Жанр: Научная фантастика
Похищение
...в?
Вайнеры? Какой редактор пропустит это з-за-за-за - "из-за завала затрещало"?
Ясно, что писал большой начальник, редакторам неподвластный. Так и есть:
Толстой Лев Николаевич. Милиционеры охотятся за Хаджи-Муратом. А мавр,
сделавший свое дело, кстати,- из Шиллера. "Заговор Фиеско в Генуе",
юношеская драма периода "Бури и натиска".
Вернемся, однако, к Рервику. Пропускаю заведомо нудное описание стража
в трико и войлочных тапочках, ведущего Андриса по муравьиным ходам в
трехмерном пространстве убежища.
Шли долго, но и оказавшись в своей каюте (камере?), Андрис продолжал
гадать, почему посулила ему Салима все, кроме открытого неба. Негодная
атмосфера? Но он уже дышал ею. Боязнь, что он сориентируется? Напрасная. И
на земном небосклоне Андрис с трудом находил Большую Медведицу, а уж
дубль-ве Кассиопеи или, тем паче, крест Лебедя, были для него лишь объектами
из фантастических романов и кроссвордов. Впрочем, Салима могла этого и не
знать.
Рервик неотрывно смотрел на дверь. И дверь открылась.
Он с трудом узнал Марью. Лицо ее осветилось на секунду, но тут же
потухло. По-старушечьи пряча плечи в грязно-бурую тряпку, она вошла чуть
боком. Остановилась, глядя в пол. Длинные тонкие ноги в резиновых тапочках
выглядели беззащитно и жалко.
- Марья!
Дрожь ледяной ладони. Андрис обнял ее, и она застонала. Бурый платок
сполз с плеча, обнажив синий кровоподтек. Марья беззвучно заплакала.
Бессильно прильнула к Рервику. Он поднял ее на руки и осторожно положил на
койку.
- Ай-яй-яй, гордая землянка. Или землячка? Земляничка?..Андрис бормотал
несусветицу, промокая платком слезы девушки.Держись, малыш.
- Они... они... били. Я их ненавижу... Я их боюсь.
Андрис начинал понимать, какое потрясение испытала Марья, никогда в
своей жизни не знавшая насилия, унижения, страха, не ведавшая стыда от
грубой физической боли.
- Теоретик рыжий. Как же ты изучала свои исторические мерзости. Ну,
ничего. Тише, тише. Расскажи мне все. С той минуты, когда я ушел из
гостиницы...
- Только ты держи меня за руку, ладно? - Марья заговорила сбивчиво, но
понемногу успокоилась.- Они ждали в номере. Я вошла, а свет не зажегся. Я
удивилась, потянулась к выключателю. Тут меня схватили за руки. И началось.
Их было сначала двое. Тот горбун, ты видел его у стадиона...
- Наргес.
- Да, так его называла Екатерина. Они требовали кристалл с записью
рассказа Эвы. Хватали меня своими мерзкими лапами. Тот, второй, тонкогубый,
пальцами костлявыми... Больно, противно, страшно. Кричать я не могла -
сначала от неожиданности, потом мне рот заткнули какой-то пружинистой
грушей. Иногда ее вынимали, спрашивали, где кристалл, и опять били. А потом
из-за ширмы вышла Екатерина. Я уже мало что понимала. Обрадовалась. Она мне:
"Отдай им, деточка, кристалл, и они уйдут". А я: "Нет у меня кристалла.
Скоро весь мир узнает о ваших мерзостях". Она: "Ты отдала его Рервику,
детка? Неужели ты поступила так неосторожно?" И близко ко мне наклонилась. Я
рванулась и головой ей в лицо. Она - в ванную. Кровь. Потом вышла: "Не
трогать ее". И мне: "Не бойся, я не дам тебя в обиду".
Рервик молча гладил Марью по мокрому лицу.
- Потом меня укололи чем-то. Я плохо помню, что было. Мне даже
показалось, я сама вышла из гостиницы. А очнулась уже здесь. Когда - не
знаю. Очень пить хотелось. Я позвала. Вошли двое, уже других. Один -
огромный. Пить дали, немного. И я поняла - сейчас опять. И закричала. О,
Андрис, как мне стыдно. Я боюсь их, боюсь, боюсь, боюсь... Этот, огромный,
сжал мне пальцы, навалился. И опять вошла Екатерина.
- Салима.
- Как ты сказал?
- Салима, дочь Болта.
- Ах, вот как. Она их выгнала. И сказала, что скоро я увижу тебя. Что
от того, как я себя поведу, зависит и моя и твоя судьба. Что она верит в мое
благоразумие. Потом меня покормили. Андрис...
Марья затихла, задремала.
Андрис сидел, боясь пошевелиться. Рука под щекой Марьи затекла. С шумом
распахнулась дверь. На пороге стоял тот же детина, что вел Андриса в пещеру.
Он уже открыл рот, но Рервик прижал палец к губам, осторожно вытянул руку
из-под щеки Марьи и встал.
- Позови Салиму,- сказал он негромко.- Быстро!
Детина пожал плечами и вышел, неслышно прикрыв дверь.
Марья шевельнулась, застонала и снова затихла.
Теперь дверь отворилась осторожно. Мягко ступая сапожками, вошел
Наргес. Предупредив возмущенный возглас Рервика, он вытянул перед собой
ладони, как бы отталкиваясь:
- Я знаю. Ваше желание говорить с Салимой Болт доведено до ее сведения.
В настоящую минуту оно невыполнимо. Придется подождать.
- Сколько?
- Простите?
- Сколько ждать?
- О, недолго. Возможно, день. Или два. Но...
- В вашей богадельне есть врач?
- Разумеется, разумеется.
- Впрочем, нет. Врач не нужен. Ваш врач не нужен. Пришлите все
необходимое, чтобы обработать раны и ушибы. Обезболивающее. И поживее.
- Я сам хотел это предложить. Мы позаботимся о пострадавшей. Уверяю
вас, излишняя жестокость в отношении Марьи Лааксо, допущенная нашими людьми,
вызвала самое суровое осуждение Цесариума. Увы, увы, не всегда приходится
работать с людьми, наделенными желаемыми качествами. На сей раз, даю вам
слово, я лично прослежу, чтобы наша... гостья не испытывала неудобств.
Разумеется, я не могу обеспечить комфорта первоклассного отеля, но приличные
условия и уход на протяжении всего визита в наше - увы! - убежище будут
предоставлены без всякого сомнения, в чем прошу принять...
Рервик шагнул вперед, и за спиной Наргеса выросла фигура с трубкой
парализатора в руке.
- Ну, ну. Удаляюсь, удаляюсь, удаляюсь. Вынужден, впрочем, настаивать
на том, чтобы наша гостья вернулась в отведенное ей помещение, где ей будет
гораздо удобнее, уверяю вас. Теперь, когда вы убедились, что Марье Лааксо
ничего не угрожает, вы и сами можете предаться заслуженному отдыху в
ожидании того знаменательного события, которое не замедлит воспоследовать...
Рервик уже не слушал, а только наблюдал, как два вновь вошедших
служителя уложили Марью на полотняные носилки, причем один из них слегка
коснулся инжектором ее руки, прервав стон и ловко поправив обмякшее тело.
Неслышными войлочными шагами они вышли, за ними скользнул Наргес,
последним - страж с парализатором. Дверь с лязгом захлопнулась.
Всего-то примитивный шантаж, размышлял Рервик, повалившись на койку, но
именно примитивному шантажу трудно противостоять. Марья в. их руках. Но чего
они добиваются? Неужели все это затеяно ради того, чтобы он создал образ
благородного Цесариума и увековечил его славные деяния? Впрочем, может ли
прийти к иному средневековое сознание, так тщательно изучаемое Марьей, его
жертвой. И надо надеяться, последней. Ясно одно - нужно тянуть время. Пока
Велько не начнет поиск. Какие у него нити? Разговор с инспектором службы
порядка. Но тот почти наверняка человек Болта. Встреча с Годом. Что-то это
дает, но мало. Насколько глубоко законспирированы люди Болта? Сколько их?
Что принадлежит Цесариуму и Салиме? Кучка людей и этот бункер? Город и целая
армия? Вся планета? Один спейс-корвет или мощный флот? И где все это
находится?
Рервику представился румяный красавец Цесариум в тоге, на пьедестале, с
поднятой в римском приветствии рукой и улыбкой на полных, мужественно
очерченных губах. Он смотрит вдаль мудрым взором и глубоким баритоном
произносит: Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться.
Вот и явился эпиграф к этой главе. Пусть он, придя с опозданием, здесь
и остается. Не тащить же его в начало.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Душный майский вечер навалился на Рим. Секретарь папской ассоциации
католических литераторов, то и дело промокая лоб и затылок батистовым
платком, терпеливо увещевал поэта.
- Ей-Богу, товарищ Алигьери, зачем вам эти неприятности? - говорил он с
милой улыбкой, но кривя губу.- К чему поливать грязью черных гвельфов,
достойных граждан и истинных патриотов Флоренции? Ведь нет сомнения, что они
беззаветно преданы святейшему отцу, мудрейшему Бонифацию VIII, нашему
славному Бонн.
Не щадя сил борются они за новый порядок. А вы? Вы обвиняетесь в
подкупе, в кознях против святого престола. Флорентийские патриоты не просто
настояли на вашем изгнании - в случае появления в городе вас решено предать
костру! Они, конечно, перенервничали.
Иначе не кричали бы вам нелепые и, быть может, обидные слова.
Что они там кричали? "Данте, убирайся в свой Израиль! А то в следующий
раз придем с арбалетом Калашникова!" Скажите, кому на пользу такое
ожесточение нравов? Что нужно нам всем? Мир, покой и... Ну, догадываетесь?
Твердое и нерушимое единство. Единение! А вы своими стишками хотите
разъединить нас, поколебать папский престол. Разумно ли это? Вы устали от
скитаний. Вы раздражены. Плохо выглядите. Сам папа справлялся о вашем
здоровье.
Мы хотим предложить вам путевку в пансионат. Выбирайте - Лазурный
берег, Сорренто... А если вас не пугает дальняя дорога, рекомендую Таврию,
прославленный дом творчества в Коктебеле. Целебный климат, питание выше
всяких похвал. Хотя, впрочем, в тех местах сейчас обосновались татары,
генуэзцы забросили свои крепости, так что это небезопасно. Нет, нет, лучше
всего - кардинальский санаторий под Римом. Три часа неспешной езды на
двуколке. И мой вам совет - посвятите папе два-три бодрых стихотворения...
Что-нибудь такое. Светлое. Обнадеживающее. Тим-пам, ри-ра-ра...
Ну, не мне вас учить. И лучезарное будущее вам обеспечено.
Арестован Данте был именно там, в санатории под Римом.
Другой великий изгнанник был взят в санатории на станции Черусти.
Третий перед арестом размышлял о Мухаммеде, уничтожавшем поэтов рьяно. Поэты
мешают правителям. Мешали всегда.
Зачем Мухаммед уничтожил поэтов, принцев слова?
Ему не хватало снов и полетов, основа его мирозданья была бы хрупкой
арабской клетью.
Ведь он не торгаш, берет не покупкой мечом и плетью.
Плеть начинает воображать, что она гениальна.
Поэтам, в сущности, нечего выражать, а они сочиняют нахально -
назойливые конкуренты мудрого, веского слова, им лучше бы - в пациенты
сумасшедшего дома мирского.
О поэты, поэты, анархистское семя!
Сжить вас со свету, найду для этого время.
О поэты, поэты, хулиганы, закваска, дрожжи, опасаюсь вас. Поэтому и
думаю о вас с дрожью.
На прекрасном верблюде я плыл по пустыне.
Смотрю - какие-то люди, бивак разбили, чай стынет.
Горячий разговор о чем-то, подъехали ближе - стихи и песни!
От агентов разве дождешься отчета, выгнать дармоедов на пенсию.
Встретил в бурнусе Гете и приказал зарезать.
Не эфирные полеты мне нужны - мудрая трезвость.
Эдакому пострелу позволить выкидывать коленца?
Ни-ни. Утверждаю: к расстрелу Тициана Табидзе и Егише Чаренца.
Жизнь поэта - мгновенье, сердце сжимается в страхе.
Данте умер в Равенне, а Флоренция до сих пор мечтает о его прахе.
Что сделала ты со своим сыном, Флоренция?
Опозорилась на века.
Великого имени фосфоресценция - великая твоя тоска.
Что скажут в двадцать пятом веке о Мандельштаме, милый город Москва?
Скажут: дикари, шаманили, били в тамтамы, и умирали слова.
Убивали поэтов настоящих, настоянных на страданье, а пользующиеся
благосклонным вниманием властей предержащих, вылезшие изо всех щелей
официальные государственные поэты за это лили убийцам елей.
"Нет, не спрятаться мне от великой муры за широкую спину Москвы".
Ведь страшнее танковой немчуры, конно-сабельной татарвы, страшнее, чем
мертвый кислотный дождь, страшнее, чем ртутный потоп,свой родимый убийца -
великий вождь, свой родной мерзавец-холоп.
Друг мой, честно говоря, не помню, кто кому на сей раз пишет.
Причина проста: я позабыл поставить прощальную подпись в конце
предыдущего послания. Ну вот, разобрался в бумажках, выяснил: то письмо
писано Владимиром, стало быть, это пишет Андрей. Пишет, естественно, из
Савельева, ну, скажем,
20 февраля
Дорогой Владимир!
С некоторым опозданием, но от души поздравляю с днем рождения. Пусть
стада твои не знают мора, множится дичь в твоих угодьях, тучнеют нивы, пусть
будет жирным молоко верблюдиц твоих, а рабы твои да не потеряют силы и
уменья. Спешу также поздравить домочадцев твоих и пожелать вам всем
благополучия и процветания.
Хочу дополнить портрет Жана Бокассы маленькой деталью, промелькнувшей в
савельевских газетах: император, помимо прочих увлечений, любил человечину и
хранил в холодильнике отдельные части тел своих подданных. По этому роду
занятий он вступил в достойное "социалистическое соревнование" с другим
прогрессивным императором - угандийским Иди Амином. Поневоле думаешь, каков
будет приговор каннибалу-монарху? Если исключить прилюдное поедание
преступников, как противоречащее некоторым, пусть интуитивно понимаемым,
установлениям цивилизованного общества, как ни зыбки границы последних,
остается все же немалый выбор способов выражения неодобрения, широко
культивируемых с южных гор до северных морей. Ливийский полковник, например,
своих противников вешает, причем процедуру казни транслирует по
национальному телевидению. Пронырливые американские телеребята сами, без
понукания властей, умудряются показать искаженную удушьем физиономию
мультиубийцы за стеклом газовой камеры.
Немало обремененных многовековой культурой наций стыдливо "мочит" своих
террористов и шпионов, убийц и насильников, валютчиков и налетчиков. Все
весьма справедливо en masse и страшно в каждом отдельном случае. Ибо где
грань: вот этого - к высшей мере, а того, учитывая кое-какие
обстоятельства,- помиловать.
Вот и в Витебске (да только ли в нем) группу лиц за тягчайшие - к
высшей. И привели в исполнение. А потом нашли истинных виновников. И тоже,
естественно, в исполнение. Что же делать с теми, кто - назовем это так -
ошибся и совершил ритуальное убийство "неправильно"? Не убивать же. А то
конца не будет.
В замечательное время живем.
Вернемся к Андрису. Мне показалось, что мы отправили его на встречу с
Болтом без должной подготовки. Мало он поварился в прошлом Леха. Я вижу его
в серьезной работе: режиссер изучает натуру, историю, тонкости быта и нравов
эпохи. Пропадает в библиотеках - разрешение работать в спецхране получено не
без труда после настойчивых просьб больших людей с Земли. И к рассказам
Иокла и Эвы, к видеокадрам Года прибавляются сюжеты ЛЕХроники, картины
официальных художников, романы премированных писателей, поэмы и оды, газеты,
газеты, газеты...
"Вопрос о взятии высот по увеличению продуктивности ейловодства
Цесариум учит, что для овладения высотами по доведению продуктивности
вселехианского ейлостада до контрольного уровня надо решить вопрос откорма,
что можно сделать двумя путями, один из которых соответствует
основополагающим идеям, а потому верен, другой же идет с ними вразрез, а
потому порочен, вреден и преступен, в силу чего должен быть отброшен,
осужден и предан забвению как преступный, вредный и порочный.
Сегодня Цесариум посетил строительство ейловодческого комплекса,
ознакомился с положением дел и дал программные указания, служащие
руководством к ускорению работ. Строители немедленно встали на вахту и
поднялись на борьбу за претворение в жизнь указаний Цесариума. Глубоко
осознав, что без опережающего ведения вскрышных работ нельзя добиться
увеличения надоев на одну ейломатку, бурильщики самоотверженно провели
закладку сенажа на хранение в труднейших погодных условиях..."
Андрис отложил газету и открыл глянцевитый журнал. На ярком снимке -
молодой Болт рядом с крепким загорелым мужчиной средних лет. В руках у
мужчины - вилы. "Цесариум беседует с честным тружеником Заболотья, первым
поднявшим факел пожертвования яиц кицы нуждающимся патриотам". Цесариум,
очень занятый делом строительства нового Леха, все-таки выбрал время для
встречи с молодым вилосуем и яйцехватом Кимоном Стахом. Широко улыбаясь,
Цесариум крепко взял его жесткую, привыкшую к вилам ладонь. Охваченный
небывалым волнением, Кимон Стах не мог найти слов. Цесариум, проникнув в
сокровенные думы яйцехвата, сказал: "Сегодня простые труженики стали
свободными и полноправными хозяевами планеты и могут полноправно и свободно
трудиться". Высоко оценивая поступок Кимона, пожертвовавшего недостаточным
инвалидам собранные им яйца, Цесариум подчеркнул, что этот поступок является
замечательным почином, патриотическим начинанием, вытекающим из глубокого
осознания долга каждого честного труженика перед недостаточными инвалидами.
Впоследствии Кимон Стах часто говорил о волнующих событиях того
незабываемого дня, когда Цесариум пригласил его откушать вместе с ним, и о
том, что Цесариум, отдавая все силы мощного ума и могучего организма борьбе
за благо честных тружеников, питался исключительно кашей из толченых зерен
вестуты, полностью пренебрегая икрой, севрюжкой и коньяком.
Почувствовав легкий звон в голове, Рервик стал механически перебирать
газеты. Глаза наткнулись на аршинный заголовок:
ЦЕХ, УДОСТОЕННЫЙ ВЫСШЕЙ НАГРАДЫ
"Замечательное событие произошло вчера в игольном цехе комбината имени
Кунмангура. Тружеников этого славного предприятия ждала встреча с Любимой
Дочерью, которую сам Цесариум послал в игольный цех, чтобы удостоить его
замечательной награды за достигнутые успехи. Услышав о радостной новости,
каждый работник игольного цеха взял на себя обязательство овладеть
передовыми методами заточки игл, повысить культурный и физкультурный уровень
и повести борьбу за выполнение.
Любимая Дочь, ознакомившись на месте с жизнью и трудом тружеников
игольного фронта, дала указание о заточке игл с обоих концов, что позволит
смежному комбинату вдвое повысить производительность швейных операций при
пошиве основной продукции. "Вдвое больше знамен, стягов, флагов, вымпелов,
хоругвей и штандартов смогут сшить ваши товарищи, славные швейники комбината
имени Мутинги!" - сказала Любимая Дочь.
Потом она остановилась у рабочего места знатной дыробойщицы Квалы
Палех. На ее дыробойном аппарате висит гордая надпись: "Дважды образцовый
станок", а чуть ниже - "Станок высокой культуры дыробоя". Любимая Дочь
ласково улыбнулась Квале Палех и сказала: "Я расскажу Цесариуму, какие
замечательные люди трудятся в игольном цехе". Под восторженные клики
тружеников Любимая Дочь вручила Квале Палех замечательную награду - слепок
указующей десницы Цесариума.
- Рука Любимого Руководителя отныне всегда будет указывать нам путь -
единственно правильный путь к счастливым и замечательным свершениям в нашем
замечательном труде на благо.Так сказала скромная труженица, гордая высоким
почетом, оказанным ей и всему игольному цеху Цесариумом и Любимой Дочерью.От
имени своих товарищей по цеху я заверяю Любимого Руководителя и Любимую
Дочь, что наш цех немедленно приступит к двухсторонней заточке нашей
продукции, преодолевая гнусную косность улиток и разнузданное
низкопоклонство сольников. Так заточим же больше игл на радость Цесариуму и
Любимой Дочери!
И все труженики игольного цеха немедленно возобновили замечательный
трудовой процесс".
Ниже шли стихи, написанные Квалой Палех ночью, после знаменательного
дня награждения.
Что игла? Пустяк, и только,
Так считалось до сих пор.
Разве стоит на такое
Обращать вниманье нам?
Но Цесариума мудрость
Помогла нам разглядеть,
Что любая в мире малость
Может пользу принести.
Дочь Любимую послал он
В наш родной игольный цех,
Чтобы путь навстречу солнцу
Лехияыам указать.
И теперь на комбинате
Мы клянемся как один
Двухстороннюю заточку
Обязательно внедрить.
Вот теперь, я думаю, Андрис полностью готов к встрече с Болтом, которой
и посвящена глава седьмая Люди его не пускали в дома, города не пускали В
стены свои, но Метаб не сдавался, свирепый, как прежде.
Вергилий Андрис ждал в той же ширменной. Он был начеку, и все же не
заметил появления Любимого Руководителя. Его не было - и он есть.
Переход от одного состояния к другому был неуловим. Как будто Болт
вечно стоял, опершись рукой о каминную полку. Спокойные темные глаза
улыбались. Короткие волосы по-римски набегали на лоб и виски. Голова чуть
крупнее античных канонов, но прекрасной лепки. Величавые складки белой тоги.
Полные губы разомкнулись.
- Не откажите в любезности, Андрис Рервик. Преодолейте на короткое
время укоренившееся в вашем сердце предубеждение и выслушайте меня если не
доброжелательно, то хотя бы не враждебно. Прошу вас.- Плавным жестом
Цесариум пригласил Рервика сесть, подождал, пока тот опустится на груду
подушек, но сам остался стоять.
Андрис поздно понял невыгоду своего положения. Болт возвышался над ним,
подавляя еще до начала разговора. Подавляя спокойным величием, красотой лица
и позы, звучностью голоса.
Разозлившись на себя, Андрис неуклюже поднялся и резко сказал: - У вас
есть обычный стул?
С двух сторон тут же возникли униформисты, и у низкого столика
появились две белые табуретки. Однако Рервик и Болт продолжали стоять друг
против друга. Наконец Цесариум согнал с лица улыбку и заговорил: - Не буду
извиняться за причиненные вам неудобства, ни за душевные и телесные обиды,
нанесенные моими людьми вашей подруге. Не одобряя методов, я тем не менее
беру на себя всю ответственность за содеянное.
Он помолчал и снова улыбнулся - мягко и грустно.
- Салима говорила с вами. Думаю, мы обойдемся без околичностей. Я не
хочу уходить в небытие монстром. Это нежелание и заставило меня такими -
грязными, по вашему убеждению,мерами вынудить вас выслушать мои аргументы. Я
не был уверен, что, встретившись со мной, вы не попытаетесь меня уничтожить.
Отсюда эти меры. Увы, жестокие. На вашем языке - шантаж. Пусть будет шантаж.
Лишь бы цель была достигнута.
- Цель?
- Освещение истины во всей ее сложности и противоречивости, а не
обряженной в двухцветный балахон: плохое - хорошее.
Андрис молчал.
- Разумеется, вы как художник сами выберете метод достижения цели. О, я
ценю искусство! Жалкие глупцы подняли крик: "Болт разрушил искусство Леха".
Ложь. Я просто загнал эту необузданную стихию в приличествующие рамки.
Два-три благоразумных критика подготовили в газетах почву. Доступно изложили
основные принципы нашего единственно правильного метода народного искусства.
Мы, в свою очередь, усилили убедительность их доводов рядом своевременных
казней. Я вообще вам скажу: поэты, художники - люди в массе своей физически
нестойкие. Чуть пожестче допрос, и они вполне готовы служить. Ну, а в
сложении слов - истинные мастера. Искусство во все времена было продажным в
достаточной степени, чтобы находить весьма изощренные инструменты для
выражения любых идей, угодных и нужных заказчику. В вашей воле использовать
какой-либо аргумент из тех, которые я намерен изложить, или изобрести свой.
Лично я фундаментом успеха нашего предприятия полагаю тот факт, что Марья
Лааксо останется под нашим покровительством, пока вы не решите вашу
творческую задачу или мы с вами не найдем более надежную гарантию
взаимопонимания.
Андрис продолжал молчать. Повинуясь очередному невидимому сигналу или
заранее условленной программе, служители внесли подносы и уставили стол
сосудами и сосудиками изысканных форм и расцветок с фруктами, орехами,
паштетами, крохотными финтифлюшками из черт знает чего, но жутко аппетитного
и дразнящего. В центре встал высокий кувшин с густым темно-красным напитком.
- Здесь все лехиянское. Нелегко доставлять эти милые сердцу дары родины
в глушь изгнания, но радость, даваемая ими, столь велика...
Цесариум налил вино в подобие пиал. Пригубил, кивнул, сел на табуретку.
- Мне кажется, вы не восприняли с открытым сердцем моего замечания о
продажности искусства. Это вовсе не хула. Фиксация действительного порядка
вещей. Мир безграничен. Человек смертен. Искусство продажно. Сначала оно
служило - то есть продавало себя - религии. Потом - деньгам. Потом - власти.
Иконы - вершина живописи. Храмы - архитектуры. Мессы, хоралы. Оды,
панегирики. Все на продажу - за почетную должность, богатство, славу. Теперь
я покупаю вас. Андрис Рервик создаст шедевр, который смоет позорную грязь с
имени скромного слуги своего народа, бывшего Цесариума Леха, Жоземунта
Болта. В качестве платы предлагаю свободу вам - немедленно по заключении
сделки, свободу Марье Лааксо - в оговоренный впоследствии срок. Ну, и
соблаговолите выслушать аргументы, могущие помочь в исполнении этой
нелегкой, но славной миссии. К изложению последних я и приступаю.
Болт с легким стуком поставил пиалу. Затем поднялся и торжественно
произнес:
- Аргумент первый. Путь Леха - свой путь. Земля не может быть эталоном
для своих исторических колоний. Следовать примеру землян - погрязнуть в
благополучии и животном довольстве, превратиться в анемичную, бездуховную
нацию, лишенную самосознания. Земля - музей. Она бессильна и чванлива.
Подобно позднему Риму, она пьет соки своих провинций, питается их идеями, их
энергией. Преодоление физических, материальных трудностей, телесных
страданий - залог жизнеспособности, стимул творческого развития,
продуктивности. Состояние комфорта - конец поиска, конец
...Закладка в соц.сетях
