Жанр: Научная фантастика
Похищение
... дайте мне, дайте... дайте...
Когда мне дали сына, он еще пищал. На губах - серая пена.
А все тело... Как его взять на руки... Меня, наверно, выпустили, потому
что опомнилась я на улице у дверей нашего дома. Хари, говорила я, сынок, это
я, мама, мама, ма-ма... Как вы думаете, он слышал? Он еще слышал? Мне
казалось, слышал. Я так долго говорила.
Осгар вернулся сразу после похорон Цесариума. Потом еще годдва
возвращались те, кого я называла. Они приходили ко мне.
Некоторые плакали. Некоторые плевали мне в глаза. У Гилды за это время
умерла дочь. "Хорошо бы она пришла и убила меня", думала я. Но Гилда
проплакала со мной целый день и звала к себе - жить. Ведь с Осгаром мы не
могли видеть друг друга. Мы и сейчас не встречаемся. Я слышала, он пробовал
писать. Напечатал что-то под названием "Очищение". Или "Оправдание"? Нет -
"Отчаяние".
У него семья. Он молодец, Осгар. А Гондла, Хаген и Кениг не вернулись
вовсе. Так что я убила не только Хари. Сейчас я живу хорошо. Здесь на
съемках такие славные люди. Жаль, что они уедут.
Я не из-за работы, мне хватает - то вывеску подновить, то витрину
украсить. Просто вы какие-то другие. Мне не так душно. Иногда - страшно
сказать - забываю о том, что было. Со мной, с нами. Ну, мне пора. Через час
съемка - смерть Генриха. Грим очень сложный...
Наутро, как было условлено, Андрис отправился за Марьей. В "Земле", где
она остановилась, постояльцев и гостей окружала "романтическая, полная
архаических неудобств и роскоши обстановка прародины позапрошлого века" -
цитата из рекламной брошюрки, которую Рервик листал в вестибюле, ожидая
Марью. Она все не шла.
Портье заглянул в книгу и сказал, что дама по имени Марья Лааксо
занимает номер одна тысяча четыреста седьмой и, судя по пустому гнезду для
ключа, никуда не уходила. Мальчишка в красном кепи с галуном вознес Рервика
на четырнадцатый этаж. Малиновый ковер. Темные, с тусклым блеском,
прямоугольники дверей. 1407.
Андрис позвонил. Нет ответа. "Звонок не работает?" - подумал он,
вспомнив подчеркнутый ретростиль отеля. Постучал. Тихо.
- М-ааа-у!
Андрис резко обернулся. Рука скользнула по гладкому дереву, наткнулась
на бронзовую ручку. Ручка повернулась. Шикнув на кошку, Рервик вошел в
номер.
Белый одноногий стол пуст. Кресло лежит на боку. Откинутый угол ковра
горит желтой изнанкой. На полу у дивана - перевернутая поникшая сумка,
две-три туники, красные мягкие туфли. Андрис открыл дверь в ванную. Под
зеркалом - чистая полка. Марья не пользовалась косметикой. Красноватые
брызги - крови? - на раковине. Скомканное, в крови же, полотенце свисает с
вешалки. На зеленом полу раскрытая пудреница. Андрис торопливо поднял
коробочку. В крышку вместо зеркала вставлено стереофото.
Остаюсь в ожидании ответного послания.
Твой Андрей
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
1-е февраля, Москва
Ara!
Так ее похитили, это рыжее длинноногое чудо. Наконец-то будут поиски,
погони, возможно, стрельба. Андрис начал с того, что отправился... Впрочем,
об этом позже.
По-видимому, уже накипело. Из мозаичного общения с лехиянами - Годом,
Иоклом, Эвой - высвечиваются искалеченные судьбы, события настолько
трагичные, что гнев Андриса выходит за пределы его устремлений как
художника, будит в нем атавистические свойства натуры - "Отмщенье, государь,
отмщенье!" (не помню, откуда цитата) . Только бы он, Болт, был жив. Уж
Рервик до него доберется...
Откуда такие мысли? Неужто все так просто: преступник бежит, герой
настигает мерзавца и отдает его на суд многострадального народа, который и
выносит справедливый и суровый приговор. История знает и триумфальные
возвращения тиранов. Наполеон Наполеоном, но вот какой курьез произошел
сравнительно недавно.
Жан-Бедель Бокасса, экс-император Центральноафриканской империи (бывшей
Убанги-Шари), называвший себя первым социалистическим императором, жил себе
в полузаключении в замке Ардикур, что во Франции, используя досужее время
для сладких воспоминаний. Чаще всего посещали императора видения коронации,
имевшей место в стольном городе Банги в 1976 году.
Все, ну все было, как в декабре 1804 года в соборе Нотр-Дам.
Несколько малосущественных расхождений: "мерседес" вместо кареты,
местный епископ вместо папы Пия VII, чуть меньше генералов (ведь вся армия
не доходила до пятисот штыков и сабель) . Но в основных моментах церемониал
повторялся. Десять фрейлин несли шлейф Августины, облаченной в платье -
точную копию наряда Жозефины. Бокасса сам надел корону себе на голову, а
вторую, поменьше, возложил на коленопреклоненную императрицу. И всеобщее,
естественно, ликование. Пушечные салюты, рокот тамтама, фейерверки,
колокола.
Как же случилось, что так скоро - и двух лет не прошло - ликование
сменилось глухой враждебностью низов, а пуще всего - молодежи. С кем вообще
не стало сладу, так это со школьниками.
Толпа этих сопляков забросала камнями императорский автомобиль.
Пришлось приструнить. Сообщения печати, вездесущей наглой печати Европы и
Америки, что из схваченных двухсот двадцати восьми детей большая часть
погибла от побоев или была расстреляна, - гнусная клевета. Расстреляны не
более сотни хулиганов, причем сам Бокасса только однажды присутствовал на
допросе и лично пристрелил лишь двух парней с наиболее злобными рожами. Тем
не менее обстановка стала неблагоприятной для дальнейшего пребывания в
империи. Пришлось переехать во Францию.
Временные неудачи не поколебали веры монарха в любовь своего народа,
обманутого завистливыми и лицемерными интеллигентами, этими образованцами,
по остроумному выражению не помню уж кого. Высокое уважение, проявленное к
Бокассе истинными французскими демократами, еще более укрепило в нем
сознание несправедливости изгнания и надежду на благополучное возвращение.
Он не будет мстить обманутому народу, нет. Покарает лишь зачинщиков,
которые, захватив власть в стране, пытаются вытравить из сердец простых
земледельцев память о возлюбленном повелителе.
С этими мыслями Жан-Бедель, раздобыв фальшивый паспорт, сел в самолет и
прилетел в Банги. Путь от аэродрома до дворца - когда-то императорского,
ныне президентского - ах, как напрашивается аналогия с триумфальным
переходом бухта Жуан - Париж, восторгом солдат и крестьян, целованием рук,
слезами умиления.
Оставалось только постучать табакеркой в ворота дворцовой ограды...
Увы. Я думаю, этот путь император преодолел на такси.
Нажал на кнопку звонка и был допущен к президенту. А после часовой
беседы с глазу на глаз Жан-Бедель Бокасса был под стражей отправлен в
тюрьму, где в настоящее время ожидает суда.
Будем считать 1:1. Наполеон прорвался, Бокасса не смог. Но старался.
Посмотрим, как изменит этот счет Цесариум Леха. Теперь мы склонны полагать
его живым и, как пишут в газетах, вынашивающим планы. Какие?
Дожить в довольстве и покое до конца дней своих, не помышляя о
возвращении...
Оправдаться в глазах вселенской общественности, пописывая мемуары и
иными средствами объясняя преимущества избранных им методов правления...
Набрать банду из старых соратников и всякого рода промеж планет
шатающегося сброда, захватить власть на Лехе или другой периферийной планете
и продолжать старое, завещав престол обожаемой дочери...
Где и в каком качестве он в настоящее время проживает?
По соседству с Лехом, на Малой Итайке, частным лицом, приторговывая
наркотиками?.. Пиратствует потихоньку на внешних линиях, перехватывает
грузовые беспилотные ракеты, о чем частенько сообщается в печати?.. Живет,
глубоко законспирировавшись, на Земле-матушке, где занимает солидный пост
научного сотрудника Музея свободы, равенства и братства?..
Все сие, мыслю, вскорости прояснится, купно с судьбою похищенной Марьи
Лааксо и дочери тирана Салимы, принявшей имя Екатерины Платиня, поискам
которых посвящается глава шестая Прежде всего Андрис отправился в управление
службы порядка.
Пожилой инспектор с четырехугольным лицом замахал руками:
- Никаких оснований для беспокойства, уверяю вас. Разумеется, мы
немедленно направим патруль для регистрации и обследования места события. Вы
говорите, пятна крови? Без сомнения, какая-нибудь пустяковая травма. Если б
вы знали, что за взбалмошный народ эти туристы. Она может объявиться в своем
номере с минуты на минуту и устроить разнос администрации отеля, а заодно и
нам, за нарушение неприкосновенности жилища. Или вовсе уехать, бросив вещи.
"Земля" вообще славится экстравагантностью постояльцев. На прошлой неделе
одну юную особу, дочь очень почтенных родителей, отец занимает немалый пост
на Малой Итайке, так вот эту особу умыкнул на птерике наш местный шалопай из
бюро обслуживания туристов. Прямо из номера через окно, представляете? Пока
родители спали в соседней комнате...- Инспектор перехватил взгляд Рервика и
быстро закончил: - О результатах принятых мер вы будете извещены в
кратчайший срок.
- Благодарю. У меня еще одна просьба. Помогите мне установить, где
живет Екатерина Платиня.
Инспектор сузил глаза, по-черепашьи нырнул в бумаги тяжелой головой.
- Эта... Платиня - жительница Леха?
- Да,- твердо сказал Рервик, не понимая, откуда эта уверенность.
- В таком случае, не знаю, смогу ли вам помочь. Обязательная
регистрация распространяется у нас только на приезжих,- инспектор поднял
голову от бумаг,- это делается исключительно для безопасности гостей Леха.
Мы также настоятельно не рекомендуем им совершать самостоятельные поездки в
отдаленные от туристических центров районы. После потрясений, имевших здесь
место, не везде еще спокойно. Так, вчерашнее ваше путешествие на болота без
надлежащей... надлежащей организации было неосторожным, весьма...
- Возможно, Платиня все же есть в ваших картотеках, или как там это
называется?
- Извините, я отвлекся. Сию минуту. Если интересующая вас персона
пожелала сообщить свой адрес в информаторий, мы узнаем об этом сей же час.-
Инспектор повернулся к боковому столику и потыкал в допотопную клавиатуру.
Довольно быстро он получил ответ: "Нет сведений".- Вот видите! - радостно
сообщил он.- Еще три года назад, при всех изъянах тогдашней власти, вы не
получили бы столь обескураживающего отказа. "Нет сведений!" Позор! В
управлении службы порядка Леха нет сведений о его коренном обитателе.
Немыслимо! Но факт. Оборотная сторона долгожданной свободы. Наш уважаемый
гость не может найти... Как вы назвали эту женщину?
- Салима Болт!
Надо отдать должное инспектору. Он очень спокойно сказал:
- Разве? А я наводил справки о некоей, как мне показалось, Екатерине...
- Я думаю, это одно лицо.
- То, что вы говорите, очень важно. По нашим сведениям дочь Цесариума
покинула Лех.
- А по моим сведениям она здесь.
- Доказательства?
- Вчера я ее видел собственными глазами, а не позднее сегодняшнего утра
она оставила в номере Марьи Лааксо вот это.
Инспектор внимательно осмотрел пудреницу.
- И что же, Салима Болт не скрываясь ходит по городу? Ведь ее каждый
лехиянин знает в лицо.
- Я узнал ее только по этому изображению.
- Да, фото необычное. Мы привыкли к другим.
- Каким же?
- Были, знаете ли, каноны. Костюм, парик, взгляд, поворот головы. Некая
обобщенность. Идеал.
- Может быть, поэтому ее и не узнавали? Тем более, я не исключаю грима.
- Вы не могли ошибиться? Уловить сходство с фотографией, э-э...
десятилетней, если не больше, давности...
- Я - кинорежиссер.
- И все-таки. Может быть, простое сходство. Вы не оставите у меня эту
вещицу?
- Нет.- Андрис убрал пудреницу в карман.- Возможно, вы правы. Просто
сходство. Так я буду ждать известий?
- Да, да.
Инспектор грузно поклонился, и Андрис вышел.
И тут же столкнулся с Годом.
- Авсей, где Велько?
- Завтракает в "Сигнале".
- Есть важное дело. Вы не присоединитесь к нам?
- Буду через четверть часа. Что случилось?
- Пропала Марья. И еще...
- Еще?
- Поторопитесь. Вам это интересно.
Андрис ускорил шаг. Трезубец над тавернoй вынырнул из-за куста
мохнянки. Перед Рервиком возник худой морщинистый человек, похожий на
стручок. Где-то Андрис уже видел его. Улыбаясь узким лицом, он протягивал
крупную ладонь.
- Андрис Рервик, если не ошибаюсь?
- Рервик,- механически подтвердил Андрис, подавая руку.
- Очень рад. Мы почти познакомились вчера. Собственно, я вышел вам
навстречу по просьбе Екатерины.
- Екатерины?
- Ведь вы ее ищете?
- Я ищу Марью Лааксо.
- Екатерина вам поможет.
Стручок не отнимал руки. Она была влажной.
- Я провожу вас.
- Конечно. Я только зайду на секунду в "Сигнал Им".
- Предупредить Вуйчича? - Ладонь сжалась, Рервик почувствовал укол.
Стручок молча улыбался, приближая лицо. Рервик покачнулся.
Как хорошо, однако, что этот милый горбун взял его под руку.
Вы говорите, до этих зарослей? Точь-в-точь страусовые перья.
Я пою? Вы правы, это неуместно. Сколь удивительно их сходство с
подсвеченным земным солнцем облаком. Они так и называются - перистые. Ах,
господин стручок, не сердитесь, но вы напоминаете мне персонаж старинной
итальянской сказки. Там, знаете, кроме горохового стручка действуют и другие
симпатичные создания, все по плодоовощному ведомству. Мы пришли? Нет?
Полетим на птерике? Вчера мы летели, летели, а внизу болота, болота, боло...
Рервик пришел в себя в стандартной каюте спейс-корвета. Он лежал в
гамаке. Некоторое время, скосив глаза, рассматривал обстановку. Откидная
доска-стол. Привинченная к полу табуретка.
Санблок в углу. Обычная офицерская каюта корабля среднего класса.
Андрису случалось проводить в таких недели, когда, в поисках драматических
сюжетов, летал он между окраинными колониями, где списанные боевые единицы
эс-флота, еще способные покрывать небольшие расстояния, использовались как
грузовые и пассажирские корабли.
Стоило Рервику выкарабкаться из гамака, как на пороге возник человек в
униформе, знакомой Андрису по фильмам XX века, а большей частью по
костюмерным разных студий. Темный глухой пиджак с блестящими пуговицами и
плетеными золотыми шнурами на плечах. Человек опустил на стол поднос,
прикрытый салфеткой, и вышел, не сказав ни слова. Рервик присел на
табуретку, откинул скользкую пленку. Металлический судок под крышкой.
Крышку - долой. Ковырнул ложкой клеклый сизый комок артикаши в
зеленоватых подтеках комбижира. Отодвинул судок. Два глотка из кружки с
теплой бледно-желтой водичкой. Во рту сделалось сладко и противно.
М-да, подумал Андрис, что сказал бы об этой трапезе мой добрый друг
Евгений Дамианидис - мудрец и тонкий ценитель гастрономических утех. Как
славно они с Велько сиживали за дощатым столом в сакле Дамианидиса в
Цихисджвари! "Учитесь, друзья мои,- вещал Евгений,- учитесь извлекать
радость из простых, незамысловатых действий. Вот я беру лаваш, теплый,- он
поднимал указательный палец,- и заворачиваю в него хороший кусок
имеретинского сыра и маленький пучок тархуна. Я держу все это в правой руке,
а в левую беру стакан вина из кувшина дяди Самсония. Но прежде чем поднести
к губам сосуд с этим нежным, как бархат, напитком, необходимо сделать три
важных дела: поднять стакан и взглянуть сквозь него на солнце, посмотреть
вокруг и увидеть глаза друзей и, наконец, убедиться, что у тебя под рукой
есть сочный спелый помидор, который вслед за вином и сыром отправится в
желудок, чтобы сделать тебя совершенно счастливым".
Рервик очнулся от сладких воспоминаний.
- Эй! - крикнул он зычно.
Тотчас появился стюард, молча взял поднос, молча повернулся - уходить.
- Эй!
Стюард остановился.
- Мне нужен стручок.
Стюард смотрел на Рервика пустыми глазами.
- Передайте ему: отвращение к гороху не помешает мне съесть его вместо
этой дряни. Идите.
Дверь щелкнула, и Рервик остался один.
Но не надолго. Улыбаясь, вошел стручок.
- Прежде всего - глубочайшие извинения. За способ доставки на корабль.
За скудость пищи. За дурные, недостойные гостя условия.
Горбун низко поклонился.
- Вам больше идет розовый фрак,- сказал Андрис.
- О! - искренне удивился стручок.- Какая осведомленность! Позвольте
представиться: заведующий канцелярией куратория личных сношений Цесариума -
Наргес, к вашим услугам.
Еще один поклон до пола.
- Где Марья?
- Я уже имел удовольствие сообщить, что вас ожидает встреча с
Екатериной, и о Марье Лааксо вы, без сомнения, получите исчерпывающие
сведения именно от Екатерины...
- Салимы? Давайте ее сюда.
- О! Степень вашей осведомленности воистину поразительна. Уверяю вас,
по прибытии на место вы будете удовлетворены. Но...
- Но?
- Проявите благоразумие. Такт. Я не хочу сказать, что благополучие
Марьи Лааксо, женщины вам, безусловно, дорогой, в большой степени зависит от
вашей сдержанности и осмотрительности, но смею надеяться, что эти достойные
похвал качества от природы присущи величайшему кинохудожнику современности.
- Величайший художник предупреждает, что он плевать хотел на ваши
советы. А если с Марьей что-нибудь... Передайте мадам Екатерине, что я
подавлю в себе от природы присущие мне сдержанность и осмотрительность, а
также с немалым трудом воспитанное почтительное отношение к женщине и
уничтожу ее вместе с папашей и всеми бледными варгесами и розовыми
наргесами.
- Ай-яй, я, пожалуй, оставлю вас на время. Вы должны отдохнуть, вас
ожидает ответственная миссия. Однако - молчу, молчу, молчу. Пусть это будет
приятным сюрпризом, роскошным подарком, достойным, впрочем, столь
выдающегося человека. Я не побеспокою вас до конца полета.
- Пусть меня побеспокоит стюард. Если мне не дадут человеческой еды,
ответственная миссия окажется под угрозой.
Наргес, пятясь, вышел, а Рервик вновь залез в гамак и погрузился в
мрачные размышления. К действительности его вернул визг тормозов. Корабль
задрожал, качнулся и замер [Конечно, это против правил. По логике
научно-фантастического мира Рервик должен был старательно прикидывать, как
далеко от Леха умчал его Наргес, и выбрать из соседних планет две-три
наиболее подходящих. Скажем, ту же Малую Итайку и Голубую Сколопендру.
Скорее, думал бы Андрис, эти мерзавцы свили гнездо на Сколопендре - место
глухое, редконаселенное. И тут для приобщения читателя, приваживания и
привязывания к построенной модели - вскользь сообщить о кое-каких
подробностях тамошней жизни. Скажем, дома у них этакие, из затвердевшей
пены, жители передвигаются на одноколесных велосипедах с фотонной тягой, а
важные всепланетные дела решают бросанием кубика, осуществляемым специально
для этих целей избранным сколопендрянином. Невредно мазком-другим дать
представление о конструкции и скоростных возможностях спейс-корвета,
умыкающего Андриса. Гиперпространственный двигатель... Прокол римановой
складки. Дюзы, клюзы. Отдать концы. Рубить бом-брам-стеньгу. И никаких
тормозов, тем более скрипящих. Боже сохрани. Так что визг тормозов следует
считать неуместным, а потому отмененным]. Рервик стал вслушиваться. Топот
тяжелых ботинок. Отрывистые голоса - по-видимому, команды. Вскрик - не
женский ли? Андрис подошел к двери и замахнулся кулаком - стучать, но в эту
минуту дверь отворилась.
Вошли двое - стюард и другой, в той же форме, но огромного роста, на
голову выше и вдвое толще Андриса, который и сам был мужчиной крупным.
Стюард молча подал Рервику широкую ленту и показал на глаза. "Средневековые
штучки",- пробормотал Андрис, завязывая узел на затылке. Амбал убедился, что
повязка прилегает плотно. Потом взял Андриса за локоть и повел. Пахнуло
сыростью.
Двадцать ступенек вниз по трапу. Ветер, редкие капли дождя. Под ногами
мягко. Каблуки вдавливаются в землю. Рервик проволочил ногу - похоже, трава.
Шли не более получаса. Наконец каблуки застучали по камню, пропали капли,
исчез ветер. Несколько поворотов, лязг запоров. Негромкие реплики встречных.
Лифт, спуск, снова коридоры. Нежное движение воздуха, сладковатый запах
духов, нет, не духов, пожалуй. Смолы? Ноги ступали по чему-то упругому.
Остановка. С пленника сняли повязку.
Андрис был в помещении, отрезанном от мира разного рода портьерами,
ширмами, экранами. Складки материи уходили далеко вверх, сходясь в глубокой
полутьме. Под ногами толстый пурпурный ковер. Там-сям, без видимого порядка,
низкие белые столики, подушки. С каждой стороны камина, большого, тяжелого,-
светец с курящимися пахучими палочками. Конвоиры исчезли. Рервик был один.
На ближайшем столике он обнаружил поднос, подгреб пару подушек, сел и
приступил к делу. Отвар из очень толково смешанных овощей и трав, орехи
вестуты в соленом тесте, печеные бананы с медом. Не успел Рервик сытым
жестом отодвинуть стакан кисловатого сока, оставившего нежное послевкусие на
языке, как явился юноша в белом мундире и убрал поднос, пятясь и кланяясь.
Рервик поднялся. Из-за ширмы показалась высокая женская фигура. Одновременно
стал ярче свет люстры.
- Рада видеть Андриса Рервика у себя. Там, на Лехе, нам не удалось
познакомиться. Это не моя вина, а скорее беда - ведь именно для знакомства с
вами я прилетала на родину. Стыдно признаться, но цель знакомства виделась
мне не совсем бескорыстной.
Да и может ли сам Рервик надеяться на бескорыстное отношение?
Его слава, увы, делает такую надежду призрачной...
Грубая лесть в сочетании с пленительными манерами обескуражили Рервика.
Он сделал попытку прервать Салиму, но она царственным жестом предложила ему
сесть рядом и продолжала:
- По роду занятий мне часто приходится бывать на Лехе, и каждый раз
сложные, противоречивые чувства наполняют мое сердце. Родина. Для изгнанника
это слово значит не в пример больше, чем для полноправного гражданина. Много
чужого, враждебного народилось там за эти годы. Странное, оскорбительное
шутовство охватило всех и вся. Карнавал без конца и без края. Признак
духовного здоровья народа, скажете вы. Полнокровный смех, жизнерадостные
развлечения. Отброшен страх перед властью. Да, да, это так. Но вместе со
страхом пропали и внутренняя собранность, напряженность, энергия... Вместе с
ограниченностью и жаждой повиноваться ушли жертвенность, самоотверженность,
целеустремленность. Оборвалась трагическая струна, натянутая некогда в
сердце всякого лехиянина. А величие и трагедия идут рука об руку. Возьмите
историю...
- Не хочу,- решительно сказал Андрис.
- Чего вы не хотите?
- Послушайте, я желаю знать, зачем меня погрузили в корвет и притащили
в эту пещеру Монте-Кристо. Кстати, вас все равно найдут в этой берлоге.
- Как вы прямолинейны, Рервик! Вы не дали мне докончить. Я хочу лишь
убедить час, что не так все прозрачно в прошлом моей родины, как вам
представляется. Отец - не монстр, не был им никогда. Его сердце кровоточит.
Он, как и я и как - я уверена - вы, хочет одного - справедливой оценки всего
содеянного им и при нем. А поскольку вы - лучший режиссер нашего времени -
собираетесь включить историю Леха в контекст огромного полотна, посвященного
уродливым проявлениям власти, мы хотим, чтобы вы знали правду. Ведь
справедливость требует, чтобы были выслушаны обе стороны, не так ли?
- Я бы выслушал сообщение о том, где находится Марья Лааксо.
- Очень близко от нас. Мы рассчитываем на ее содействие.
- Что, что?
- Эта в высшей степени благоразумная женщина поможет вам без
предвзятости рассказать правду об отце.
- Когда я ее увижу?
- Как только я уйду.
- Так уходите!
Такого Салима, видимо, не ожидала. Она резко поднялась и тут же снова
села, но не рядом с Рервиком, а поодаль. Помолчав, она сказала:
- Вам здесь будет удобно, надеюсь. Сейчас вас проводят в вашу комнату.
Если будет нужда в чем-либо - кроме свежего воздуха и неба над головой,-
обращайтесь к Наргесу.
Теперь она встала вполне величественно и, чуть приподняв длинные юбки,
направилась к ширмам.
Вспомнил! Вернее, нашел. "Отмщенье, Государь, отмщенье! Паду к ногам
твоим: будь справедлив и накажи убийцу, чтоб казнь его в позднейшие века
твой правый суд потомству возвестила, чтоб видели злодеи в ней пример". Эти
строки француза Ротру Лермонтов взял эпиграфом к своему "На смерть Поэта",
но в современных изданиях они не часто приводятся. Кто только не вспоминал!
Три писателя, главный режиссер детского театра, литературный критик,
маститый переводчик, не говоря уж о коллега по институту.
Предполагали Шекспира и А. К. Толстого, Пушкина и Ростана.
Называли даже "Тристана и Изольду"... Сколь неуверенно себя чувствуешь
в плотной и душноватой атмосфере цитат, давно бесхозных, потерянно
толкущихся в тесном культурном пространстве.
"Мавр сделал свое дело..." Или: "Товарищи! Мы выступаем завтра из
Кракова". Сквозь лязг шашек и гусениц, через приметы партизанского быта,
между землянками, "языками" и танками, идущими ромбом, ощупывая нить
пятистопного ямба, ты идешь на этот голос: "...из Кракова?" Неужто майор
Вихрь какой-нибудь? Нет, братцы, нет. "Я, Мнишек, у тебя остановлюсь в
Самборе на три дня".
Приехали. "Борис Годунов". После подобного урока начинаешь с
осторожностью относиться к такому тексту: "Милиционеры вбежали в кусты, но
из-за завала затрещало один за другим несколько выстрелов". Шейнин? Овало
...Закладка в соц.сетях
