Жанр: Научная фантастика
тысяча и один день 2. Первый из могикан
...я в попытке выудить у тебя служебную информацию?
— Н-нет, мэм…
Надо было собраться. Надо было как следует разозлиться на себя, и
Ольга начала злиться. Поставила стакан на стол, умудрившись не расплескать
остатки воды. Эй, туловище, чего одеревенело? А вы, руки? А ну, прекратить
дрожать! А вы, зубы, можете пока поскрипеть немного, это я вам разрешаю, а
стучать — нет! Соберись, рохля, на тебя смотрят. Грудь колесом, хвост
пистолетом. Во-от таким! Кремневым, седельным.
— Гипноз не нужен, мэм, — сумела сказать Ольга и решительно
помотала головой. — Я готова рассказать.
— Так что же тебя напугало?
— Близ того места, мэм, был подготовительный интернат для эксменов.
В перелеске возле его забора я собирала грибы… мама иногда отпускала меня одну.
Однажды мне показалось… м-м… показалось, что один эксмен-подросток
телепортировал сквозь ограду. — Ольгу чуть было вновь не начало трясти, но она
справилась. — Я убежала. Все это звучит нелепо, я понимаю. Наверное, мне просто
напекло голову, вот и померещилась такая жуть. А может, кто-то из поселковых
девчонок просто-напросто устроил глупую шутку. Переодеться и подгримироваться
ведь нетрудно…
— Разумные гипотезы, — улыбнулась Евгения Зинаидовна. — Ну и на
какой из них ты остановила свой выбор?
То ли улыбка подействовала, то ли дружеский тон, но Ольга
почувствовала себя увереннее.
— Затрудняюсь ответить, мэм. Ведь это было так давно. Страх свой
помню, это точно. Какой-то совершенно дикий страх. Ведь я видела… то есть мне
показалось, будто я видела то, чего никак не может быть. Ну примерно как если
бы вдруг ожил древний динозавр, сам собой выкопался из земли и погнался за
мной. Я прибежала домой и спряталась в шкаф. А потом начались эти обмороки… Обе
гипотезы хороши, мэм. Они хоть что-то объясняют. Ведь не могло же на самом деле
быть телепортирующего эксмена, уж это-то ясно…
Но вместо подтверждения данного бесспорного тезиса Ольга услышала:
— Он был старше тебя?
— Простите, кто, мэм?
— Тот, кого ты увидела. Наяву или только в своем воображении —
сейчас это не слишком важно.
— Кажется, старше, мэм. Более рослый, это точно.
— Когда ты заметила его, он был за оградой?
— Я не знаю, он это был или она, — заартачилась Ольга.
— Он — это объект, — пояснила Евгения Зинаидовна. — Слово мужского
рода. Никаких половых признаков я в нем не подразумеваю и ни на чем тебя не
ловлю. Успокойся и соберись. Итак, в первый момент объект находился за оградой?
— Да, мэм.
— Ты слышала хлопок воздуха при телепортации?
— Да, мэм.
— А какие грибы ты собирала — помнишь?
— М-м… пожалуй, не вспомню, какие в тот раз, мэм. Тем более что
корзинку я потеряла. Но в тот год было много белых, лисичек и поддубней, это я
помню.
— Отлично. Теперь постарайся припомнить, во что ты была одета.
— Наверное, в легкое платье и сандалии, мэм. Лето было с ливнями,
но теплое. Как раз в сто шестьдесят третьем был рекордный урожай, потом еще в
сводках много лет подряд все сравнивали с тем годом… Я потому и запомнила.
— У тебя хорошая память, — констатировала Евгения Зинаидовна. — Ну
что ж, ты нам помогла, благодарю. А о моем предложении все-таки подумай. Ты
сейчас к себе в Мытищи?
— Да, мэм. Разрешите идти?
— Счастливого пути. Советую сегодня не задерживаться в центре,
поезжай домой сразу, лучше подземкой. Давай отмечу пропуск.
Как в стародавние времена, а может, и как в новые времена, но
обязательно в аномальном месте, где то и дело невзначай всплывают реликты
ушедших эпох и никто не удивляется этому, здесь сохранился ритуал проставлять
начальственные автографы на бумажках с печатями. Как будто трудно было
поставить нормальную систему и не черкать стилом по бумаге, а попросту послать
с монитора команду папиллятору на выходном контроле… Оно, конечно, все
гениальное просто, но все простое — гениально ли?
Удивление Ольги длилось лишь мгновение. Ошарашенного человека
трудно удивить всерьез.
Конечно, надо было просто уйти. Но, великолепно чувствуя, что
сейчас ее непременно поставят на место Ольга все же не сумела удержаться от
вопроса:
— Простите мою назойливость, мэм… Могу ли я спросить, как вы узнали
о… о том давнем случае?
Реплика Евгении Зинаидовны была преисполнена иронии:
— Спросить ты можешь, почему бы нет. Жаль, что на этот и некоторые
другие вопросы я могла бы ответить только нашей сотруднице. Всего доброго.
Разумеется, ее поставили на место. Не грубым окриком — и на том
спасибо.
7
Как только за Ольгой закрылась дверь, Евгения Зинаидовна
потребовала себе кофе без сливок и сахара — она не помнила, которую чашку с
начала рабочего дня, и не могла бы точно сказать, когда начался рабочий день.
Минувшую ночь пришлось провести совсем без сна, да и в предыдущие две ночи
удавалось поспать не более двух–трех часов здесь же, на диване. И конца-краю
такому режиму работы не просматривалось.
Но какова гордячка!. Евгения Зинаидовна снисходительно усмехнулась.
Строго говоря, у нее не было бесспорных оснований предлагать Ольге Вострецовой
службу в Департаменте — несмотря на свои спортивные успехи, девчонка показалась
заурядной, даже туповатой. В данном случае полковник Фаустова решила
действовать по наитию, а наитие подсказывало, что в один прекрасный момент
Вострецова может оказаться полезнее здесь, под рукой. Для чего — трудно
сказать. Наитие вообще явление иррациональное, логическому анализу не подлежит.
Просто так уж получается, что в выигрыше оказываются те, кто знает цену
интуиции и умеет правильно ею пользоваться.
Как ни удивительно, девчонка сказала “нет”. Что ж, ее право. По
большому счету это ничего кардинально не изменит, потому что уже завтра
Ассамблея примет самое радикальное решение за все время ее существования. Давно
пора объединить всех силовиков под единым началом, а те, кто сегодня думает
иначе и готовится к словесным баталиям, завтра без баталий проголосуют “за” —
может, и не в едином порыве, но в подавляющем большинстве. Сегодня им будет дан
наглядный урок. Первоматерь Люси, каких же трудов стоило подгадать его именно к
сегодняшнему дню, а не к вчерашнему и не к послезавтрашнему!..
Евгения Зинаидовна отхлебнула кофе. Поморщилась — горячий. И вкус
уже не тот, да и запах не радует. После которой-по-счету чашки начинаешь
ощущать уже не тонкие изыски аромата благородного напитка, а попросту
периодически заливаешь в себя отраву, поддерживающую организм в работоспособном
состоянии. Как метанол в бак мобиля. Залила — поехала… до следующей заправки.
Надо бы подойти к окну, взглянуть — как там, не началось ли уже?
Нет, лень. Да и смотреть незачем: когда начнется, только глухая не услышит.
Интересно, правильно ли девчонка поняла совет не слоняться сегодня по улицам?
Жаль будет, если нарвется по-глупому. Строго говоря, такого рода советы суть не
что иное, как раскрытие служебной информации, служебный проступок, если не
хуже. А с другой стороны, без таких проступков работа не идет, а ползет, так
что будь любезна рассчитывать оптимальный риск. Критерий же оценки всегда один
— практический результат.
Но что такое завтрашнее решение Ассамблеи? Данный в руки
инструмент, не более. Это не цель, это лишь карт-бланш для достижения цели. Что
такое сделанное Ольге предложение? Попытка придвинуть поближе к себе мелкий
винтик, может быть, и не очень нужный. А что до практических результатов почти
трехлетней работы, то с ними дело по-прежнему обстоит не очень. И пусть кое-что
до сих пор относится к разряду невозможного — но и в возможном было понаделано
предостаточно ошибок…
Пропал Тимофей Гаев, как его и не было. Со дня сражения на
подступах к Ананке и гибели половины Четвертой эскадры прошло почти семь
месяцев — а зачитанная до дыр распечатка “мемуаров” Гаева была случайно найдена
при личном обыске эксмена, подозреваемого в связях с подпольем, всего-навсего
два месяца назад! И искали-то совсем другое, а главное, ни одна из делавших
обыск дур не смогла сразу понять, что обнаружена не обыкновенная писулька
подрывного характера, не очередной злобный пасквиль, а нечто из ряда вон
выходящее по своей значимости! Безвозвратно утекло еще несколько бесценных
дней, пока наконец рукопись не попала к тем, кого она прямо касалась. В тот же
день она была обнаружена в Сети под издевательски простым паролем. Немедленно
поступила команда бросить дополнительные силы на поиски виртуального нелегала
Войцеха Вокульского, продолжающиеся и поныне. Чему удивляться? Виртуальный мир
обширнее, разнообразнее и сложнее мира настоящего, локализация искомого объекта
требует времени, а время ушло…
Работнички! Как на словах, так хранители священных основ и
искоренители скверны, а как дойдет до дела, так хоть лезь в петлю. Иной раз
хочется выстроить головотяпов и тяпать их по головам чем потяжелее. Да и себя
иной раз не мешало бы…
Первое, что приходило в голову при беглом знакомстве с текстом, —
фальшивка. Но кто, кроме нее, полковника Фаустовой, а также полковника (ныне —
генерал-поручика) Сивоконь и наглеца Тима Гаева, мог знать все детали
неприятнейшей, унизительной сцены, разыгравшейся вот здесь, в этом самом
кабинете? С какой стороны ни глянь, это был противозаконный сговор с эксменом.
Ради высокой цели, разумеется. И начальство дало санкцию. Не в том дело. Дело в
другом: подслушивание практически исключено, а значит — что? Значит, Тим Гаев
не только выжил в операции “Эгида”, но и неким малопонятным образом ухитрился
передать свои записки — назовем их так — на Землю?
Если да, то этот документ надо рассматривать как ценнейший источник
информации. По счастью, кое-что поддавалось проверке. Трое эксменов-пилотов из
тех, что прикрывали Гаева в бою возле Ананке, а потом каким-то чудом сумели
уцелеть в жутком побоище близ Цереры, были допрошены со всей тщательностью.
Серьезных расхождений между их показаниями и текстом “мемуаров” в части,
касающейся Ананке, не выявилось. В показаниях не было и стопроцентного
совпадения деталей — наблюдалась нормальная дисперсия, какая бывает при
отсутствии предварительного сговора. К сожалению, не удалось допросить
остальных свидетелей — раненые эксмены, взятые на борт “Магдалены”, и те, что
эвакуировались с Ананке на “Незабудке”, остались на Церере и, разумеется,
погибли вместе с базой.
Кое-что добавила Марджори Венцель, пока что пониженная в чине до
контр-адмирала и уволенная в отставку по беременности. О своей преступной связи
с эксменом она рассказывала охотно, на известие о понижении в чине
отреагировала смехом и вообще, по-видимому, махнула рукой на все, кроме
эмбриона, созревающего во вздувшемся животе. Сопоставление выявило: Гаев не
в.рал. Немного приукрашивал, немного хвастался, наивно пытаясь в своих записках
выглядеть лучше, чем на самом деле, но не врал. Значит, не соврал и о том, что
произошло с ним после того, как он в точном соответствии с планом операции
телепортировал из боевой капсулы в недра чужого корабля?
Ничего не значит. Проверять и перепроверять!
Показания бывшей хозяйки шоу “Смертельная схватка”. Соответствуют.
Показания служащих того же шоу. Соответствуют. Очень пригодились бы показания
товарищей Гаева по боям на ринге, а главное, по подпольной ячейке, и уж совсем
желательно было бы снять показания с Льва Лашезина — увы, администрация
трудового лагеря проморгала побег группы заключенных, теперь их ищи-свищи, если
к настоящему моменту они вообще еще живы. Кто остается? Генерал-поручик Иоланта
Сивоконь, заместитель Присциллы О’Нил по вопросам безопасности, не дожидаясь
специального запроса, практически сразу по ознакомлении с текстом “мемуаров”
кратко и очень сухо подтвердила истинность изложенных Гаевым фактов, касающихся
контакта Гаева с нею. Евгения Зинаидовна очень хорошо представляла себе, каково
было генерал-поручику сознаваться в том, что эксмен водил ее в уборную на
поводке, будто зверушку какую! Чувство долга пересилило стыд. Что ж, так и
должно быть. Пятно на репутации всегда меньший грех, чем низкая ложь во
спасение репутации.
Евгения Зинаидовна помнила и то, как Гаев некогда ушел от нее
самой. Если верить ему, он запаниковал. Но ей так не показалось. И ушел он
грамотно.
Какой враг — заглядение! И какой инструмент в умелых руках!
Однако этот эксмен, по-видимому, в самом деле сумел проникнуть
внутрь чужого корабля и не был сразу уничтожен. Более того, он в какой-то мере
побудил живой корабль к сотрудничеству. И переданные им сведения совершенно
бесценны!
Сегодняшняя беседа с этой гордячкой Ольгой Вострецовой была,
пожалуй, завершающим аккордом проверки. Найти Вострецову удалось без особого
труда, для этого оказалось достаточно поднять медицинские записи в четко
локализованных временных и пространственных интервалах и выяснить, кто
обращался к педиатру по поводу детского невроза, очень вероятного в описанных
Гаевым обстоятельствах.
Итак, в мозаику лег последний кусочек смальты из тех, что удалось
собрать, и не изменил общей картины. Главным же в ней было вот что: Тима Гаева
не удалось поймать на лжи. Его записки могли быть провокацией, но их авторство
не вызывало сомнений. Тщательное моделирование сражения при Ананке по
показаниям уцелевших пилотов совпадало с “мемуарами” в главном и расходилось в
деталях ровно настолько, насколько должны расходиться показания участников боя,
выполнявших в нем разные задачи. На первый взгляд означать это могло только
одно: Гаев действительно послал свои записки на Землю уже после сражения,
находясь внутри чужого корабля и заведомо воспользовавшись его помощью. Правда,
напрашивалось и иное предположение: Гаев нейтрализован, а корабль, сосканировав
каким-то образом его память, послал информацию самостоятельно. Но с какой
целью? Дезинформация? Сомнительно уже потому, что деза имеет смысл тогда, когда
мощь противника сопоставима с твоей мощью. Стоит ли дезинформировать комара,
прежде чем его прихлопнуть? И главное, последнее предположение решительно ни к
чему не вело, в то время как принятие первого в качестве рабочей версии обещало
многое.
Во-первых, мотивация действий чужаков нашла свое объяснение —
достаточно странное, но все же не совсем безумное. Во-вторых, из текста
следовало, что чужаки намерены обсудить сложившуюся ситуацию и принять какое-то
решение.
Сражение у Цереры, закончившееся потерей крупнейшей базы
космофлота, не говоря уже о потерях в личном составе, боевой технике и
обученных эксменах, показало: либо чужакам для принятия решения не хватило
сорока семи суток, либо решение оказалось не в пользу человечества. Правда,
текст ясно говорил о том, что чужаки отнюдь не намерены торопиться с принятием
решения, а значит, можно было надеяться, что пока все еще действует старая
установка на безусловное уничтожение… то есть можно надеяться на то, что иное
решение все-таки будет принято, и не слишком поздно.
Впрочем, все это в первую голову касалось штаба космофлота, только
что преобразованного в штаб космической обороны с более широкими полномочиями.
Еще одно подтверждение надежности записок Гаева уйдет туда сегодня же. Оно им
нужнее. Они пытаются вычислить, со сколькими кораблями противника придется
иметь дело земной обороне. Если всего лишь с одним, то шансы на успех имеются.
Если, предположим, с тремя, то шансы отбиться крайне малы. Если с десятью — нет
никаких шансов. У штаба обороны своя задача, у Департамента — своя. И по
большому счету на данном этапе она состоит в том, чтобы развязать штабу руки
для большой драки. Так сказать, обеспечить тылы. Ясно, что без объявления
чрезвычайного положения не обойтись, как и без многого другого. Уже назрела
необходимость обратиться к населению с воззванием, объясняющим неизбежность
принятия неотложных и крутых мер.
Пора. Замолчать опасность — смертельную, небывалую, глобальную —
уже так и так не удастся. И дело тут не только в “мемуарах” Гаева, с коими
знакомо уже все подполье. Если бы один Гаев! Информация вообще имеет свойство
просачиваться. Во-первых, круг посвященных если не во все, то в важные детали с
самого начала был вынужденно велик. Во-вторых, многочисленные аннигиляционные и
ядерные вспышки в космосе отнюдь не стали добычей одних лишь астрономов, ибо
были прекрасно видны всем, кому взбрело на ум задрать вверх голову. В-третьих,
умные головы уже давно сообразили, что программа тотального перераспределения
рабочей силы имеет под собой куда более веские основания, нежели те, что
пришлось обнародовать. Наконец, в-четвертых, в побоище близ Цереры участвовали
и гибли не только пилоты-эксмены, но и настоящие люди, пилотессы. Плюс персонал
базы. Если гибель эксменов, пусть и подготовленных, мало что значит, то гибель
стольких людей сразу скрыть уже труднее. Само собой разумеется, была пущена в
ход легенда о серьезной аварии с многочисленными жертвами, а с уцелевших взяли
подписку о неразглашении под страхом тягчайшей ответственности, но когда в
тайну посвящено столько народу, все усилия по пресечению ее дальнейшего
распространения немногим более эффективны, чем попытки остановить реку неводом
вместо бетонной плотины.
Теперь изображать полное незнание уже поздно, более того, вредно
для дела. Момент настал. Кризис неизбежен, ожидаем и должен быть преодолен
решительно, жестко и без особых потерь.
К сожалению, небольшие потери среди гражданского населения
совершенно необходимы. Избежать их в общем-то нетрудно, но тогда следует
ожидать стократ больших потерь, всеобщего хаоса, утраты рычагов управления.
Людей не убеждают ничем не подкрепленные слова, это древняя аксиома. Убедить их
способны лишь предметные уроки. Главное, чтобы урок проходил под полным
контролем.
Что-то долго не начинается… Пора бы уже.
Евгения Зинаидовна неспешно прихлебывала кофе. Будь ее слух не
столь насторожен, она вряд ли обратила бы внимание на первую автоматную
очередь, простучавшую пока где-то далеко и ослабленную трехслойным остеклением
окон. Ну, слава Первоматери, началось! Теперь можно было с легкой душой
заняться текущими делами. Мысли Евгении Зинаидовны Фаустовой вернулись в
прежнее русло, она потребовала себе еще одну чашку кофе и более не обращала
внимания на звуки с улиц, достигавшие ее кабинета.
Через пять минут Ольга пожалела, что пошла пешком. Небывало сильная
февральская оттепель еще не одержала окончательную победу над копившимся всю
зиму снегом, но более чем преуспела в намерении покрыть улицы грязной слякотью.
Вдоль тротуаров шумно бежали ручьи, то и дело принимая в себя притоки, хлещущие
из водосточных труб, и каждый ручей, наверное, мечтал стать рекой, но рано или
поздно обязательно натыкался на прикрытый решеткой ливневый колодец, куда и
низвергался Ниагарой местного значения.
Пешеходов было мало. Машин тоже. В такую погоду каждая норовит
забиться в свою нору и не казать оттуда носа. Кому понравится то и дело с
визгом отскакивать от грязных фонтанов, бьющих из-под колес транспорта?
Морось. Рябые лужи. Сыро и серо. Низкое небо придавило город. В
такие дни становится непонятно, зачем ты вообще родилась и чего ради живешь на
этом свете — не стоит он того. Ничего, кроме насморка, он тебе не предложит.
Неопрятный эксмен без усердия ковырял ломиком черную корку на
осевшем сугробе. Проходя мимо, Ольга покосилась на него, но ничего не сказала.
Чуть далее еще один герой труда, прислонив ломик к стене, оскорблял зрение
внешним видом и едва ли не демонстративной праздностью. Ну их. Эксмен сачкует —
жизнь идет. Интересно, где слоняется раздолбай бригадир, ответственный за
уборку улицы? Начальничек. Фигура. Всякий драный кот норовит вообразить себя
львом, хотя не годен даже на воротник. Вот кому Ольга с удовольствием надавала
бы оплеух! А воспитывать каждого дворника — только руку отшибешь.
К тому же голова была занята другим. Можно было бы сказать, что
после странного вызова в Департамент и не менее странной беседы с полковником
Фаустовой в голове бились смятенные мысли, но это было бы неправдой. Никаких
особых мыслей в голове не имелось, Ольга не позволила им там хозяйничать, пока
они сами собой не придут к какому ни на есть общему знаменателю. Наспех думать
— натворить глупостей. Уж лучше пока идти себе спокойненько и размышлять совсем
о другом. И даже не столько размышлять, сколько воспринимать.
Мытищи хоть и пригород, а все ж не Москва. В последний раз в центре
столицы Ольга была прошлым летом и теперь наметанным глазом отмечала перемены —
увы, только к худшему. Натянутое над улицей красное полотнище с предпраздничным
лозунгом: “Встретим День Первоматери новыми впечатляющими успехами!” полиняло,
обвисло, и никто не догадался заменить его на более своевременное, а то и
просто снять. На карнизе старинного особняка, наверняка числящегося памятником
архитектуры какого-нибудь забытого столетия, разрослись никем не выполотые
кусты, грозя уронить этот самый карниз на чью-нибудь невезучую макушку. Корявое
дорожное покрытие пора было обновить еще прошлым летом, если не позапрошлым. И
нигде нет ремонта, ни одно здание не одето в строительные леса! Где это видано?
Хоть бы стены домов помыли — вон какие потеки. Эксменов нет, что
ли? Рабочей силы всегда достаточно — это аксиома.
Складывалось впечатление, будто городские власти не то столкнулись
с небывалыми трудностями, неведомыми простым смертным, не то погрузились в
тяжкие раздумья о тщете всего сущего, предоставив сущему вариться в собственном
соку. Видать, кое-кому из начальства крепко надоело кресло. Или климат
показался чересчур теплым. А что, за такие дела кое-кто запросто может
ознакомиться с климатом побережья моря Сестер Лаптевых! Надо же, до чего довели
город, экая мерзость…
Натужно завывая, прополз низко просевший на рессорах автобус с
немытыми стеклами. Не рейсовый, не экскурсионный, не угловатый эксменовоз с
арбузно-полосатой раскраской, а вообще непонятно какой. Следом — еще один. И
еще несколько. Колонна. Кого везут, куда, зачем? Покрыто мраком, как стекла —
грязью.
Ба, а везут-то эксменов! То-то они спрессованы внутри, как сосиски
в банках! Тогда понятно… То есть по большому счету ничего не понятно с этой
программой тотального перераспределения рабочей силы. Кто ее выдумал? Зачем
она? Об успехах новых грандиозных строек вроде Байкал о-Камчатской магистрали
последнее время что-то ничего не слышно… Кого именно перераспределяют и с какой
целью?
Додумать эту мысль Ольга не успела и не пожалела о том. Когда
приходит время действовать, лишние мысли только мешают.
Огромный грузовик, неспешно пробиравшийся по Мясницкой навстречу
автобусной колонне, вдруг круто развернулся поперек встречной полосы и
преградил путь. Протяжный визг тормозов согнал с карнизов нахохлившихся
голубей. Ольга видела, как водитель автобуса попытался вывернуть руль влево.
Поздно! Удар! Скрежет. Хруст.
И сейчас же, заглушая вопли, очень знакомо забабахали хлопки
телепортации, похожие на близкие разрывы невидимых петард. Ольга так и не
поняла, откуда взялись силы спецназа — неужели из крытого кузова грузовика,
принявшего на себя удар? Но откуда бы они ни взялись, их действия были
уверенными и слаженными, словно в учебном бою.
Разом загрохотали автоматные очереди. В одно мгновение автобус стал
похож на дуршлаг. Кажется, изнутри автобуса тоже стреляли в ответ, но Ольга не
смогла бы поклясться в этом. Вопили — это точно. Недолго вопили. И сыпались
стекла.
К тому моменту, когда был окончен расстрел первого автобуса, второй
только-только успел затормозить. Сейчас же и в нем посыпались стекла, но уже
простреленные изнутри или просто выбитые ударами прикладов. Из обеих
раскрывшихся дверей горохом посыпались вооруженные эксмены.
Позднее Ольга корила себя за тугоумие — она только теперь поняла,
что происходит! Но кто из коллег мог похвастаться, что видел настоящий,
нешуточный бунт эксменов и принимал участие в его подавлении? Никто, потому что
люди столько не служат, да и не живут. О последнем серьезном бунте
человекоподобных нелюдей могли бы рассказать разве что прабабки, да и то вряд
ли, поскольку в былые времена беспорядки практически никогда не выплескивались
за пределы эксменских кварталов.
Так что Ольга корила себя зря. Нет привычки — нет и отработанных на
данный случай рефлексов. На три,
...Закладка в соц.сетях
