дороге.
Спустя некоторое время я заставляю себя насторожиться: меня охватывает
покой и одновременно восхитительное чувство глубокого понимания. Понимания
чего? Забавно, что об этом я не имею ни малейшего представления. Однако
радость постижения от этого не становится меньше.
Я думаю о том, что все эти годы ходил кругами. Но ради чего?
Ради этого момента. Ради этой возможности сделать первые шаги по пути
просветления.
Все, что для этого нужно - идти вперед, не сворачивая.
В течение четырех лет я следовал ложному дао - гнался за иллюзией
свободы, боролся ради самой борьбы. Теперь я вижу, как превратить это
путешествие в...
...во что? В кратчайший путь к вечному проклятию?
Проклятию? Никакого проклятия не существует. Есть только сансара, колесо
бытия. Все усилия тщетны. Сейчас мое сознание погружено во тьму, но ес
...Закладка в соц.сетях
