Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ие в чужую плоть. Привычка смягчает
шок... Холодный песок под обнаженными плечами. В утреннем ветерке штанины потрепанных
джинсов хлопают по голым коленям. Скоро парнишка окончательно проснется и примется за
свою "Ардха-Матсиендре-что-то-там". Чужими руками Паркер стал нащупывать в темноте
деку ВСВ.
Три утра.
Сварить себе кофе, светя в чашку фонариком, пока наливаешь кипяток.
Записанные утренние сны тают: увиденный чужими глазами темный плюмаж кубинского
парохода бледнеет вдали вместе с горизонтом, к которому он карабкается, переползая с волны
на волну, по серому экрану сознания.
Три утра.
Дай вчерашнему дню расположиться вокруг тебя плоскими схематичными зарисовками.
Что говорил ты... что сказала она... смотрел, как она собирает вещи... набирает номер такси.
Как ни перетасовывай, они все равно складываются во все тот же замкнутый круг распечатки,
иероглифы сходятся на центральном компоненте: ты стоишь под дождем, кричишь на
таксиста-рикшу.
Лил дождь цвета мочи - кислотный и кислый. Водитель обозвал тебя задницей, а
заплатить все равно пришлось вдвое. У нее было три места багажа. В респираторе и защитных
очках рикша походил на муравья. Нажимая на педали, он исчез за пеленой дождя. Она не
обернулась.
Последнее, что ты видел, - гигантский муравей, показывающий тебе средний палец.
Первый в своей жизни аппарат ВСВ Паркер увидел в одном из техасских мусорных
городков. Городок назывался Джунгли Джуди. Паркер хорошо помнил массивную консоль,
заключенную в оболочку из дешевого пластика под хром. За скормленную в прорезь
десятидолларовую банкноту получаешь пять минут гимнастики в невесомости на швейцарском
орбитальном курорте: качаешься себе по двадцатиметровым перигелиям в обнимку с моделью
журнала "Вог" шестнадцати лет от роду. Вот уж действительно ходовой товар в Джунглях, где
достать пистолет было проще, чем принять горячую ванну.
Год спустя, с фальшивыми документами, он оказался в Нью-Йорке под Рождество, когда
две ведущие фирмы выбросили на прилавки универмагов первые переносные деки.
Порнотеатры ВСВ, так буйно, но кратко расцветшие в ту пору в Калифорнии, так и не
оправились от их натиска.
Исчезла и голография. Раскинувшиеся на целые кварталы фуллеровские купола, эти
голохрамы времен детства Паркера, превратились в многоэтажные супермаркеты или
приютили ряды игровых компьютеров. В их закоулках еще можно отыскать старые консоли
под потускневшими неоновыми надписями: "ВЕРОЯТНОСТНОЕ СЕНСОРНОЕ
ВОСПРИЯТИЕ", которые пульсируют сквозь голубую завесу сигаретного дыма.
Теперь Паркеру тридцать, и он пишет покадровые сценарии для ВСВ-вещания,
программируя движение глаза, этой человеческой видеокамеры индустрии иллюзий.
Частичное затемнение продолжается.
В спальне Паркер колотит по клавишам на обтекаемой алюминиевой поверхности своего
"Сендаи Мастера Сна". Навигационный огонек мигает, потом дека погружается во тьму. С
чашкой кофе в руке Паркер тащится по ковру к шкафу, который она опустошила вчера. Луч
фонарика ощупывает в поисках улик любви голые полки, находит сломанную застежку на
кожаном ремешке, кассету ВСВ и открытку. На открытке - отраженная в белом свете
голограмма розы.
У кухонной раковины он скармливает ремешок мусоропроводу. Вялый в затемнении, тот
жалуется, но проглатывает и переваривает. Аккуратно держа за уголок, Паркер подносит
голограмму к вращающимся челюстям. Железные зубы разрезают ламинированный пластик,
мусоропровод обиженно скрежещет - и вот роза разлетается на тысячу осколков.
Час спустя он сидит на неприбранной постели и курит. Ее кассета вставлена в деку, готова
для просмотра. Пленки женщин обычно сбивают его с толку, но он сомневается, что именно по
этой причине он медлит сейчас запустить машину.
Приблизительно четверть всех пользователей ВСВ испытывает некоторый дискомфорт,
пытаясь ассимилировать субъективное тело противоположного пола. Звезды вещания ВСВ
становятся в последнее время все более андрогинными, чтобы привлечь и эту часть аудитории.
Но записи самой Анджелы никогда раньше не отпугивали его. (А что, если она записала
любовника?) Нет, этого не может быть - просто неизвестно, какого качества кассета.
Когда Паркеру было пятнадцать лет, родители подписали за него контракт на
стационарное обучение в одной из дочерних компаний японского синдиката по производству
пластмасс. В то время он считал, что ему крупно повезло: конкурс заявлений на обучение был
просто огромен. Три года он прожил в казарме, распевал по утрам гимны компании, и раз в
месяц ему, как правило, удавалось выбираться за заграждение центра на поиски девочек или
голодрома.
В контракте значилось, что обучение окончится в день его двадцатилетия. Выдержи
Паркер до конца, он приобрел бы право на полный статус служащего. За неделю до того, как
ему исполнилось девятнадцать, с двумя украденными кредитными карточками и сменой
одежды, он в последний раз вышел за ограду. В Калифорнию Паркер прибыл за три дня до
падения диктатуры "Новых Раскольников". В Сан-Франциско метались по улицам, стреляя
друг в друга, какие-то военизированные политические группировки. Все четыре "временных
правительства" города провели такую эффективную работу по запасанию продовольствия, что
почти ничего нельзя было достать.
Последнюю ночь революции Паркер провел в подвале сгоревшего дома на окраине
Таксона, занимаясь любовью с девчонкой из Нью-Джерси. Та объясняла нюансы своего
гороскопа между приступами почти беззвучных рыданий, не имевших, впрочем, ничего общего
с тем, что он говорил или делал.
Много лет спустя он вдруг осознал, что понятия не имеет, что толкнуло его разорвать
контракт.
Первые три четверти кассеты пусты. Нажимаешь клавишу, чтобы на скорости перемотать
себя вперед сквозь статическую дымку стертой записи, где вкус и запах сливаются в единый
канал. На аудиовходе - белый звук, не-звук первичного темного океана... (Продолжительное
воздействие аудиовхода со стертой пленки может вызвать гипнотические галлюцинации.)
В полночь Паркер, скорчившись, затаился в кустах у дороги в Нью-Мексико, глядя, как на
трассе догорает бензовоз. Пламя освещает белую ломаную линию, за которой он следовал от
самого Таксона. С расстояния двух миль взрыв был виден белым полотнищем жаркого света,
превратившего бледные сучья обнаженных деревьев на фоне ночного неба в фотографический
негатив их самих: угольные ветви на магниевом небе.
Многие беженцы были вооружены.
В кислотных дождях Залива дымились кострами их мусорные города. Этим-то
поселениям и был обязан Техас тем шатким нейтралитетом, который ему удавалось сохранять
среди расколовших Побережье группировок.
Городки сооружались из кусков фанеры и картона, листов раздувавшегося на ветру
пластика и остовов мертвых автомобилей. Поселения носили идиотские фарсовые названия
вроде Город Прыгай или Сластена. Имевшиеся в них правительства лишь с большой натяжкой
можно было назвать таковыми, как, впрочем, и их территории, которые непрестанно
дрейфовали в переменчивых ветрах теневой экономики.
Федеральные войска и войска штатов, которые посылались, чтобы смести города изгоев,
редко находили хоть что-нибудь. Но после каждой такой экспедиции на перекличке несколько
человек не отзывалось. Кто-то продавал свое оружие и жег форму, другие же слишком близко к
сердцу принимали контрабанду, которую их посылали искать.
Через три месяца Паркер решил, что надо выбираться, но обеспечить безопасный переход
через армейские кордоны мог только товар. Удача ему улыбнулась чисто случайно. Однажды
вечером, огибая завесу сального кухонного дыма, низко висевшую над Джунглями, он
споткнулся и едва не упал на труп. Тело женщины лежало в русле пересохшего ручья. Мухи
поднялись, было, сердитым облаком, но потом сели, не обращая на него внимания. На женщине
была кожаная куртка, а по ночам Паркер отчаянно мерз. Покопавшись в свалке вдоль бывшего
ручья, он отыскал длинную палку.
В спине куртки, прямо под левой лопаткой, зияло аккуратное круглое отверстие размером
с карандаш. Подкладка куртки, когда-то красная, теперь совершенно почернела, стала жесткой
и блестящей от запекшейся крови. Подцепив куртку на конец палки, он отправился на поиски
воды.
Куртку Паркер так и не постирал: в левом кармане нашлась почти унция кокаина,
аккуратно завернутая в полиэтилен и прозрачную хирургическую пленку. А в правом оказались
пятнадцать ампул "мегациллина-Д" и десятидюймовый кнопочный нож с роговой рукоятью.
Антибиотик стоил вдвое дороже кокаина.
Нож он всадил в гнилую колоду, пропущенную сборщиками топлива из Джунглей, и
повесил на него куртку, которую, стоило ему отойти, тут же окружили мухи.
Той же ночью в баре с рифленой жестяной крышей, ожидая появления одного из
"юристов", которые прокладывали проходы через кордоны, он впервые в жизни опробовал
модуль ВСВ. Аппарат был огромен, весь из неона и хрома, и владелец очень им гордился:
толстяк собственноручно помогал потрошить грузовик.
"Если хаос девяностых годов отражает радикальное смещение в парадигмах визуальной
грамотности, а именно окончательный отход от традиций доголографического общества
Ласко и Гутенберга, то чего следует ожидать от этой новейшей технологии с ее обещаниями
дискретного кодирования и последовательной реконструкции всей шкалы сенсорного
восприятия?"
Роубук и Пирхэл.
Новейшая история Америки: Системный обзор.
Скоростная перемотка сквозь бормочущее не-время стертой записи в...
...в ее тело. Солнце Европы. Улицы незнакомого города.
Афины. Греческие буквы вывесок и запах пыли...
...и запах пыли .
Смотреть ее глазами (думая о том, что эта женщина еще не встретила тебя - ты
только-только выбрался из Техаса) на серый монумент, на лошадей из камня, с которых
взлетают вверх и кружат вокруг голуби... и статика охватывает любимое тело, стирает до
серости и чистоты. Волны белого звука разбиваются о пляж, которого нет. И пленка кончается.
Горит огонек индуктора.
Паркер лежит в темноте, вспоминая, как водопадом осколков рассыпалась голограмма
розы. Это свойство присуще любой голограмме - подобранный и должным образом
освещенный, каждый осколок покажет полное изображение. Проваливаясь в дельту, он видит в
розе себя: каждый разрозненный фрагмент воспоминаний несет в себе целое, которого он
никогда не знал... Украденные кредитные карточки... выжженный пригород... сочетания
планет незнакомки... горящий на трассе бензовоз... плоский пакетик наркотиков... заточенный
о бетон кнопочный нож, узкий и острый, как боль.
И думает: так, значит, все мы осколки друг друга и так было всегда? И то мгновение
путешествия в Европу, затерянное посреди серого океана стертой кассеты? Стала ли она теперь
ближе или реальнее оттого, что он тоже побывал там?
Она помогла ему получить документы, нашла первую работу на ВСВ. Это их история?
Нет, история - это черная поверхность дельта-индуктора, пустой шкаф и незастланная
постель. История - это его отвращение к совершенной машине тела, в котором он
просыпается, если кончается ток, гнев на рикшу и ее отказ оглянуться сквозь радиоактивный
дождь.
Однако каждый осколок показывает розу под иным углом, вспоминает он, - но дельта
накатывает, накрывает его с головой, прежде чем он успевает спросить себя, что именно это
значит.
Уильям ГИБСОН
ОТЕЛЬ "НОВАЯ РОЗА"
Nемь ночей в этом гробу, Сенди, семь взятых взаймы у времени ночей.
Отель "Новая роза". Как я хочу тебя сейчас. Было несколько случаев, когда
я ударил тебя. Проигрывая это в памяти, медленно - жестоко и сладко, - я
едва ли не ощущаю это. Иногда я вынимаю из сумки твой маленький
автоматический пистолет, провожу большим пальцем по гладкому дешевому гробу.
Китайский, 22-й калибр, дуло не шире расширившихся зрачков твоих исчезнувших
глаз.
Фокс теперь мертв, Сенди.
Он сказал, чтобы я забыл о тебе.
Помню, Фокс стоит, облокотившись об обитую плюшем стойку в полутемном
баре какой-то сингапурской гостиницы, кажется, на Бенкулен-стрит. Его руки
рисуют в воздухе различные сферы влияния, расставляют на невидимой доске
внутренних соперников.
Взмах левой обозначает кривую графика чьей-то карьеры, а указательный
палец правой утыкается в меня будто в уязвимое место, которое он обнаружил в
броне какого-нибудь танка мысли. Фокс - снайпер в войне мозгов, посредник на
перекрестках большого бизнеса.
Он - разведчик в тайных вылазках "дзайбацу", контролирующих мировую
экономику транснациональных корпораций.
Я вижу, как Фокс ухмыляется, тараторит. Он встряхивает головой, отметая
мои экскурсы в промышленный шпионаж. Грань, говорит он, всегда ищи Грань. Он
произносит это слово с нажимом, так и слышится заглавная буква в начале.
Грань для Факса - Чаша Грааля, необходимая составляющая выдающегося
человеческого таланта, не подлежащая передаче, запертая в мозгу самых крутых
ученых мира.
Грань не записать на бумагу, говорил Фокс, не набить на дискету.
Деньги делаются на отступниках, предающих свои корпорации .
Фокс был вкрадчив и ловок, как лис. Солидность его темных французских
костюмов уравновешивалась мальчишеским вихром, не желавшим оставаться на
своем месте. Меня всегда расстраивало то, как пропадала видимость изящества,
когда он отходил от стойки бара, левое плечо вывернуто под таким углом, что
не скрыть никакому парижскому портному. В Берне кто-то переехал Факса такси,
и ни один хирург так и не додумался, как выправить ему позвоночник.
Думаю, я пошел за ним, потому что он сказал, что охотится за Гранью.
И где-то там, на пути к Грани, я и нашел тебя, Сенди.
Отель с громким названием "Новая роза" - это всего лишь нагромождение
гробов на обшарпанной окраине международного аэропорта Нарита. Пластиковые
капсулы в метр высотой и три длиной, похожие на выпавшие зубы Годзиллы,
подвешены над бетонным основанием у дороги в аэропорт. В потолок каждой
капсулы вмонтирован телевизор. Я целые дни проводил за японскими викторинами
и старыми фильмами. Временами я держал в руке твой пистолет.
Иногда мне слышно, как через равные промежутки времени в Карете
поднимаются самолеты. Закрыв глаза, я представляю, как четкий белый хвост
выхлопов расплывается, теряет форму.
Впервые я увидел тебя в дверном проеме обшарпанного бара в Йокогаме.
Евразийка, полугайдзин. Длинные ноги и сногсшибательный струящийся наряд,
китайская копия с оригинала какого-то известного японского кутюрье. Темные
европейские глаза, азиатские скулы. Я помню, как потом, в номере, ты
вытряхнула сумочку на постель, выискивая что-то среди косметики. Мятый
сверток новых иен, ветхая записная книжка, перетянутая резинкой, банковский
чип "Мицубиси", японский паспорт с тисненой золотой хризантемой на обложке и
китайский 22-го калибра.
Ты рассказала мне недлинную историю своей жизни.
Твой отец был служащим в Токио, но теперь он опозорен, лишен состояния и
выброшен на улицу "Хосакой", самой могущественной среди дзайбацу. Той ночью
твоя мать была голландкой, и ты разворачивала передо мной, пока я слушал,
бесконечные летние дни амстердамских каникул, где голуби покрывают площадь
Дамм мягким коричневым ковром.
Я никогда не спрашивал, что сделал твой отец, чтобы заслужить такой
позор. Наблюдал за тобой, когда ты одевалась, смотрел, как ты встряхиваешь
темными прямыми волосами, как они прорезают воздух.
Теперь "Хосака" охотится за мной.
Гробы "Новой розы" подвешены на изношенных лесах - стальные трубы под
яркой эмалью. Когда я карабкаюсь по лестнице, снежинки облупившейся краски,
кружась, летят вниз, осыпаются с каждым моим шагом по шаткому настилу. Левая
рука отсчитывает люки гробов. Надписи на нескольких языках предупреждают о
штрафах за потерю ключа.
Я поднимаю глаза - взглянуть, как из Нариты взлетают самолеты,
возвращаясь к дому, далекому теперь, как луна.
Фокс моментально сообразил, как тебя использовать, но у него не хватило
прозорливости понять, что и у тебя могут быть амбиции. Но ведь он не лежал с
тобой рядом на пляже Камакуры, вслушиваясь в твои ночные кошмары, никогда не
слышал полностью придуманного детства, неуловимого и изменчивого под
равнодушными звездами. Детский рот открывается, чтобы поведать новую версию
недавнего прошлого. И всякий раз ты клялась, что этот вариант - истинная и
окончательная правда.
Мне было все равно, я обнимал твои бедра, а под локтем остывал колючий
песок.
Однажды ты оставила меня, убежала на пляж, сказав, что потеряла ключ. Я
обнаружил его в двери, спустился к морю - и нашел тебя по колено в прибое.
Гибкая спина напряжена, глаза устремлены куда-то вдаль. Ты не могла
говорить. Тебя била дрожь. Трясло во имя иных будущих и лучших прошлых.
Сендии, ты оставила меня там.
Как оставила мне все свеж вещи.
Этот пистолет. Твоя косметика: тени и румяна, запечатанные в пластик.
Подаренный Факсом мини-компьютер "Крей", а в нем - список покупок, который
ты, очевидно, вводила сама. Иногда я прокручиваю этот список, глядя, как
изящно скользит по серебристому экранчику каждая запись.
Морозильная камера. Ферментер. Инкубатор. Система электрофореза с
интегрированной камерой "агар-агар" и транслюминатором. Прибор для вживления
тканей.
Высокочастотный жидкостной хроматограф. Поточный цитометр.
Спектрофотометр. Четыре дюжины пузырьков боросиликатной сциенциляции.
Микроцентрифуга.
И синтезатор ДНК со встроенным компьютером. Плюс необходимый софт.
Недешево, Сенди; но тогда по нашим счетам платила "Хосака". Месяц спустя
ты заставила их заплатить гораздо дороже, впрочем, к тому времени тебя было
уже не найти.
Этот список тебе явно составлял Хироси. Наверное, в постели. Хироси
Йомиури. Он был собственностью "Маас-Биолабс Лтд". "Хосака" хотела прибрать
его к рукам.
Он был крут. Грань, притом острая. Фокс следил за генными инженерами с
одержимостью фаната, не отрывающего глаз от игроков любимой команды. Факсу
так хотелось заполучить Хиреем , что он разве что во рту не ощущал вкус
этого желания.
До твоего появления он трижды посылал меня во Франкфурт - просто
взглянуть на генетика. Не для того, чтобы закинуть удочку или даже просто
кивнуть или подмигнуть ему. Только посмотреть.
Судя по всему, Хироси прочно осел на немецкой земле. Наш японец отыскал
себе немочку с пристрастием к консервативным ценностям и к ботинкам для
верховой езды, начищенным до блеска свежего грецкого ореха. Купил
отреставрированный дом на престижной площади. Стал брать уроки фехтования и
забросил кендо.
И повсюду "маасовская" охрана, слаженная команда профессионалов - светлый
тягучий сироп наблюдения.
Вернувшись, я сказал Факсу, что дело гиблое, что нам никогда до него не
добраться.
Ты сделала это за нас, Сенди. Единственно возможным способом.
Связники "Хосаки" играли роль особых клеток, защищающих материнский
организм. Мы же были мутагенами, Фокс и я, сомнительными агентами, свободно
дрейфующими в мутных водах внутренней среды корпорации.
После того как ты прибыла в Вену, мы предложили им Хироси. Люди дзайбацу
и глазом не моргнули. Мертвая тишина в номере лос-анджелесского отеля. Они
сказали, им нужно подумать.
Фокс произнес вслух имя главного конкурента "Хосаюо в состязании умов.
Как гулко оно отдалось в мертвой тишине. Фокс нарушил неписаное правило,
запрещающее называть настоящие имена.
Нужно подумать, сказали они.
Фокс дал им три дня.
Перед Веной я повез тебя на неделю в Барселону. Я помню твои волосы,
забранные под серый берет, отражение высоких монгольских скул в витринах
антикварных лавок. Ты шагала вниз по Рамблас к Гавани Феникса, мимо
стеклянных крыш торговых рядов Меркадо... апельсины из Африки...
Старый "Риц": в нашей комнате тепло, темно, мягкая тяжесть Европы
укрывает нас ватным одеялом. Я мог войти в тебя, когда ты спала. Ты всегда
была готова. Видеть, как твои губы складываются в мягкое округлое "о"
удивления. Твое лицо готово утонуть в пухлой белой подушке... архаичные
простыни "Рица".
Внутри тебя я воображал, что вижу буйство неона, толпы людей, снующих
вокруг вокзала в Синьдзюку, бредовую электрическую ночь. Ты и двигалась как
бы в ритме нового века, сонная и чуждая душе любого народа.
В Вене я поселил тебя в любимом отеле жены Хироси. Тихая дрема солидного
вестибюля, пол выложен плиткой наподобие шахматной доски. В начищенных
медных лифтах пахло лимонным маслом и маленькими сигарами. Так легко было
представить себе эту немочку здесь - заклепки ботинок отражаются в
полированном мраморе, - но мы знали, что на этот раз она не приедет.
Она отправилась на курорт куда-то в Рейнланд, а Хироси - в Вену на
конференцию. Когда отель наводнила служба безопасности "Мыса", тебя нигде не
было видно.
Хироси прибыл час спустя - один.
- Представь себе, - сказал как-то Фокс, - инопланетянина, который прибыл,
чтобы определить доминирующую форму разума на планете. Инопланетянин
осматривается, потом делает выбор. Как ты думаешь, кого он выберет?
Я, вероятно, пожал плечами.
- Дзайбацу, - ответил на свой вопрос Фокс, транснационалов. Плоть и кровь
дзайбацу - это информация, а не люди. Сама структура совершенно независима
от составляющих ее отдельных личностей. Корпорация как форма существования.
- Только не начинай опять о Грани, - взмолился я.
- "Маас" не такой, - не унимался Фокс, не обращая на меня внимания. -
"Маас"... маленький, быстрый, беспощадный... Атавизм. "Маас" - воплощенная
Грань.
Мне вспоминается, как Фокс распространялся о сути Грани Хироси.
Радиоактивные протонные ядра, моноклонные антитела, что-то связанное с
утечкой протеинов, нуклеидов... Бешеные, называл их Фокс, бешеные протеины.
Скоростные передачи внутри цепей.
Он говорил, что Хироси - настоящий монстр, что он из тех, кто сметает
устоявшиеся парадигмы, изобретает новые отрасли науки, несет в себе
радикальную переоценку целой области знаний. Структурная основа, говорил
Фокс, и горло у него перехватывало от неземного богатства этих двух слов с
высоким, едким запахом прилипших к ним трех беспошлинных миллионов.
"Хосака" желала заполучить Хироси, но и для них его Грань тоже была
слишком остра. Они хотели, чтобы он работал в изоляции.
Я отправился в Марракеш, в древний город Медину.
Отыскал там лабораторию, переоборудованную под производство вытяжки из
феромонов. Препарат закупался на деньги "Хосаки".
Потом мы с потным португальским бизнесменом шли через рынок
Джемаха-эль-Фна, обсуждая флюоресцентное освещение и установку вытяжных
шкафов. За стенами города - высокие хребты гор Атласа. Джемахаэль-Фна
запружена фокусниками, танцорами, сказителями, мальчишками, ногами
вращающими гончарный круг, безногими нищими с деревянными плошками под
мультипликационными голограммами с рекламой французских софтов.
Мы шагали мимо тюков сырой шерсти и пластмассовых пробирок с китайскими
микрочипами. Я намекнул, что мои работодатели планируют производить
синтетический бета-эндорфин. Всегда подбрасывайте подручным что-нибудь
доступное их пониманию.
Сендии, иногда я вспоминаю тебя в Хараюку. Закрываю глаза здесь, в этом
гробу, и мысленно вижу тебя... Блеск хрустального лабиринта бутиков, запах
новой одежды. Я вижу, как твои скулы скользят вдоль хромированных прилавков
с парижской кожей. Временами я держал тебя за руку.
Мы думали, наши поиски увенчались успехом, но на самом деле - это ты
нашла нас, Сенди. Теперь я понимаю: ты сама настойчиво искала нас или таких,
как мы. Фокс был вне себя от радости, обдумывая, как лучше использовать этот
новый инструмент, яркий и острый, будто скальпель. Этот-то инструмент и
поможет нам отсечь неподатливую Грань Хироси от ревнивого материнского
организма "Маас-Биолабс".
Ты, наверное, долго искала, металась в безысходности твоих ночей в
Синьдзюку. Ночей, которые ты тщательно удалила из разрозненной колоды своего
прошлого.
Мое же собственное давным-давно кануло в никуда.
Кому, как не мне, знать, откуда берутся такие привычки, как у Факса, -
опустошать по ночам бумажник, перетасовывать документы. Он раскладывал
удостоверения на чужие имена в различном порядке, перекладывал их с места на
место, ждал возникновения картинки. Я знал, что он ищет. Ты проделывала со
своим детством то же самое.
Сегодня ночью в "Новой розе" я вытягиваю карту из колоды твоих прошлых.
Выбираю исходную версию, знаменитый "текст отеля в Йокогаме",
продекламированный в ту первую ночь в постели. Выбираю опозоренного отца,
служащего "Хосаки". "Хосака"... Подумать только, какое великолепие!
И мать-голландку, и лето в Амстердаме... мягкое покрывало голубей на
площади Дамм.
Из зноя Марракеша - в кондиционированные залы "Хилтона". Пока я читал
твое сообщение, переданное через Факса, влажная рубашка холодным компрессом
липла к пояснице. Вся игра строилась на тебе, и ты была в ударе: Хироси
оставит жену. Ты без малейшего труда связывалась с нами даже сквозь
прозрачную плотную пленку службы безопасности "Мыса".
Кто, как не ты, показал Хироси распрекрасное местечко, где подают
великолепный кофе и чудные булочки по-венски. Твой любимый официант был
седоволос, добр, хромал на правую ногу и работал на нас. Шифрованные записки
он забирал вместе с льняной салфеткой .
Весь сегодняшний день я слежу за маленьким вертолетом, вычерчивающим
концентрические круги над моей крохотной страной, землей моего изгнания -
отелем "Новая роза". Наблюдаю в отверстие люка за тем, как его терпеливая
тень пересекает заляпанный жирной грязью бетон. Близко, совсем близко.
Из Марракеша я вылетел в Берлин. Встретился в баре с уроженцем Уэльса и
начал подг
...Закладка в соц.сетях
