Жанр: Научная фантастика
Машина различий
... Я не видел противоречия между жизнью гомеровских героев и жизнью моих любимых
чероки, - не сдавался Хьюстон.
На лице греческого воина проступила боевая раскраска, его копье обросло перьями и
стало похожим на индейский охотничий дротик.
Хьюстон заглянул в свои заметки.
- Вместе мы охотились на медведей, оленей и кабанов, вместе ловили рыбу в
прозрачных струях и растили золотую кукурузу. У костра, под звездным небом, я рассказывал
своим краснокожим братьям о нравственных уроках, какие мое юношеское сердце почерпнуло
из слов Гомера. И потому они нарекли меня Вороном, в честь пернатого духа, которого они
почитают мудрейшей из птиц.
Грек распался, вместо него на экране раскинул крылья величественный ворон с
полосатым щитом на груди.
Сибил его узнала. Это был американский орел, символ их разобщенного союза. Однако
здесь белоголовый хищник янки превратился в черного ворона Хьюстона. Ловко придумано.
Даже слишком ловко: два кубика в левом верхнем углу экрана заело на осях, и там остались
синие пятнышки - погрешность мелкая, но раздражающая, как соринка в глазу. Кинотроп
"Гаррика" еле справлялся с Миковыми изысками.
Отвлекшись, Сибил потеряла нить повествования.
- ...Призывный клич боевой трубы в лагере волонтеров Теннесси.
Возник еще один кинопортрет: человек, очень похожий на Хьюстона, но с высокой
копной волос и впалыми щеками, означенный как "ГЕН. ЭНДРЮ ДЖЕКСОН ".
В зале послышалось шиканье, инициаторами которого были скорее всего солдаты; толпа
зашевелилась. Некоторые британцы все еще поминали Гикори Джексона без особой приязни.
По словам Хьюстона, Джексон храбро сражался против индейцев и даже был одно время
президентом Америки; но все это упоминалось мельком. В первую очередь он восхвалял
Джексона как своего учителя и покровителя, "честного солдата, который ценил в людях их
внутреннюю сущность, а не богатство и умение пускать пыль в глаза"; зал захлопал, но как-то
уж очень жидко и неуверенно.
Теперь на экране возникла другая картина, нечто вроде примитивного пограничного
форта. Хьюстон пустился в разглагольствования о какой-то осаде в самом начале своей военной
карьеры, когда он участвовал в кампании под командованием Джексона против индейцев
племени крик. Однако внимание естественной своей аудитории, солдат, он, похоже, потерял -
трое ветеранов Крыма из одного с Сибил ряда продолжали поносить Гикори Джексона. "Эта
проклятая война закончилась еще до Нового Орлеана..."
Зловещий кроваво-красный цвет внезапно залил экран - скрытый под сценой Мик
поставил светофильтр. Пушки форта окутались клубами порохового дыма, пронеслись
крошечные, в один элемент экранного изображения, пушечные ядра, все это сопровождалось
глухим грохотом - теперь Мик молотил в литавры.
- Ночь за ночью до нас доносились жуткие, леденящие кровь боевые песни крикских
фанатиков, - выкрикнул Хьюстон. - Яркое освещение превратило его в огненный столп,
будто подпиравший экран. - Нужно было идти на приступ, врукопашную, с клинками в руках!
Говорили, что штурмовать эти ворота - значит идти на верную смерть... Но недаром я был
теннессийским волонтером...
К крепости метнулась крохотная, в несколько черных квадратиков, фигурка, затем вся
сцена потемнела; раздались удивленные аплодисменты. Галерка пронзительно свистела. Потом
Хьюстона вновь окружил ореол друммондова света. Генерал принялся похваляться своими
ранами: две пули в руку, ножевой удар в ногу, стрела в живот - Хьюстон не произнес этого
вульгарного слова, а лишь настойчиво потирал соответствующую область жилета; можно было
подумать, что у него желудочные колики. Всю ночь он пролежал на поле битвы, а потом много
дней его везли по бездорожью, на провиантной телеге, истекающего кровью, в бреду от
болотной лихорадки...
Клеркообразный сосед Сибил сунул в рот очередной леденец и взглянул на карманные
часы. Теперь, когда Хьюстон повествовал о своем долгом балансировании на грани смерти, в
похоронной черноте экрана стала медленно проступать пятиконечная звезда. Один из
заклиненных кубиков сумел наконец провернуться, но зато застрял другой, справа внизу.
Сибил с трудом подавила зевок.
Хьюстон начал рассказывать о том, как пришел в американскую политику, главным
образом - дабы спасти от гонений своих любимых чероки; звезда разгоралась все ярче. При
всей экзотичности антуража это был, по сути, тот же пустопорожний треп, какой можно
услышать на любом предвыборном митинге; зал начинал проявлять нетерпение. Зрители
охотнее послушали бы про войну или о жизни среди индейцев, Хьюстон же долдонил о том,
как его выбирали в какой-то недоделанный парламент, о каких-то своих непонятных
должностях в провинциальном правительстве, и все это время звезда росла и хитрым образом
корежилась, превращаясь в герб штата Теннесси.
Веки Сибил тяжелели, опускались, а генерал продолжал вещать.
И вдруг тон Хьюстона изменился, стал сентиментальным; странным образом даже
неприятная его манера растягивать слова казалась теперь нежной, почти чувственной. Речь
пошла о женщине.
Сибил выпрямилась и навострила уши.
Хьюстон был избран губернатором, сколотил себе капиталец и зажил припеваючи. Со
временем он нашел себе подружку, какую-то теннессийскую барышню, а там и женился.
Но на киноэкране от краев к центру ядовитыми змеями сползались щупальца тьмы. Они
угрожали теннессийскому гербу.
Едва Хьюстоны успели свить себе гнездышко, как новоиспеченная миссис Хьюстон
взбрыкнула и сбежала домой, к мамочке. Она оставила письмо, сказал Хьюстон, письмо,
содержавшее ужасную тайну. Тайну, которую он никому и никогда не открывал и поклялся
унести с собой в могилу.
- Личное дело, про такое не может и не должен говорить человек чести. Это было для
меня страшным ударом...
На него ополчились газеты. И кто бы мог подумать, что у них там, в Теннесси, есть
газеты?
- Клеветники и сплетники, - стенал генерал, - излили на меня яд своей ненависти. -
На экране снова появился греческий щит с вороном, и в него полетели черные комки, судя по
всему - грязь.
Откровения становились все более шокирующими. Генерал довел дело до конца, развелся
с женой - событие ужасное, почти небывалое. Общественность, естественно, возмутилась и
вышвырнула его с должности. Было странно, с какой это стати Хьюстон заговорил о столь
безобразном скандале, неужели он надеется, что лондонские слушатели одобрят разведенного
мужчину. И все же, как заметила Сибил, дамы слушали это горестное повествование с
напряженным интересом - и не без симпатии. Даже толстая мамаша нервно обмахивала свой
двойной подбородок веером.
А что, собственно, удивляться, ведь этот человек (иностранец, да к тому же, по
собственному признанию, полудикий) говорил о своей жене с нежностью, как об истинной
любви, загубленной какой-то жестокой и таинственной правдой. Его грохочущий голос
срывался от наплыва чувств; он несколько раз промокнул лоб модным кружевным платочком,
извлеченным из жилетного кармана. Жилет у него был меховой, леопардовый.
К тому же он недурен собой, подумала Сибил. За шестьдесят, почти старик, но такие даже
лучше, они относятся к девушке с большим сочувствием. Его признания выглядели смело и
мужественно, ведь это он сам вытащил наружу это давнее скандальное дело с разводом и с
таинственным письмом миссис Хьюстон. Он говорил обо всем этом без остановки, но не
выдавал тайны, все более разжигая интерес слушателей - Сибил и сама умирала от
любопытства.
Ну вот, обругала она себя, развесила, дура, уши, а ведь дело-то все наверняка простое и
глупое, и вполовину не столь глубокое и загадочное, как он изображает. И барышня эта вряд ли
была таким уж ангелочком, вполне возможно, что девичья ее добродетель была уже похищена
каким-нибудь смазливым теннессийским бабником задолго до появления Ворона Хьюстона.
Мужчины придумали для своих невест строгие правила, сами вот только никогда им не
следуют.
А может, Хьюстон сам во всем и виноват. Может, у него были какие-нибудь дикие
представления о семейной жизни, после всех-то этих лет с дикарями. Или, может быть, он
лупцевал супругу чем ни попадя - легко себе представить, каким буяном может быть этот
человек, когда выпьет лишнего.
На экране появились гарпии, символизировавшие клеветников Хьюстона, тех, кто замарал
его драгоценную честь чернилами бульварной, помоечной прессы, - отвратительные горбатые
существа, черные и красные; экран тихо жужжал, и они перебирали раздвоенными копытами.
Сибил в жизни не видела ничего подобного; напился, наверное, этот манчестерский спец до
зеленых чертиков, вот и стал изображать такие ужасы. Теперь Хьюстон рассуждал о вызовах и
чести, то бишь о дуэлях; американцы - отъявленные дуэлянты, они прямо-таки влюблены в
свои ружья-пистолеты и способны угробить друг друга не за понюх табаку. Он убил бы
пару-другую подлых газетчиков, громогласно настаивал Хьюстон, не будь он губернатором и
не будь это ниже его достоинства. Так что он оставил борьбу и вернулся к своим драгоценным
чероки. На бравого генерала было жутко смотреть, настолько распалил он себя собственным
красноречием. Аудитория тихо веселилась, обычная британская сдержанность не устояла перед
вылезающими из орбит глазами и налитыми кровью жилами техасца.
Веселье это, однако, опасно граничило с брезгливым отвращением.
А вдруг, думала Сибил, растирая в кроличьей муфте озябшие руки, он сделал что-нибудь
ужасное? Вдруг он заразил жену стыдной болезнью? Некоторые виды этой болезни просто
кошмарны: могут свести с ума, оставить слепым или калекой. Возможно, в этом и заключается
его тайна. Мик - вот кто должен знать. Мик наверняка знает.
Хьюстон тем временем объяснял, что он с отвращением оставил Соединенные Штаты и
отправился в Техас; при этих его словах появилась карта, посреди континента расплылось
большое пятно с надписью "ТЕХАС". Хьюстон заявил, что он отправился туда в поисках
свободных земель для своих несчастных страдающих чероки, но все это было не слишком
вразумительно.
Сибил спросила у соседа время. Прошло около часа. Кончалась первая треть речи.Скоро
ее выход.
- Представьте себе страну, - говорил Хьюстон, - во много раз большую ваших родных
островов. Страну, где нет настоящих дорог - только протоптанные индейцами тропы, где не
было в те дни ни одного паровоза, ни одной мили рельсового пути, не говоря уж о телеграфе.
Даже я, главнокомандующий национальных сил Техаса, не имел для передачи своих приказов
средства более быстрого и надежного, чем верховые курьеры, чей путь преграждали команчи и
каранкава, мексиканские патрули и бессчетные опасности диких прерий. Стоит ли удивляться,
что полковник Тревис получил мой приказ слишком поздно и трагичнейшим образом
понадеялся на то, что с минуты на минуту подойдет отряд полковника Фаннина. Окруженный
силами неприятеля в пятьдесят раз превышающими его собственные, полковник Тревис
провозгласил: "Победа или смерть", - прекрасно понимая, что исход сражения предрешен.
Защитники Аламо пали все до последнего человека. Благородный Тревис, бесстрашный
полковник Боуи и легендарный Дэвид Крокетт ...
Господа Тревис, Боуи и Крокетт получили по трети киноэкрана; от такой тесноты их лица
стали несколько квадратными.
- ...купили драгоценное время для моей фабианской стратегии !
И еще, и еще, и все - про войну. Теперь генерал сошел с трибуны и начал тыкать своей
тростью в экран.
- Силы Лопеса де Санта-Аны располагались здесь - с лесом по левому их флангу и
речными болотами Сан-Хасинто в тылу. Его саперы окружили обоз окопами и частоколом из
заостренных бревен - все это обозначено здесь. Однако моя армия из шести сотен человек,
преодолев в тайне от неприятеля Бернемовский брод, заняла лесистую заболоченную низину
Буффало. Атака началась коротким артобстрелом из техасского центра... Теперь мы видим
передвижения техасской легкой кавалерии... Пехота смяла врага, мексиканцы в панике бежали,
бросив артиллерию, которую они даже не успели поставить на лафеты.
Голубые квадраты и ромбы медленно наседали на прогибающиеся красные полосы
мексиканских полков, преследуя их по бело-зеленой мешанине болот и лесов. Сибил поерзала
на сиденье, пытаясь облегчить боль в натертых кринолином ягодицах. Кровожадная похвальба
Хьюстона достигла апогея.
- Окончательный подсчет показал: погибли двое техасцев и шестьсот тридцать
захватчиков. Трагедии Аламо и Голиада были отомщены кровью сантанистов! Две
мексиканские армии были полностью разгромлены, мы захватили четырнадцать офицеров и
двадцать пушек!
Четырнадцать офицеров и двадцать пушек - вот оно, пора.
- Отомстите за нас, генерал Хьюстон! - взвизгнула Сибил, но горло у нее перехватило
от страха, и крик получился еле слышный. Она сделала еще один заход, заставила себя встать
на ноги и взмахнуть рукой: - Отомстите за нас, генерал Хьюстон!
Хьюстон смолк в некотором замешательстве.
- Отомстите за нашу честь, сэр! - пронзительно кричала Сибил. - Отомстите за честь
Британии!
В зале зашумели и зашевелились; Сибил чувствовала на себе взгляды, шокированные
взгляды, какими награждают помешанных.
- Мой брат... - выкрикнула она, но от страха не сумела продолжить. Это было хуже,
чем петь со сцены, много хуже.
Хьюстон поднял обе руки, полосатое одеяло широко распахнулось и стало похоже на тогу
античного героя. Странным образом этот жест успокоил людей, снова переключил их внимание
на генерала. Над его головой медленно остановился кинотроп, кубики повернулись раз, другой
и замерли, оставив победу при Сан-Хасинто незавершенной.
- В чем дело, юная леди? Что вас тревожит? Скажите мне.
Суровый - и в то же время смиренный - взгляд Хьюстона горел желанием понять и
помочь. Сибил схватилась за спинку переднего кресла, зажмурилась и пошла по заученному
тексту:
- Сэр, мой брат - в техасской тюрьме! Мы - британцы, но техасцы бросили его в
тюрьму, сэр! Они отняли ферму и скот! Они украли даже железную дорогу, на которой он
работал. Британскую железную дорогу, построенную для Техаса... - Ее голос сорвался.
Мику это не понравится. Мик будет ругаться. Эта мысль встряхнула Сибил, влила в нее
новые силы, заставила открыть глаза.
- Этот режим, сэр, воровской техасский режим... Они украли британскую железную
дорогу! Они ограбили рабочих в Техасе и акционеров здесь, в Британии, никому ничего не
заплатили.
С исчезновением яркой игры картинок кинотропа атмосфера в театре изменилась. Все
обрело некую странную интимность, словно она и генерал оказались каким-то образом в одной
рамке, две фигуры на посеребренном дагерротипе. Молодая лондонская женщина в шляпке и
элегантной шали с красноречивым отчаянием взывает к старому чужеземному герою; два
актера под удивленными взглядами безмолвной публики.
- Вы пострадали от хунты? - спросил Хьюстон.
- Да, сэр! - крикнула Сибил, в ее голосе появилась заученная дрожь. "Не пугай их, -
учил Мик, - бей на жалость". - Да, это сделала хунта. Они швырнули моего брата в свою
кошмарную тюрьму безо всякой вины, сэр. Мой несчастный брат попал в тюрьму только
потому, что он был человеком Хьюстона! На выборах президента Техаса он голосовал за вас!
Он проголосовал бы за вас и сегодня, но я очень боюсь, что они скоро его убьют!
- Как звать вашего брата, моя дорогая леди? - встревожился Хьюстон.
- Джонс, сэр, - торопливо крикнула Сибил. - Эдвин Джонс из Накогдочеса, он работал
на железнодорожную компанию Хеджекокса.
- Кажется, я помню молодого Эдвина! - объявил Хьюстон, в голосе его звучало
удивление. Он сжал трость и гневно нахмурился.
- Слушай, Сэм, слушай! - прогремел низкий голос.
Сибил встревоженно обернулась. Это был человек из "Аргайл Румз" - толстый рыжий
актер в бархатном жилете.
- Эти мошенники из хунты прибрали хеджекоксовскую железную дорогу к своим
грязным лапам! Хорошенькие дела, и это считается наши союзники! Так-то они отблагодарили
Британию за столько лет и защиты, и помощи! - Пузатый актеришка сел.
- Они просто воры и бандиты! - резво продолжила Сибил. Она порылась в памяти,
вспоминая роль. - Генерал Хьюстон! Я беззащитная женщина, но вы человек высокого полета,
человек великих свершений! Неужели в Техасе невозможна справедливость? Неужели все эти
злодеяния так и останутся неотомщенными? Неужели мой несчастный брат сгниет в этом
кошмарном застенке, а жулики и тираны так и будут красть нашу британскую собственность?
Но цветистую риторику Мика заглушал нарастающий в зале шум. Сквозь общее
одобрительное бормотание прорывались отдельные громкие выкрики; засевшие на галерке
мальчишки радостно вопили.
Ну что ж, деньги плочены - надо развлекаться. Может быть, подумала Сибил, кто-то из
них поверил в трогательную историю, проникся жалостью. Большинство же просто гогочет и
упражняется в остроумии, радуясь нежданному оживлению занудной лекции.
- Сэм Хьюстон всегда был верным другом Британии! - взвизгнула она в поднятые лица
зрителей.
Бесполезные слова потерялись в шуме. Сибил прижала руку ко взмокшему лбу.
Сочиненные Миком реплики кончились, так что она позволила своим дрожащим ногам
подломиться и упала в кресло.
- Воздуху мисс Джонс! - встревоженно громыхнул Хьюстон. - Леди дурно!
Сквозь полуприкрытые веки Сибил смотрела на расплывчатые фигуры обступивших ее
людей. Темные фраки и шорох кринолина, тонкие духи, мужской запах табака; кто-то взял ее за
руку и стал щупать пульс. Одна из женщин обмахивала Сибил веером, тихонько
подкудахтывая. Господи, брезгливо съежилась Сибил, да это же толстая мамаша из переднего
ряда. С этим невыносимым масленым видом доброй женщины, исполняющей свой
нравственный долг. Ее передернуло от стыда и отвращения. На какое-то мгновение она
почувствовала неподдельную слабость, с покорной легкостью погружаясь в тепло их заботы; с
полдюжины хлопотунов бормотали вокруг нее, притворяясь - или искренне считая? - будто
что-то понимают в таких вещах. Хьюстон же тем временем гремел что-то со сцены, хрипло и
возмущенно.
Она позволила поставить себя на ноги. Увидев это, Хьюстон замолк; зал негромко
зааплодировал. Сибил чувствовала себя слабой, опустошенной. Она бледно улыбнулась и
покачала головой, страстно желая сделаться невидимой.
- Сэр, помогите мне, пожалуйста, выйти, - прошептала она мужчине, щупавшему ей
пульс.
- Я провожу леди домой, - сообщил окружающим невысокий человек с умными
голубыми глазами и первыми признаками седины в разделенных на пробор волосах. Он
накинул пелерину, надел цилиндр и галантно предложил даме чуть согнутую в локте руку.
Сибил почти повисла на своем спасителе и вышла в проход, пряча глаза от окружающих.
Теперь зрители были в полном восторге. Возможно, они только теперь начали воспринимать
Хьюстона как человека, а не как некий диковинный экспонат.
Маленький джентльмен отвел перед Сибил замызганную бархатную портьеру, и они
вышли в фойе, сырое, холодное помещение с грязными потеками на искусственном мраморе
стен и облезлыми купидонами.
- Вы очень любезны, сэр. Даже не знаю, что бы я делала без вашей великодушной
помощи, - осторожно закинула удочку Сибил. Судя по виду, у этого человека могут быть
деньги. - Вы, наверное, врач?
- Учился когда-то, - пожал плечами джентльмен; на его щеках пылали красные пятна.
- Это накладывает особый отпечаток, - сказала Сибил без какой-либо определенной
цели, а просто чтобы не молчать. - Я имею в виду серьезное образование.
- Да нет, мадам. Ко мне это вряд ли относится. Я не столько изучал науки, сколько
виршеплетствовал. Должен сказать, вы сейчас выглядите вполне оправившейся. Очень жаль,
что вашего брата постигло такое несчастье.
- Благодарю вас, сэр. - Сибил искоса взглянула на несостоявшегося медика. - Боюсь, я
вела себя несколько опрометчиво, но меня захватило красноречие генерала Хьюстона.
Он бросил на нее скептический взгляд - взгляд мужчины, подозревающего, что женщина
водит его за нос.
- Честно говоря, я не разделяю вашего энтузиазма. - Джентльмен судорожно
закашлялся в скомканный носовой платок, потом вытер им рот. - Этот лондонский воздух
когда-нибудь меня прикончит.
- И тем не менее, я благодарю вас, сэр. Жаль, конечно, что никто нас не познакомил...
- Ките , - представился джентльмен. - Мистер Ките. - Он вытащил из жилетного
кармана серебряный хронометр, прибор размером с небольшую картофелину, и взглянул на
один из многочисленных циферблатов. - Мне не очень знаком этот район, - неуверенно
сказал он. - Я думал поймать для вас кабриолет, но в такой час...
- О, нет, мистер Ките, благодарю вас, я прекрасно доеду подземкой.
Глаза джентльмена удивленно расширились. Ни одна респектабельная женщина не поедет
подземкой без провожатого.
- Но вы так и не назвали мне свою профессию, мистер Ките, - сказала Сибил в надежде
отвлечь его от своего грубого ляпа.
- Кинотропия, - ответил Ките. - Приемы, использованные в сегодняшнем шоу, крайне
интересны. При том, что разрешение экрана более чем скромно, а скорость замены просто
черепашья, удалось достичь воистину замечательных эффектов, надо думать - посредством
алгоритмического сжатия... Боюсь, я утомляю вас техническими вопросами. - Он убрал
хронометр. -Так вы решительно отказываетесь от моих услуг в поисках кэба? Вы хорошо
знаете Лондон, мисс Джонс? Я мог бы сопроводить вас к ближайшей остановке омнибуса -
это такой безрельсовый экипаж...
- Нет, сэр, благодарю вас. Вы были исключительно добры.
- Всегда к вашим услугам, - с плохо скрываемым облегчением сказал мистер Ките и
придержал перед Сибил створку стеклянных дверей. В то же мгновение откуда-то сзади
появился тощий мальчишка; он проскользнул мимо них и выскочил на улицу. На плечах
мальчишки болтался длинный грязный брезентовый плащ, вроде рыбацкого. Странная одежда
для лекции, подумала Сибил, хотя на бедных можно увидеть и не такое. Рукава дождевика
свободно болтались, как будто мальчишка обнимал себя руками - может быть, от холода, да и
шел он как-то странно, согнувшись в три погибели, словно пьяный или больной.
- Эй! Молодой человек!
Мистер Ките извлек монету, и Сибил догадалась, что он хочет послать мальчишку за
кэбом. Мальчишка обернулся - влажный блеск испуганных глаз на бледной маске лица - и
тут же рванул вперед, явно не настроенный выполнять какие бы то ни было поручения. Не
успел он пробежать и нескольких шагов, как из-под грязного дождевика вывалился некий
темный круглый предмет - вывалился, весело запрыгал по мостовой и завершил свой путь в
сточной канаве. Мальчишка настороженно оглянулся на Сибил и мистера Китса.
- Да это же шляпа! - догадалась Сибил. - Цилиндр.
Мальчишка потрусил назад, по-прежнему не спуская с них глаз, подхватил цилиндр,
сунул его за пазуху и растворился во тьме, хотя на этот раз не столь поспешно.
- Ну надо же, - с отвращением проговорил мистер Ките. - Да этот малец - вор! Его
макинтош набит шляпами зрителей!
Сибил не нашлась что ответить.
- Надо думать, мошенник воспользовался суматохой, которую вы учинили. - В голосе
Китса проскальзывало подозрение. - Жаль! В наше время никогда не знаешь, кому доверять.
- Сэр, по-моему, вычислитель уже разводит пары для кинотропа...
Мистер Ките нырнул в двери театра столь поспешно, что даже не попрощался с дамой.
"Вытяжная вентиляция, - писала "Дейли Телеграф", - заметно улучшила воздух в
метрополитене, однако лорд Бэббидж придерживается мнения, что современная подземная
дорога должна работать исключительно на принципах пневматики, без сгорания какого бы то
ни было топлива, подобно тому, как в Париже передается почта".
Сидя в вагоне второго класса и стараясь не дышать слишком глубоко, Сибил думала, что
все это чистый треп, по крайней мере в том, что касается "улучшения", ну а насчет будущего -
там дело другое, радикалы способны сотворить любые чудеса. Только разве не в их газетах
печатались статьи продажных врачей, что, мол, сернистый дым полезен от астмы? Дым... а тут
ведь не только паровые машины дымят, тут еще и зловоние сточных вод, просачивающихся в
туннель, и утечки из резиновых баллонов, питающих эти вот, в стеклянных абажурах и
проволочных сетках, газовые рожки, да чего тут только нет.
Странное это дело, подземка, если думать о ней, сидя в громыхающем поезде, который
несется сквозь тьму под Лондоном, где работяги наткнулись на свинцовые трубы римского
водопровода, на монеты, и мозаики, и подземные ходы, и слоновьи бивни тысячелетней
давности...
А проходка продолжалась - сегодня, как и во все прочие ночи, - потому что, стоя рядом
с Миком на тротуаре Уайтчепела, она слышала пыхтение огромных машин. Экскаваторы
работали беспрестанно, выкапывая новые, все более глубокие линии под лабиринтами
канализационных и газовых труб, под изгнанными с поверхности в глубь земли,
превращенными в улицы речками. Новые линии одеваются сталью, и скоро бездымные поезда
лорда Бэббиджа заскользят по ним беззвучно, как угри, хотя в этом было что-то нечистое.
Резкий толчок потревожил подачу газа, и все лампы вагона вспыхнули разом; лица
пассажиров вынырнули из полумрака: смуглый господин, чем-то похожий на удачливого
трактирщика, круглощекий старый квакерский священник, пьяный денди в пальто нараспашку,
канареечный жилет густо забрызган кларетом...
Женщин, кроме нее, в вагоне не было.
"Прощайте, милостивые господа! - мысленно воскликнула Сибил. - Оставайтесь в
своем Лондоне". Отныне она авантюристка, присягнувшая на верность учителю, она на пути в
Париж, пусть даже первый этап этого пути - будничное, за два пенни, возвращение в
Уайтчепел...
Священник поднял голову, заметил Сибил и брезгливо скривился.
Холод стоял собачий, у Сибил зуб на зуб не попадал; по пути на улицу Флауэр-энд-Дин
она успела сто раз пожалеть, что вышла из дома не в привычной теплой накидке, а в этой
щегольской шали. В лужах газового света свежезаасфальтированная мостовая искрилась злым,
колючим инеем.
Из месяца в месяц булыжник лондонских улиц исчезал под липкой черной массой,
которая раскаленным вонючим потоком извергалась из утроб огромных фургонов; чумазые
рабочие разравнивали ее граблями, затем приезжал паровой каток.
Мимо пронесся смельчак, в
...Закладка в соц.сетях
