Жанр: Научная фантастика
Мост 1. Виртуальный свет
...акашлялся. - А затем,
од[141] нажды ночью, люди взяли и пошли. Теперь чего только не рассказывают,
как это вышло. И дождь тогда хлестал - страшное дело. Не лучшая погода для
бунта.
Перед глазами Ямадзаки стояли два пролета заброшенного моста, ливень,
разбухающие, как на дрожжах, толпы. Он видел, как люди штурмовали
заграждения, облепили кольчужную сетку. Как сетка не выдержала веса сотен
тел и упала. Затем они полезли на устои, многие падали и разбивались, но
остальные упорно карабкались вверх. Утром насчитали больше тридцати трупов,
вертолеты информационных агентств кружили вокруг стальных, облепленных
людьми башен, как большие встревоженные стрекозы.
Ямадзаки много раз видел эти сцены у себя в Осаке, на экране
видеомагнитофона, а Скиннер - он был там.
- Тысяча людей, а может, и больше. Это с нашего конца. И еще тысяча там,
в Окленде. Мы пошли, потом побежали. Копы и не пытались нас остановить, да и
чего бы ради? Чего там было сторожить? Просто у них был приказ предотвращать
беспорядки, не позволять людям собираться большими толпами. У них и
вертолеты были, светили на нас прожекторами, сверху, через дождь. Это нам
только помогало. У меня сапоги были, такие, с острыми носами. Подбежал к
сетке, она была высотой футов в пятнадцать. Вбил с размаху в нее сапоги и
полез. Лезть на такую сетку очень просто, всегда есть опора для ног. Лезешь
себе и лезешь. Я буквально взлетел [142] наверх. Там колючка спиралями, но
люди, которые сзади, подавали доски, куртки, спальники, все что угодно,
чтобы накрыть колючку. У меня было такое чувство, словно я... ну, совсем
ничего не вешу.
А у Ямадзаки было чувство, что он подобрался к самому сердцу проблемы.
- Я прыгнул. Не знаю уж, кто прыгнул первым, я просто прыгнул. Ударился о
бетон. Кричали, все кричали. На той стороне, в Окленде, тоже прорвали
заграждения. Там сетка была пониже. Мы видели, как они бегут по мосту.
Полицейские вертушки освещали их прожекторами, а еще у некоторых были
сигнальные красные фонари. Они бежали к Острову Сокровищ. С того времени,
как ушли военные моряки, там никого не было. Мы тоже бежали. Встретились
посередине и заорали: "Ура!" - все вместе... - Глаза Скиннера смотрели
куда-то внутрь, в далекое прошлое. - А потом все пели - гимны, псалмы, да
любую хрень. Толклись просто на месте и пели. Как сдуревшие. Я и многие
другие, мы были под кайфом. И мы видели копов, как они прут с обеих сторон.
Суки подлые.
Ямадзаки судорожно сглотнул.
- И что тогда?
- Мы полезли. На башни эти, на устои. На них же, понимаешь, ступеньки
были приварены, чтобы малярам забираться. Ну мы и полезли. К тому времени
уже прилетели телевизионные вертолеты. Мы были сенсацией, нас показывали
всему миру, а мы ничего не знали. Я так точно не знал. А и знали бы, так нам
[143] бы все равно это по хрену. Мы просто лезли. А эти, с вертолетов,
снимали и передавали все прямым эфиром. На другой день, потом, у копов была
веселенькая жизнь, они же тоже засветились. Ребята падали, срывались и
падали. Парень прямо передо мной, у него ботинки были обмотаны изоляционкой,
чтобы подошва не отваливалась. Лента размокла, сползла, ноги соскальзывают.
Прямо у меня перед мордой соскальзывают и соскальзывают, не увернешься - так
каблуком в глаз... Сорвались у самого верха, обе сразу, ну будто
договорились.
Скиннер замолк, словно прислушиваясь к отдаленному звуку. К удару тела о
мостовую? Ямадзаки затаил дыхание.
- Когда лезешь наверх, сюда, - снова заговорил Скиннер, - первое, что
надо запомнить, это не смотри вниз. Второе - чтобы всегда три точки опоры,
отрывай от моста только одну руку или ногу, а остальными держись. А этот
чудик, он этого не знал. Да еще в таких ботинках. Вот и полетел, спиной
вниз. Не крикнул, не пискнул. Вроде как... ну... мужественно.
Ямадзаки зябко поежился.
- А я как лез, так и лез. Дождь кончился, рассвело. Вот тут и остался.
- И что вы при этом чувствовали?
- Чувствовал? - недоуменно сморгнул Скиннер.
- Ну тогда - что вы сделали, когда взобрались наверх?
- Я увидел город. [144]
Желтая люлька напоминала одноразовую пластиковую чашку, выкинутую
великаном. Ямадзаки опустился Скиннеровым лифтом туда, где начиналась
лестница, сделал шаг и замер. Из темной приоткрытой двери доносились
шлепанье карт, женский смех, возбужденные голоса, говорящие по-испански, а
над всеми этими звуками, не заглушая их, но лишь оттеняя, - ровный,
неумолчный шум вечерней жизни. За огромными, изогнутыми, как надутые паруса,
листами пластика - винно-красный закат, вечерний бриз доносит запахи
пригорелого масла и древесного дыма, сладковатый аромат гашиша. Мальчишки в
драных кожаных куртках сидят на корточках, передвигают гладкие, ярко
выкрашенные камешки - фишки в какой-то непонятной игре.
Ямадзаки стоял не двигаясь, его правая рука лежала на деревянном поручне,
испещренном дефисами аэрозольного серебра. Рассказ Скиннера гулом отдавался
во всем окружающем, в тысяче мелких деталей, в неумытых улыбках и кухонном
дыме, словно звон колокола, слишком низкий, чтобы его восприняло неопытное
ухо чужака.
Закончилось не столетие, думал он, и даже не тысячелетие, закончилось
нечто другое. Эра? Парадигма? Везде приметы конца.
Кончалась современность.
Здесь, на мосту, она давно уже кончилась.
А что родилось взамен? Теперь он пойдет к Окленду, прощупывать странное
сердце этого нового, народившегося. [145]
11
КРУТИ ПЕДАЛИ
Сегодня, во вторник, она была как в отрубе. Драйва не было, наката. Банни
Малатеста, диспетчер, он-то сразу просек и загундосил:
- Шев, не пойми меня не так, но у тебя что, месячные или что?
- Иди ты на хрен.
- Слышь, я же только и хотел сказать, что сегодня ты не такой, как
всегда, живчик, только и хотел сказать.
- Давай адрес.
- Миссури, шестьсот пятьдесят пять, пятнадцатый, приемная.
Взяла пакет, двинула на Калифорнийскую, пятьсот пятьдесят пять, пятьдесят
первый этаж. Сдала, получила подпись на корешке - и назад. День, такой
многообещающий вначале, превращался в серую тягомотину.
- Монтгомери, четыреста пятьдесят шесть, тридцать третий, приемная,
поднимайся грузовым лифтом.
Вложив уже руку в опознавательную петлю велосипеда - замерла.
- А это еще почему?
- Они говорят, курьеры исцарапали надписями все пассажирские лифты. Так
что - грузовой, иначе они вышвырнут тебя и отнимут допуск, а "Объединенная"
разорвет контракт. Ты же не хочешь без работы остаться, нет?
Она вспомнила эмблему Рингера, вырезанную на стенке одного из
пассажирских лифтов [146] этого самого Монтгомери, четыреста пятьдесят
шесть. Долбаный Рингер испоганил больше лифтов, чем кто-либо другой в
истории человечества. Инструменты с собой специально таскает, совсем
спсихел.
В четыреста пятьдесят шестом ее нагрузили коробкой шире, чем по правилам,
можно бы отказаться, но ничего, на багажник поместится, зачем передавать
работу этим, с коляской? Отвезла, сдала, не успела выйти, как позвонил
Банни, послал на Бил-стрит, пятьдесят, в кафе на втором этаже. Шеветта сразу
догадалась, что там будет такое - дамская сумочка, завернутая в пластиковый
мешок. И верно - коричневая кожаная сумка, кожа непонятная, то ли змеиная,
то ли с ящерицы, а из угла какие-то зеленые стебельки торчат. Бабы всегда
так - забудут свою сумку, потом вдруг вспомнят, звонят управляющему и
просят: пришлите с рассыльным. Дают хорошие чаевые. Обычно. Рингер и
некоторые другие, они обязательно пороются в сумке, нет ли там наркотиков,
если есть - прикарманят. А вот я такого не сделаю, подумала Шеветта. И сразу
же вспомнила этого засранца с его сраными очками...
Сегодня ей много не наработать. В "Объединенной" не было системы, что
отвез пакет - тут же получаешь новый адрес и крути педали; за каждым заказом
приходилось возвращаться в диспетчерскую. Иногда, конечно, повезет -
что-нибудь, как сейчас, срочное, и звонят: возьми там, отвези туда, а потом
еще раз и еще, тогда за день набирается много до[147] ставок, но это
редкость. Курьеры "Объединенной" выкладываются до предела. Однажды Шеветта
сумела сделать за день шестнадцать ездок, так это было все равно что сорок в
другой фирме.
Она отвезла сумку на Фултон-стрит и получила две пятерки - после того как
клиентка проверила, все ли на месте.
- По правилам, ресторан должен был сдать ее копам, - сказала Шеветта. -
Мы не любим брать на себя ответственность.
Пустой, непонимающий взгляд сумковладелицы, какой-то секретарши или еще
что. Шеветта спрятала пятерки.
- Алабама, двести девяносто восемь, - провозгласил Банни, словно
преподнося ей бесценную жемчужину. - Хорошая разминка.
Ну да, пока туда доберешься - жопу до костей сотрешь. А потом - доставка,
И сюда еще возвращаться, вот день и кончится. С такими маршрутами хрен что
заработаешь.
И очки еще эти...
- Из тактических соображений, - сказала блондинка, - мы не одобряем
использование насилия и черной магии в отношении частных лиц. Пока.
Шеветта только, что вернулась в контору, на сегодня - все. Блондинка
говорила с плоского Си-эн-эновского экранчика, повешенного над дверью
диспетчерской. Лицо ее было затянуто чем-то вроде черного чулка с тремя
треугольными дырками для глаз и рта. По нижнему краю экрана светились
голубоватые [148] буквы: "ФИОНА ИКС, ПОЛНОМОЧНАЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА ФРОНТА
ОСВОБОЖДЕНИЯ САУТ-АЙЛЕНДА(1)".
Залитый слепящим светом флюоресцентных ламп коридор насквозь пропах
горячим стиролом, копировальным порошком и пропотевшей обувью. А еще -
лежалыми объедками прихваченных из дома завтраков. Этот запах на мгновение
воскресил в памяти Шеветты муниципальный детский садик в Орегоне, промозглую
сырость неотапливаемого помещения, унылые лучи бесцветного зимнего солнца,
косо падающие сквозь высокие, густо покрытые пылью окна. Безрадостные
воспоминания длились недолго - хлопнула входная дверь, по металлическим
ступенькам загрохотали шаги, через мгновение Шеветту догнал Сэмьюэл Саладин
Дюпре. Огромные умопомрачительно красные кроссовки густо заляпаны грязью,
подсохшие брызги той же самой грязи облепили широкое, от уха до уха
улыбающееся лицо.
- Чего лыбишься?
Сэмми Сэл Дюпре, самая мощная и красивая двухколесная машина в штате
"Объединенной", вне всякой конкуренции. Под шестью футами двумя дюймами
черного электричества угадывается невероятного совершенства каркас, прочный,
как легированная сталь, подвижный, как ртуть. Шеветте иногда казалось, что
кости у Сэмми и вправду металлические - -------------------(1) Саут-Айленд,
или Южный Остров, - самый большой из островов Новой Зеландии. [149] вроде
как у этого парня из старого кино, которого перекалечили, а он сделал себе
протезы и пошел в политику. Тело Сэмми вызывало у большинства девиц острое
желание шлепнуться на спину и раздвинуть ноги - у большинства, но не у
Шеветты, прекрасно знавшей, что Сэмми голубой. Не говоря уж о том, что
последнее время она как-то утратила интерес к этому занятию.
- Правду говоря, - сказал Сэмми Сэл, стирая тыльной стороной ладони грязь
со щеки, - я решил убить Рингера. А правда, как тебе известно, дает
свободу(1)...
- Ясненько, - кивнула Шеветта. - Тебя посылали сегодня в четыреста
пятьдесят шестой.
- Да, лапа, да, именно так и было. На самую верхотуру, грязным служебным
лифтом Грязным, еле ползущим служебным лифтом. А почему бы это, как ты
думаешь?
- Потому что они обнаружили на своей драгоценной латуни и нежно любимом
розовом дереве высокохудожественную резьбу некоего неизвестного им, но
прекрасно известного нам мастера.
- Точнехонько, зайка. - Сэмми Сэл снял с шеи белую с синим бандану и
вытер лицо начисто. - А потому этот придурок умрет в страшных мучениях.
-------------------(1) Сэмми ссылается на любимую песню борцов за
гражданские и прочие права "Мы победим" (We Shall Overcome). В этой песне
есть строчка. "Правда сделает тебя свободным". Фраза взята из Евангелия от
Иоанна (8:32) и в русском переводе звучит: "И познаете истину, и истина
сделает вас свободными". [150]
- ...И обязан незамедлительно перейти к саботажу, - сказала Фиона Икс. -
Каждый уклонившийся будет объявлен врагом человечества.
Дверь диспетчерской, увешенная сменными графиками, картами городских
районов, мунистскими воззваниями и жалобами, полученными от клиентов по
факсу, настолько плотно, что Шеветта даже не знала, какая поверхность
скрывается под этой многослойной бумажной массой, распахнулась. Банни,
словно встревоженная черепаха, высунул в коридор покрытую шрамами, неровно
выбритую голову, прищурился от яркого света и взглянул вверх, привлеченный
агрессивным голосом Фионы Икс. При виде чулочной маски лицо Банни стало
абсолютно безразличным, внутренний переключатель каналов в этой
битой-лупленой башке сработал чуть ли не быстрее, чем глаза сфокусировались
на экране.
- Ты. - Теперь он уставился на Шеветту. - Зайди-ка сюда.
- Не уходи, Сэмми, - сказала Шеветта. - Я сейчас.
Банни Малатеста мотался по Сан-Франциско на велосипеде тридцать лет
кряду, мотался бы и дальше, не забарахли у него суставы и позвоночник.
Работать с ним было очень хорошо - и, одновременно, очень плохо. Хорошо
потому, что велосипедная карта города, хранившаяся в его щербатой репе,
далеко превосходила все, что может вывести на экран компьютер. Банни знал
каждое здание, каждую дверь, повадки всех охранных служб, знал [151]
курьерское дело насквозь. Более того, он знал весь курьерский фольклор, всю
неписаную историю; слушая его рассказы, ты ощущал себя частью чего-то
большого, хотя иногда и бредового, чего-то такого, что стоит делать. Да он и
сам был живой легендой. Банни, ослепивший за свою карьеру семь полицейских
машин - рекорд, до сих пор никем не побитый. Плохо - по тем же самым
причинам, такому профи лапшу на уши не повесишь. Любого другого диспетчера
можно было задурить, только не Банни. Он все знал и не давал никаких
послаблений.
Банни подождал, пока Шеветта войдет в диспетчерскую, и закрыл дверь. На
его жилистой шее болтались старые, скрепленные прозрачным скотчем
наглазники. Окон в тесной конуре не было, лампы не горели - Банни считал,
что ему вполне достаточно света, исходящего от полудюжины цветных мониторов,
расставленных полукругом перед его черным вращающимся креслом. Патентованная
медицинская подушка, привязанная к спинке кресла, напоминала розовую,
чудовищно раздувшуюся гусеницу.
Банни потер спину, чуть повыше крестца, и болезненно сморщился.
- Позвонок проклятый, - сказал он не то чтобы Шеветте, а так, никому.
- Попросил бы Сэмми Сэла вправить, - посоветовала Шеветта. - У него
здорово получается - хрустнет и на месте.
- Спасибо, у меня уже один раз хрустнуло. А теперь расскажи, чем ты
занималась вчера [152] в "Морриси". Пустяковый вопрос, тебе ведь нечего
скрывать.
- Доставляла пакет, сказата Шеветта, переходя в автоматический режим, как
всегда, когда появлялась необходимость убедительно соврать. Она ожидата
чего-то подобного, но не так же скоро.
Банни неторопливо снял наглазники с шеи, отключил их, положил на один из
мониторов.
- А чего же это ты не отметилась на выходе? Охранники звонят мне,
говорят, что ты вошла - точно вошла, они просканировали значки - и пропала.
Испарилась. Слушайте, ребята, говорю я им, сейчас ее в вашей гостинице нету,
я это точно знаю, потому что видел эту красавицу здесь собственными глазами,
только что послал ее на Алабама-стрит.
Он внимательно следил за реакцией Шеветты.
- Понимаешь, Банни, без запинки заговорила Шеветта, - это ж была
постедняя ездка, я торопилась, а велосипед остался на подземной стоянке.
Увидела служебный чифт, идущий вниз, и вскочила, чтобы напрямую. На выходе,
конечно же, нужно отмечаться, но я решила, что там, на выезде, тоже
кто-нибудь стоит. Поднялась по пандусу, а там никого, а сзади машина едет,
ну я и рванула на утицу. Мне что, нужно бы то вернуться и отметиться?
- Да, и ты сама это знаешь. Такие правила.
- Спешила я, поздно уже было. [153]
Баннн опустился, покряхтывая, в свое гусеничное кресло, чуть расставил
колени, накрыл их большими, мосластыми грабками и уставился на Шеветту.
Очень на него, на Банни не похоже. Что-то его сильно беспокоит. Что-то
серьезное, а не просто вопли этих горилл, что нельзя выходить без
регистрации.
- Как поздно?
- Чего?
- Они спрашивают, когда ты вышла.
- Минут через десять после того, как вошла. Максимум через пятнадцать.
Ну, еще в подвале задержалась, пока стоянку искала, там такие ходы-выходы,
черт ногу сломит.
- Ты вошла, сказал Банни, - в шесть тридцать две и восемнадцать секунд,
время отмечено при сканировании. Они поговорили с адвокатом этим, с
клиентом, и знают, что пакет ты доставила. С его лица не сходила все та же
странная озабоченность.
- Да о чем, собственно, шум? Ну, скажи им, что я проскочила, нарушила,
что ты выпорешь меня по заднице.
- Ты никуда больше не заходила? В гостинице этой?
- Заходила. - По телу Шеветты пробежала волна странной холодной дрожи.
Сейчас будет пройдена черта, из-за которой нет возврата. Я же говорю, что
отдала этому мужику пакет.
- Не думаю, чтобы их так уж волновал твой пакет, - раздраженно бросил
Банни.
- Так в чем же дело?
- Слушай, Шев, - он говорил медленно, с расстановкой, словно втолковывая
глупому [154] ребенку азбучные истины, - звонок от охранника - это одно
дело. "Извините, шеф, мы не допустим, чтобы такое повторилось". Но этим
делом занялся кто-то из руководителей охранной фирмы "Интенсекьюр" - так она
называется, - и он позвонил прямо Уилсону. В результате мне нужно
разбираться не только с мистером Охранником, но еще и с хозяином нашей
фирмы. Мне придется просить Грассо, чтобы тот прикрыл меня на совете
директоров, а у Грассо, конечно же, все выйдет сикось-накось.
- Банни, - сказала Шевётта, - мне очень жаль, что так вышло.
- Ну да. Тебе очень жаль. Мне тоже очень жаль, только вот сейчас, прямо
сию минуту, какой-то там сраный самый главный рентакоп допрашивает с
пристрастием долбаного Уилсона, чем же это таким занималась ты после того,
как отдала адвокату пакет. И на каком ты здесь счету, и как долго ты
работаешь на "Объединенную", и имела ли ты дела с полицией, и не замечена ли
в употреблении наркотиков, и где ты живешь.
Шевётта отчетливо увидела засранцевы очки - Скиннерову комнату и черный
футляр, спрятанный за пачку "Джиогрэфиков" с цифрами 1997 на тонких желтых
корешках. Она попыталась извлечь их оттуда мысленным усилием. Сквозь люк, на
пахнущую смолой крышу, направо и через край. Сбросить это дерьмо в залив,
где ему самое и место. Но нет, очки лежали на прежнем месте. Утром нужно
было, ручками. [155]
- Ведь это ненормально, - сказал Бании. - Ты понимаешь, о чем я?
- Они спросили тебя, где я живу? Что ты им ответил?
- Где-то на мосту. - По лицу Баннн скользнуло бледное подобие улыбки. -
Не слишком-то точный адрес, верно?
Он крутнулся на кресле и начал выключать мониторы.
- Банки. - Голос Шеветты предательски подрагивал. - Что они теперь
сделают?
- Найдут тебя, - пожал плечами Банни, все еще занятый своими мониторами.
- Здесь. Больше им некуда идти. Ты ведь ничего такого не сделала, верно?
На его затылке пробивалась седая щетина. - Нет, - все так же, на
автопилоте. - Нет... Спасибо, Банни.
Банни хмыкнул нечто неопределенное, на чем беседа и закончилась. Теперь
Шеветта думала об одном - как поскорее попасть домой. С бешено бьющимся
сердцем она планировала кратчайший путь, мысленно проскакивала под красный
свет, почти не замечала окружающего - ярко освещенный коридор, лестницу,
дверь. Нужно выкинуть эти очки, избавиться от них, нужно...
Сэмми Сэл прижал Рингера к синему мусорному контейнеру. В рудиментарном
сознании Рингера постепенно проступало нечто вроде тревоги.
- Слышь, я ж тебе ничего не сделал.
- Сколько раз тебе говорили: не корябай лифты! А ты снова за свое. [156]
- Но я ж ничего не сделал тебе!
- Причинно-следственный ряд, Загреба. Чрезмерно сложная для тебя
концепция, но ты все равно попробуй врубиться: если ты кому-нибудь насрешь,
неизбежно насрут и тебе. Ты поганишь лифты клиентов - мы устраиваем козью
морду тебе. Круговорот говна в природе.
Сэмми Сэл накрыл ободранный шлем Рингера левой ладонью, дернул с
поворотом вверх. У кого другого такой номер не вышел бы, но в длинных
коричневых пальцах Сэмми шлем умещался совсем легко, как баскетбольный мяч.
- Ничего не сделал! - придушенно хрюкнул Рингер.
Шеветта проскочила мимо них, прямо к велосипедной стоянке. Глухую стену
над стоянкой украшала роспись - огромный портрет Шейпли. Кто-то залепил
великомученику в глаз солидную дозу серо-голубой краски, кривые голубоватые
струйки исполосовали всю правую щеку.
- Шеви, - окликнул Сэмми Сэл, - иди сюда. Давай, подвергнем этого
говноеда адским пыткам.
Сунув руку в опознавательную петлю, Шеветта попыталась вытащить свой
велосипед из путаницы молибденовой стали, графита и армированного пластика.
Прочие велосипеды дружно заорали; на фоне оглушительных взвизгов,
сумасшедшего звона и страдальче-м ских завываний шипящий, ненавидящий голос
извергал поток самой грязной испанской [157] похабели. Шеветта поставила
ногу на педаль, вскочила в седло и рванула вперед, успев краем глаза
заметить, как Сэмми Сэл выпустил, вернее сказать - выронил Рингера.
Выехав на улицу, она обернулась. Сэмми Сэл уже выхватил со стоянки свой
велосипед - розовое в черную крапинку чудовище; при первом же повороте
педалей ободья колес вспыхнули призрачным фиолетовым светом.
Сэмми решил составить ей компанию. Нашел моментик.
Шеветта рванула изо всех сил.
Крути педали. Крути педали, пока не дали.
Как в том, утреннем сне, только - гораздо страшнее.
КОНТРОЛИРУЕМЫЕ ДВИЖЕНИЯ ГЛАЗ
А тут, похоже, не соскучишься, подумал Райделл, разглядывая Шитова и
Орловского. Серьезные ребята эти сан-францисские копы, настоящие профи.
Супертяжеловесы. В любом полицейском департаменте отдел расследования
убийств - самый важный.
И вот, пробыв в Северной Калифорнии всего ничего, каких-то сорок восемь
минут, он уже пьет кофе за компанию с ребятами из убойного отдела. Точно,
без балды. Если не считать того, что ребята эти пьют не кофе, а чай. Из
стаканов. С диким количеством сахара. Райделл сидел у самого конца стойки,
[158] рядом с Фредди. Фредди пил молоко. Дальше си цел Уорбэйби, так и не
снявший свою шляпу, потом Шитов и, наконец, Орловский.
Шитов почти не уступал в росте Люциусу Уорбэйби, но при этом состоял из
сплошных сухожилий и широких выпирающих мослов. У него была массивная голова
с широким лбом, длинными льняными волосами, гладко зачесанными назад, и
бледными бровями; полупрозрачное костлявое лицо, туго обтянутое розоватой
блестящей кожей, выглядело так, словно он только что отошел от костра. На
макушке тощего смуглого Орловского намечалась лысина, у него были цепкие,
густо поросшие черным волосом пальцы и очки с перепиленными пополам
стеклами.
Глаза обоих копов испускали какую-то невидимую, но почти реальную,
осязаемую хрень, которая пришпиливала тебя к месту, не давала пошевелиться,
проникала тебе в самое нутро и лежала там, тяжелая и тусклая, как свинец.
"Десенсибилизация оппонента посредством контролируемых движений глаз"
входила в учебный план Полицейской академии, но Райделл так и не научился
этим фокусам - то ли способностей не хватало, то ли мало старался. Профессор
Багли, заведовавший до выхода на пенсию кафедрой психологии преступности
Дьюковского университета, не столько читал лекции, сколько рассказывал
курсантам байки о маньяках, проходивших через его руки в Дьюке, об
автоэротичных самодушителях и прочей белиберде. Кроме того, этот курс [159]
стоял в расписании очень неудачно - между "Захватом вооруженного
преступника" и "Имитатором огневого контакта". Занятия по "Захвату
преступника" проводили попеременно разные инструкторы, и все они, словно
сговорившись, отводили Райделлу роль захватываемого преступника. Райделл не
понимал, почему так получается. В результате он приходил на следующую лекцию
перевозбужденный, не мог толком сосредоточиться на поучениях Багли, а уж
последующая работа на ИОКе начисто выбивала из его головы даже то немногое,
что успело там чудом застрять. ИОК - это нечто вроде компьютерной игры,
только с использованием настоящего оружия.
Подсчитав результат, ИОК демонстрировал тебе раны - как раны противника,
так и твои собственные - и просил решить, от чего загнулся проигравший - от
потери крови, болевого шока или гидравлического удара. Поработав пару раз на
ИОКе, некоторые курсанты начинали вздрагивать и заикаться, Райделлу же все
было как с гуся вода. И не то чтобы он любил насилие или был безразличен к
виду крови, просто работа на тренажере требовала скорости и внимания, не
позволяла отвлекаться на посторонние мысли, а экранную кровь он воспринимал
именно как экранную, ненастоящую кровь. За все про все, курсант Райделл так
и не научился строить глазки противникам, или напускать на них сглаз, или
как уж там эта плешь
...Закладка в соц.сетях
