Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...отовку к исчезновению Хироси.
Механика его была сложной, изощренной, как медные приспособления и
скользящие зеркала театральной магии викторианских времен. Желаемый эффект
должен быть предельно прост. Хироси зайдет за "мерседес", работающий от
водородного генератора, и исчезнет. Дюжина агентов "Мыса", постоянно за ним
наблюдающих, окружит грузовичок, как встревоженные муравьи. Вся служба
безопасности "Мааса" эпоксидной смолой стянется к месту отбытия генетика.
В Берлине умеют быстро улаживать дела. Мне даже удалось устроить
последнюю ночь с тобой. Я скрыл это от Факса: он бы ворчал, что это излишний
риск. Теперь мне уже не вспомнить название городка, где ты ждала меня. Я
помнил его не больше часа, пока гнал машину по автобану под сероватым
рейнским небом, и забыл в твоих объятиях.
Ближе к утру начался дождь. В нашем номере было одно окно, высокое и
узкое, у которого я стоял и смотрел, как дождь серебряным гребнем
расчесывает реку.
Шорох твоего дыхания. Река текла под низкими каменными арками. Улица была
пуста. Европа казалась мертвым музеем.
Я уже заказал тебе билет на самолет на новое имя, в Марракеш через Орли.
Ты будешь уже в пути, когда я потяну за последнюю ниточку, и Хироси исчезнет
из виду.
Ты оставила свою сумочку на темной столешнице старого бюро. Пока ты
спала, я перебирал твои вещи и откладывал в сторону все шедшее вразрез с
прикрытием, которое я купил тебе в Берлине. Я забрал китайский пистолет
22-го калибра, твой мини-компьютер и банковский чип. Вынул из портмоне новый
голландский паспорт, чип швейцарского банка на то же имя, засунул в твою
сумку.
Моя рука скользнула по чему-то плоскому. Вытащил. Подержал в руке
дискету. Неказистая, никаких наклеек.
Она лежала у меня на ладони - эта смерть, - выжидая случая, чтобы
ужалить, дремала, свернувшись кольцами кодов.
Так я и стоял, следил за твоим дыханием, смотрел, как поднимается я
опадает твоя грудь. Видел полуоткрытые губы и - в припухлости нижней -
легкий намек на синяк.
Дискету я кинул в твою сумку. Когда я наконец лег, ты, проснувшись,
перекатилась поближе ко мне. В твоем дыхании - электрическая ночь Новой
Азии, будущее, которое поднимается в тебе прозрачным ликером, смывая все,
кроме наступившего мгновения. В этом заключалась. тайна твоего колдовства -
в том, что ты жила вне истории, вся в настоящем.
И знала, как увести меня туда.
Тогда ты взяла меня с собой в настоящее в последний раз.
Бреясь, я слышал, как ты высыпаешь в мою сумку косметику. Я теперь
голландка, сказала ты, хочу соответствовать .
Доктора Хироси Йомиури хватились в Вене, в тихом переулке неподалеку от
Зингер-штрассе, в двух кварталах от любимого отеля его жены. Ясным
октябрьским утром, на глазах десятка квалифицированных свидетелей, доктор
Йомиури исчез..
Он ступил в Зазеркалье. Где-то за сценой - смазанная игра викторианского
часового механизма.
В женевской гостинице я ответил на звонок уэльсца.
Дело сделано. Хироси провалился в кроличью нору и направляется в
Марракеш.
Наливая себе виски, я думал о твоих ногах.
Через день мы с Факсом встретились в Парите, а баре аэровокзала "Джапан
Эйр Лайнс", где подают суши. Он только что сошел с самолета "Эйр Марокко",
измотанный и торжествующий. Естественно, ни о чем, кроме Хироси, он говорить
не мог.
Понравилось, сказал он, имея в виду лабораторию.
Любит, сказал он, имея в виду тебя.
Я улыбнулся. Ты ведь обещала через месяц встретиться со мной в Синьдзюку.
Твой дешевый пистолетик в отеле "Новая роза". Хром уже пошел трещинами.
Механизм топорный, грубая китайская штамповка в дешевом металле. На обеих
сторонах рукояти свернулся красный пластмассовый дракон.
Скорее детская игрушка, чем оружие.
Фокс ел суши на аэровокзале "Джей-Эй-Эль", пребывая в эйфории от ловкости
той операции, какую мы провернули. У него болело плечо, но он сказал:
плевать.
Теперь есть деньги на лучших докторов. На все что угодно.
Почему-то для меня деньги "Хосаки" не имели особого значения. Нет, я не
сомневался в нашем новом богатстве.
Оно казалось само собой разумеющимся, как будто пришло к нам вместе с
новым порядком вещей, как признак того, кем и чем мы стали.
Бедняга Фокс. Со своими синими оксфордскими рубашками, накрахмаленными до
небывалого хруста, с парижскими костюмами из самой дорогой и мягкой ткани.
Он сидел в "Джей-Эй-Эль", макая суши в правильный прямоугольник зеленого
хрена, и дни его уже были сочтены.
Стемнело. Ряды гробов "Новой розы" освещены прожекторами с верхушек
стальных раскрашенных мачт.
Ничто здесь, похоже, не используется по своему прямому назначению. Все -
бывшее в употреблении, все отжившее свой век, даже гробы. Сорок лет назад
эти капсулы размещались, наверное, в Токио или Йокогаме, современное
удобство для путешествующих бизнесменов.
Быть может, в таком спал твой отец. Когда-то и леса были новыми, и
возвышались они, наверное, вокруг раковины какого-нибудь зеркальной башни в
Гинзе, а на них суетились бригады строителей.
Вечерний бриз принес гомон из салона игры в латаны) и запах тушеных
овощей с тележек через дорогу.
Я намазываю креветочную пасту на оранжевые рисовые крекеры. Слышен гул
самолетов.
В последние несколько дней в Токио мы с Факсом занимали смежные номера на
тридцать третьем этаже отеля "Хайот". Никаких контактов с "Хосакой". Нам
заплатили - и тут же стерли все данные о сделке из официальной памяти
корпорации.
Но Фокс не унимался. Хироси был его детищем, его любимым проектом. У
моего компаньона появился собственнический, почти отеческий интерес к
Хироси. Грань была для него всем. Так что Фокс потребовал, чтобы я не терял
связи с португальцем из Марракеша, который согласился по дружбе присмотреть
за лабораторией Хироси.
Он звонил нам с автостоянок в Джемаха-эль-Фна, в трубке фоном звучали
завывания разносчиков и волынки Атласа. В Марракеше идет какая-то тайная
игра, сказал он в первом же разговоре. Фокс кивнул: "Хосака" .
Десяток звонков, и я заметил перемену в поведении Факса - какое-то
напряжение, рассеянность. Часто я заставал его у окна. Он глядел с тридцать
третьего этажа вниз на Императорские сады, погруженный в мысли, которыми не
желал делиться.
Потребуй с него более подробное описание, сказал он через неделю. Ему
показалось, что человек, которого наш связник видел выходящим из лаборатории
Хироси, похож на Мэннера, ведущего специалиста лабораторий генной инженерии
"Хосаки".
Это он, сказал Фокс после следующего звонка. Еще звонок, и ему
показалось, что он опознал Шеданна, руководителя группы, занимающейся
протеинами. Ни того ни другого уже более двух лет не видели за пределами
научного городка корпорации.
К тому времени стало очевидно, что в Медину потихоньку стягивают ведущих
ученых "Хосага", в аэропорту Марракеша тихонько шуршали своими крыльями из
углеродистого волокна черные служебные "лиры". Фокс качал головой. Уж он-то
был профессионалом, и во внезапном скоплении всех лучших умов корпорации в
Медине ему виделся крупный провал дзайбацу.
Господи, говорил он, наливая себе "Черного ярлыка", сейчас они свезли
туда весь свой отдел биологии. Всего одна бомба. Он покачал головой. Одна
граната в нужном месте в нужное время.
Я напомнил ему о технике насыщения агентурой, к которой, судя по всему,
прибегла служба безопасности "Хосаки". У "Хосаки" есть свои люди в самой
верхушке Дивана, и массированное проникновение ее агентов в Марракеш
возможно только с согласия и при содействии марокканского правительства.
Брось, сказал я, дело прошлое. Все кончено. Ты продал им Хироси, теперь
забудь об этом.
Я знаю, что происходит, ответил он. Знаю. Я уже такое видел.
Он сказал, что в работе всякой лаборатории есть неуправляемый фактор
неожиданности. Край Грани, так он это называл. Иногда, когда один
исследователь вплотную подходит к прорыву, другим бывает трудно, почти
невозможно повторить его результаты. Это более чем вероятно в случае Хироси,
чьи идеи противоречат основным концепциям в области генной инженерии. В
результате каждого такого вундеркинда перебрасывают из его родной
лаборатории в корпоративную - покажи, мол, на что ты способен. Несколько на
первый взгляд бессмысленных настроек: повернул один рычажок, другой - и
процесс идет. Бред какой-то, говорил Фокс, никто не знает почему, но ведь
работает. И он усмехнулся.
Но они крупно рискуют, продолжал он. Эти ублюдки сказали нам, что
изолируют Хироси, будут держать его подальше от русла основных исследований.
Дерьмо. Готов поспорить на свою задницу, в научных кругах "Хосаки" идет
борьба за власть. Какая-то шишка в надежде на прорыв проталкивает своих
людей, притирает их о Хироси. Когда Хироси выбьет стул из-под генной
инженерии, ребятишки из Медины будут уже готовы.
Он допил свое виски и пожал плечами.
Иди спать, сказал он. Ты прав, все кончено.
Я и в самом деле пошел спать, но меня разбудил телефон. Снова Марракеш,
белая статика спутниковой связи, наплыв перепуганного португальского.
"Хосака" не заморозила наш кредит, он просто испарился, как по мановению
волшебной палочки. Мифическое золото. Только что мы были миллионерами в
самой твердой в мире валюте - и вот мы нищие. Я разбудил Факса.
Сенди, сказал он. Она продала. Агенты "Мааса" перевербовали ее в Вене.
Господи, помилуй.
Я отстраненно смотрел, как он вспарывает свой потрепанный чемодан
швейцарским армейским ножом. Там между картоном и обивкой были клейкой
лентой прикреплены три золотых слитка. Гибкие пластины, каждая заверена
печатью казны какого-то испустившего дух африканского правительства.
Мне надо было бы разглядеть это раньше, - его голос звучал безжизненно.
Я сказал: "Нет". Кажется, я произнес твое имя.
Забудь ее, сказал он. На нас уже объявлена охота.
"Хосака" же решит, что это мы их подставили. Берись за телефон и проверь
наши счета.
Наш кредит исчез. В банке отрицали, что у нас вообще был счет.
Рвем когти, сказал Фокс.
И мы побежали. Через служебный вход прямо в суматоху уличного движения,
по улицам Токио и вниз в Синьдзюку. Именно тогда я впервые осознал, как
длинны руки "Хосаки".
Все двери заперты. Люди, с которыми мы два года вели дела, встречали нас
пустыми лицами, и я видел, как у них во взгляде с грохотом захлопываются
железные ставни. Мы выскакивали, прежде чем они успевали добраться до
телефона. Напряжение на поверхности дна утроилось, повсюду мы натыкались на
отбрасывающую нас назад глухую мембрану. Никаких шансов лечь на дно,
скрыться из виду.
"Хосака" позволила нам побегать большую часть первого дня. А потом они
послали своих людей во второй раз сломать Факсу спину.
Не знаю, что там произошло, но я видел, как он падал. Мы оказались в
универмаге в Гинзе за час до закрытия, бежали по переходам... вдруг Фокс по
широкой дуге летит вниз с полированного балкончика, в гущу всех этих товаров
из Новой Азии.
Почему-то они пропустили меня, и по инерции я продолжал бежать. Вместе с
Факсом пропало золото, но у меня в кармане завалялась сотня новых иен. Я
бежал.
Всю дорогу до отеля "Новая роза".
А теперь пришло мое время.
Пойдем со мной, Сенди. Слышишь, как бормочет неон вдоль трассы в
международный аэропорт Нарита?
Несколько запоздалых мотыльков безостановочно кружат над прожекторами
"Новой розы".
Знаешь, что самое смешное, Сенди? Иногда мне кажется, что тебя просто не
было. Фокс как-то сказал, что ты - эктоплазма, призрак, вызванный кризисами
экономики. Призрак нового века, сгущающийся на тысячах постелей в мирах
"Хайяттов", в мирах "Хилтонов" .
Сейчас я сжимаю в кармане куртки твой пистолет, и с ним рука кажется
такой далекой.
Я помню, как мой связник-португалец, забыв свой английский, пытался
передать это на четырех языках, которые я едва понимал. Мне показалось, что
Медина горит. Нет, не Медина. Мозги лучших ученых "Хосаки".
Чума, задыхаясь, шептал он, мой бизнесмен, чума, и лихорадка, и смерть.
Умница Фокс, он все вычислил, пока мы бежали.
Мне не пришлось даже упоминать о дискете в твоей сумочке .
Кто-то перепрограммировал синтезатор ДНК, сказал он. Эта игрушка только
на то и годилась, чтобы создать какую-то макромолекулу за одну ночь. К чему
еще этот встроенный компьютер и весь этот пользовательский софт? Дороговато,
Сенди. Впрочем, сущая безделица по сравнению с тем, во что ты обошлась "
Хосаке".
Надеюсь, "Маас" хорошо тебе заплатил.
Дискета у меня на ладони. Дождь над рекой. Я ведь все знал, но не смог
взглянуть фактам в лицо. Я сам положил код этого вирусного менингита на
место и лег рядом с тобой.
Так что Мэннер умер, а с ним и все остальные ученые "Хосаки". Включая
Хироси. Шеданн остался жив, отделался неизлечимым повреждением мозга - едва
ли это можно назвать жизнью.
Хироси и в голову не пришло подумать о последствиях рутинного
эксперимента. Протеины, программу которых он вводил, были совершенно
безвредны. Так что синтезатор щелкал себе всю ночь, выстраивая вирус по
инструкциям "Маас-Биолабс Лтд".
"Маас"... Маленький, быстрый, беспощадный... Воплощенная Грань.
Длинной стрелой дорога на аэропорт.
Держись тени.
А я кричал что-то этому португальскому голосу, заставил его сказать мне,
что сталось с девушкой, с женщиной Хироси. Исчезла, сказал он. Скрежет
викторианского часового механизма.
Так что Факсу пришлось упасть с четвертого яруса универмага, упасть
вместе с тремя такими трогательными золотыми слитками и в последний раз
сломать себе спину. На первом этаже универмага в Гинзе все покупатели,
прежде чем закричать, мгновение смотрели на него в полном молчании.
Я просто не в силах ненавидеть тебя, девочка.
А вертолет "Хосаю" вернулся. Огни погашены: он охотится в инфракрасных
лучах, нащупывая теплую плоть. Приглушенный вой - это он разворачивается в
нескольких сотнях метров, поворачивает к нам, к "Новой розе". Молниеносная
тень на фоне свечения Нариты.
Все в порядке, девочка. Только, пожалуйста, приди.
Возьми меня за руку.
Уильям ГИБСОН
СОЖЖЕНИЕ ХРОМ
Oой ночью, когда мы сожгли Хром, стояла жара. Снаружи, на улицах и
площадях, было светло как днем, вьющиеся вокруг неоновых ламп мотыльки
бились насмерть об их горячие стекла. А на чердаке у Бобби царил полумрак,
светился лишь экран монитора да зеленые и красные индикаторы на панели
матричного симулятора. Каждый чип в симуляторе Бобби я чувствую сердцем: с
виду это самый обыкновенный "Оно-Сендай VII", а попросту
"Киберспейс-семерка", но я столько раз его переделывал, что вам пришлось бы
порядочно попотеть, чтобы найти хоть каплю фабричной работы во всей этой
груде кремния.
Мы сидели перед панелью симулятора и ждали, наблюдая, как в нижнем левом
углу экрана таймер отсчитывает секунды.
- Давай, - выдохнул я, когда подошло время. Но Бобби был уже наготове, он
весь подался вперед, чтобы резким движением ладони ввести русскую программу
в паз. Он проделал это легко и изящно, с уверенностью мальчишки, загоняющего
в игровой автомат монеты, который знает - победа будет за ним и бесплатная
игра обеспечена.
В глазах закипела серебряная струя фосфенов и, словно трехмерная
шахматная доска, в голове у меня стала разворачиваться матрица бесконечная и
абсолютно прозрачная. Когда мы вошли в сеть, русская программа как будто
слегка подпрыгнула. Если бы кто-то другой мог сейчас подключиться к этой
части матрицы, он увидел бы, как из маленькой желтой пирамиды,
представляющей наш компьютер, выкатился пенистый вал, сотканный из дрожащей
тени. Программа была оружием-хамелеоном, она подстраивалась под локальные
изменения цвета и тем самым прокладывала себе дорогу в любой встречающейся
на ее пути среде.
- Поздравляю, - услышал я голос Бобби. - Только что мы стали служебным
запросом по линии Ядерной Комиссии Восточного Побережья...
Если образно - мы, как пожарная машина с ревущей вовсю сиреной, неслись
по волоконно-оптическим линиям-магистралям, пронизывающим кибернетическое
пространство; а по сути - для нас, вошедших в компьютерную матрицу,
открывался прямой путь к базе данных Хром. Я еще не мог разглядеть самой
этой базы, но уже чувствовал, как замерли в ожидании стены, которые ее
окружали. Стены из тени. Стены из льда.
Хром: кукольное лицо ребенка, гладкое, словно отлитое из стали, и глаза,
которым место разве что на дне глубоководной Атлантической впадины, - серые
холодные глаза, посаженные будто под страшным давлением.
Поговаривали, что всякому, кто перебегал ей дорогу, она в лучших
средневековых традициях готовила смертельный отвар - отведавший его умирал
не сразу, а лишь годы и годы спустя. Вообще, о Хром много чего болтали, и во
всех этих рассказах приятного было мало.
Поэтому я погнал ее из сознания вон и представил перед собой Рикки.
Рикки, склонившуюся в луче дымного солнечного света, искаженного сеткой
из стали и стекла, в выгоревшей защитной куртке военного образца, в розовых
прозрачных сандалиях. Представил, как она изгибает обнаженную спину, когда
роется в своей спортивной сумке из нейлона. Вот она поднимает глаза, и
белокурый локон, падая, щекочет ей нос. Улыбаясь, она застегивает на
пуговицы старую рубашку Бобби - землистый выцветший хлопок, едва
прикрывающий ее грудь.
Она улыбается.
- Сукин сын, - пробормотал Бобби. - Мы только что сообщили Хром, что мы -
ревизоры Службы Налоговой Инспекции, и выдали ей три повестки из Верховного
Суда... Пускай подотрется, Джек...
"Прощай, Рикки. Быть может, больше мы никогда не увидимся".
И темнота, одна темнота в ледяной крепости Хром.
Он был ковбоем, мой Бобби, ковбоем, оседлавшим компьютер. Он не мыслил
свою жизнь без игры, той опасной игры со льдом, которым Электронная Защита
Против Вторжения укрывает источники информации. Матрица по сути абстрактное
представление взаимоотношений различных информационных систем.
Для законного программиста, когда он подключается к сектору своего
хозяина, информация корпорации представляется в виде сверкающих
геометрических построений, которые его окружают.
Башни ее и поля, разбросанные в бесцветном псевдопространстве
симуляционной матрицы - всего лишь электронная видимость, облегчающая
процесс управления и обмен огромными объемами данных. Законным программистам
дела нет до тех стен из льда, позади которых они работают, стен тьмы,
которые скрывают их операции от других - артистов индустриального шпионажа и
деловых ребят вроде Бобби Квинна.
Бобби был ковбоем. Он был хакером, вором-взломщиком, потрошившим
разветвленную электронную нервную систему человечества. Он присваивал
информацию и кредиты в переполненной матрице, монохромном
псевдопространстве, где, как редкие звезды во тьме, светились плотные
сгустки данных, мерцали галактики корпораций и отсвечивали холодным блеском
спирали военных систем.
Бобби был одним из тех потерявшихся во времени лиц, которых всегда
застанешь за выпивкой в "Джентльмене-Неудачнике", популярном в городе баре,
пристанище для электронных ковбоев, дельцов и прочих ребят, хоть каким-то
боком связанных с кибернетикой.
Мы были партнерами.
Бобби Квинн и Автомат-Джек. Бобби - вечно в темных очках, худощавый,
бледный красавчик, и Джек - зловещего вида парень, да еще в придачу и с
нейроэлектрической рукой. Бобби - обеспечивает программу, Джек - "железо".
Бобби шлепает по консоли пульта, Джек устраивает все эти маленькие
штучки, без которых не обскачешь других. Так или почти так услышали бы вы
все это от зрителей в "Джентльмене-Неудачнике", если бы вам случилось туда
заглянуть в ту пору, когда Бобби и не думал о Хром. Они бы не преминули
добавить, что Бобби уже не тот, темпы падают и найдется кое-кто из ребят, за
которыми ему не угнаться. Ему было уже двадцать восемь - для электронного
ковбоя это почти что старость.
В своем деле мы были мастерами. Но почему-то по-настоящему большая удача
- та, которая приходит лишь раз, - обходила нас стороной. Я знал, куда
сунуться, чтобы достать нужное оборудование, и Бобби всегда был в ударе. Он
мог сидеть, откинувшись, перед пультом - белая бархатная полоска пересекает
лоб - и, пробивая себе дорогу сквозь самый крутейший лед, какой только
бывает в бизнесе, выстреливать клавишами быстрее, чем мог уследить глаз. Но
чтобы такое случилось, должно было произойти нечто, что только одно и могло
заставить его выложиться на полную. А такое бывало не часто.
По совести говоря, мы с Бобби - ребята неприхотливые. Уплаченная вовремя
рента, чистая рубашка на теле - большего мы от жизни не требовали. А что до
высоких материй, то нам до них дела не было.
Лично для Бобби единственной в жизни картой, к которой он относился
всерьез, - была очередная любовь. Впрочем, на эту тему мы с ним не
разговаривали никогда. И тем летом, когда наши дела, похоже, пошли на спад,
он все чаще и чаще стал засиживаться в "Джентльмене-Неудачнике". Он мог
часами сидеть за столиком неподалеку от раскрытых дверей и следить за
проходящими толпами. И так из вечера в вечер, когда вокруг неоновых ламп
кружатся безумные мотыльки, а воздух пропитан запахами духов и жратвы из
уличных забегаловок. Его скрытые за очками глаза вглядывались в лица
прохожих, и, когда появилась Рикки, он уже нисколько не сомневался, что она
и была той единственной верной картой, которую он так ждал.
В тот раз я решил смотаться в Нью-Йорк, чтобы проверить рынок, и заодно
присмотреть чего-нибудь "горяченького" из программного обеспечения.
В лавке Финна, в окне, над пейзажем из дохлых мух, укутанных в шубки из
пыли, светилась попорченная реклама "Метро Голографикс". Внутри было по пояс
всякого хлама. Кучи его волнами взбирались на стены, и сами стены были едва
видны за сваленной в беспорядке рухлядью и низко провисшими полками,
заставленными старыми изорванными журналами и пожелтевшими от времени
годовыми комплектами "Нэшнл Джиогрэфик".
- Тебе нужна пушка, - с ходу заявил Финн. Более всего он напоминал
человека, на котором отрабатывали программу по искусственному замещению
генов, чтобы вывести породу людей, приспособленных для рытья нор
высокоскоростным способом. - Тебе повезло. Я как раз получил новенький "Смит
и Вессон". Тактический образец, калибр - четыре и восемь. Под дулом у него
закреплен ксеноновый излучатель, батарейки в прикладе, позволяет ночью,
когда ни черта не видно, за пятьдесят шагов от тебя создать круг двенадцати
дюймов, в котором светло, как днем. Источник света так узок, что его почти
невозможно засечь. Это вроде, как колдуну ввязаться в ночную драку.
Я позволил своей руке с лязгом опуститься на стол и принялся выстукивать
дробь. Скрытые сервомоторы загудели, как рой москитов. Я знал, что Финн
терпеть не может этой моей музыки.
- Ты соберешься ее когда-нибудь починить? - Обгрызенной шариковой ручкой
он потыркал в мою дюралевую клешню. - Может, придумаешь себе чего-нибудь
потише?
- Мне не нужно никаких пушек, Финн, - я продолжал испытывать его слух,
как будто не расслышал вопроса.
- Ладно, - вздохнул он, - как хочешь.
Я перестал барабанить.
- Имеется одна вещь для тебя. Но что это - хоть убей, не знаю. - Он
сделал несчастный вид. - Я получил ее на прошлой неделе от малышей из
Джерси, которые орудуют при мостах и тоннелях.
- Значит, взял неизвестно что? Как это тебя угораздило? А, Финн?
- А я жопой чувствую.
Он передал мне прозрачный почтовый пакет с чем-то похожим на кассету для
магнитофона, насколько можно было увидеть сквозь рифленую пузырчатую
оболочку.
- Еще был паспорт, - сказал Финн, - и кредитные карточки с часами.
Ну, и это.
- Я так понимаю, что ты приобрел содержимое чьих-то карманов.
Он кивнул.
- Паспорт был бельгийский. Подделка, я его сжег. А с часами полный
порядок. Фирма Порше, часики - первый сорт.
Ясно - это была какая-то разновидность военной программы вторжения.
Вынутая из пакета, она походила на магазин к винтовке ближнего боя с
покрытием из непрозрачного пластика. По углам и краям металл вытерся и
светился - похоже, за последнее время кому-то частенько приходилось ей
пользоваться.
- Я сделаю тебе на ней скидку, Джек. Как постоянному покупателю.
Я улыбнулся. Получить скидку у Финна - все равно, что упросить Господа
Бога отменить закон всемирного тяготения на то время, пока тебе нужно переть
тяжеленный ручной багаж на десяток секций через залы аэропорта.
- Похоже на что-то русское, - заметил я равнодушно. - Скорее всего,
аварийное управление канализацией для какого-нибудь Ленинградского
пригорода. Как раз для меня.
- Сдается мне, - сказал Финн, - ты такой же умный, как мои старые
башмаки, и мозгов у тебя не больше, чем у тех сосунков из Джерси. А ты
думал, я продаю тебе ключи от Кремля? Сам с ней разбирайся. Мое дело
продать.
И я купил.
Словно души, оторванные от тел, мы сворачиваем в ледяной замок Хром.
Мы летим, не сбавляя скорости. Ощущение такое, будто мчишься на волне
программы вторжения и, зависая над водоворотами перестраивающихся
глитч-систем, пытаешься удерживаться на гребне. Кто мы сейчас? Разумные
пятна масла, скользящие в беспросветности льда.
...Закладка в соц.сетях
