Жанр: Научная фантастика
Книга русских инородных сказок
... назад ехал он в поезде к себе
домой и что долгую дорогу скрашивало быстрое знакомство с хорошенькой проводницей, которая
обслужила путешественника по полной программе. Так что домой приехав, он ее не забыл, а женился
и даже родил с ней вместе ребеночка. Но страдающая дромо- и нимфоманией мамаша спокойной
семейной жизнью довольствоваться не захотела. Как, по справедливому библейскому замечанию,
собаку тянет на свою блевотину, так и жену усатого подставного героя тянуло на многогрешную
полку служебного купе скорого поезда. И вот она уже и сына с мужем бросила, и домой заходила,
только чтобы переодеться, а все дни и ночи проводила в своем купе. А ее сослуживицы, эти бляди,
вместо того чтобы сказать подруге образумься, мол, вернись к материнским и супружеским
обязанностям, они покрывали ее грешки и прятали от мужа. "Что же мне делать? - вопрошал
бедный муж. - Ведь ребенку нужна мать, подскажите, дорогие слушатели". И слушатели, а
особенно сентиментальные и доверчивые слушательницы, кивали и возмущались и давали
разнообразные, хотя и совершенно бессмысленные советы.
А Арик, глядя на самозванца, сначала потерял дар речи, а потом обрел и завопил, уставившись
засиявшими от злости глазами на жену: "Марин, это он!" "Кто?" - удивилась Марина. "Дед Мороз,
который спер мой сотовый".
Марина нехорошо посмотрела на мужа. С жалостью и тревогой. "Кризис среднего возраста, -
подумала она, - оказывается, бывает и таким. Уж лучше бы бегал за молоденькими девушками". А
сама сказала: "Зайчик, ты бы успокоился". При слове "зайчик" Арик сразу же вспомнил утренник в
Верином садике, где девочки были Снежинками, а мальчики Зайчиками. Вспомнил, как ему самому в
свое время от старшего брата перешли по наследству замусоленные, сшитые из натянутого на картон
куска простыни уши и свалявшийся, вырезанный из старой цигейковой шапки хвост. Арик понял, что
Новый год навсегда перестал быть для него праздником, что теперь - это черный день его
календаря. Не найдя у жены понимания, Арик решил действовать самостоятельно. Он дождался
конца ток-шоу, увидел в титрах телефон редакции программы и позвонил.
Никто из поклонников и поклонниц родственного ток-шоу и представить себе не мог бы, в каких
условиях оно делается. Маленькая комната, заставленная дешевыми, расшатанными столами с
исцарапанными поверхностями. Огромный бумажный мешок с издевательской наклейкой "Слезные
письма" на боку. Продавленный диван, на котором перед съемками нетерпеливо ерзают
интервьюируемые настоящие герои и уныло дремлют нанятые за пятьсот рублей подставы. Гудящий
от чрезмерной натуги компьютер - собственно мое рабочее место. В свободное от придумывания
имен героям время я сочиняю реплики для ведущего программы Андрея Григорьевича Капралова.
Вот он выходит к гостям студии в своем шикарном костюме 65 размера и в ботинках 49. Мало кто
знает, что под пиджаком, на попе, у него висит рация, от которой телесного цвета проводок тянется
прямо в капраловское ухо. Это и называется работать с ухом. Суфлер - Божий одуванчик - Семен
Семенович вполголоса читает в передатчик, а Андрей Григорьевич слышит все это в своем ухе и тут
же звучно и с выражением повторяет на всю страну: "Знаете ли вы, что причина мужских измен в
женском милосердии, в желании наших добрых женщин делиться самым ценным, что у них есть. У
нас в студии редкая, абсолютно нежадная женщина - Тамара Сергеевна Лаврентьева из Барнаула".
Любопытным открою, что пресловутая Тамара Сергеевна готова была подложить своего мужа под
каждую желающую. В общем, эту ахинею писала я, за небольшие, но стабильные деньги.
В тот день я как раз придумывала подводки к недавно образовавшимся героям. И тут зазвонил
телефон. Он звонил долго, настойчиво, перекрывая редакторский бубнеж, но подходить к нему никто
не хотел. И я взяла трубку, хотя это и не входило в мои прямые обязанности - я принадлежала к
элитарной части сотрудников, - как и вообще в своей жизни с живым материалом не работала,
только с текстами. Взяла трубку и нарвалась на Арика. Иногда это происходит - встреча героя с
автором, когда оба, неожиданно узнав друг друга, впадают в восторженный, а иногда и трагический
ступор. В этот раз все произошло иначе. Арик, ослепленный, во-первых, собственной злобой, а вовторых,
предполагаемой близостью к жертве, естественно меня не узнал. Я его, конечно, узнала и в
ступор, безусловно, впала, но не от восторга, а от замешательства. Это неправильно, когда герои
застают автора на рабочем месте и отрывают пусть от абсолютно бессмысленной, но все же неплохо
оплачиваемой работы. И уж совсем нехорошо, когда герои требуют от автора нарушения
корпоративной этики. Арик потребовал, чтобы я назвала ему фамилию и адрес того самого, с
приклеенными усишками, псевдомужа псевдобляди. Я прекрасно поняла, о ком идет речь, но ничем
помочь не могла. Программа "Родня" не сдает своих героев! Во как! Даже если бы в программе под
условным названием "Преступление без наказания" выступил бы маньяк, размозживший череп
пожилой банковской служащей, и потом сотрудники МВД потребовали выдачи героя, редакция все
равно этого бы не сделала. Хотя бы потому, что герой, скорее всего, был бы подставой - нанятым за
смешные деньги выпускником театрального училища, считающим серьезной жизненной и
творческой удачей возможность сняться в рекламном ролике продукции, изготовляемой Обществом
Глухих. Ни проповеди, ни отповеди я Арику читать не стала, была с ним довольно резка и предельно
кратка. "Да, герой уехал к себе на родину, нет, адресов не даем. Не отрывайте меня от работы,
кричать бессмысленно, до свидания".
Естественно, Арик, уже наделав столько глупостей и вложив душу в такое количество
бессмысленной пока злобы, отступиться не мог. И все же, надо отдать ему должное, он принял
единственно верное в этой ситуации решение - не суетиться и ждать. Ведь судьба дважды уже
устраивала ему встречу с Санта Клаусом, значит, будет и третья. Третья произошла недели через три
после звонка на телевидение. У Арика что-то такое произошло с "фольксвагеном", и он вынужден
был спуститься в метро. Как оказалось, не зря. Отрезок пути на работу приходился по кольцевой
линии - хорошо известной москвичам как супердешевый мотель для маргинален. Редко в каком
первом или последнем вагоне не встретишь отдыхающего бомжа, да и в срединных встречаются те
еще экземпляры - продавцы швейных иголок для слабовидящих, гибких карандашей, которые хоть
и не ломаются, но и писать ими невозможно, батареек, не способных оживить даже самое
маломощное устройство.
Вслед за представителями так называемого "Русского торгового дома", молодыми людьми с
квадратными лицами и южным акцентом, в кожаных куртках, надетых поверх тренировочных
костюмов, вошел представитель божественного торгового дома - молодой человек в кожаной
куртке поверх рясы, с маленькой бородкой и деревянным ящиком на груди. На ящик была приклеена
бумажная иконка Николая Угодника, а сам носитель ящика оказался Дедом Морозом - Санта
Клаусом - Мужем проводницы, чему Арик не слишком даже удивился, потому что все время
находился в состоянии ожидания.
"Братья и Сестры, - хорошо поставленным голосом заладил человек с ящиком, - да
благословит вас Господь за добрые дела, да хранит вас ваш Ангел-Хранитель и Пресвятая
Богородица Дева Мария. Подайте Христа ради на восстановление храма Николая Чудотворца!" - и
пошел вдоль сидений. Несколько плохонько одетых старушек, как благочестивые вдовы из
евангельской притчи, кинули свою жалкую лепту, да зачтется им на том и этом свете. Две девчонки с
бутылками пива в руках громко хихикнули, на что привычный проситель и бровью не повел. Поезд
въехал на "Добрынинскую", лжерясоносец двинулся к выходу, а Арик подобрался и прыгнул. Создав
на несколько мгновений пыхтящую толчею в дверях, двое вывалились на станцию, и там между ними
произошел, надо сказать, на повышенных тонах, следующий разговор: "Ну, сука, попался наконец!"
- сквозь зубы шипел Арик, вцепившись Деду Морозу сперва в рясу, а потом, передумав, в бороду -
он подумал, что сия растительность на лице пойманного такая же фикция, как и его монашеский
наряд. Но поскольку содрать с мошенника рясу прямо здесь в вестибюле казалось проблематичным,
Арий решил разделаться с бородой. К его великому замешательству, последняя оказалась настоящей.
"Окстись, богохулец!" - не выходил из роли Дед Мороз. "Ты что, не помнишь меня? - не унимался
Арик, - так я тебе напомню". И он вкратце и нецензурно напомнил про утренник с Дедом Морозом
и сердобольным папашей, который подвез на своем "гольфе" подлого Санта Клауса, а тот, вместо
того чтобы дать ему, по своему обыкновению, пару золотых или хотя бы какой другой подарок, украл
практически новый сотовый. Николай слушал, недоумение на его лице сперва сменилось подобием
озарения, а потом самым натуральным возмущением. Он все вспомнил и все понял. "Да, пусть я не
монах, - в конце концов признался Николай, - но я не вор и никогда им не был. Я актер и
зарабатываю на жизнь актерским мастерством, где могу и как могу. Могу в детском саду, а могу и в
метро". "Ты мне зубы не заговаривай", - с этими словами и не дожидаясь, пока Николай дойдет до
хрестоматийного "Что наша жизнь театр...", Арик сделал попытку взломать фанерный ящик. Чужого
он брать не хотел, только свое - должен же он был хотя бы частично компенсировать стоимость
украденного сотового. Такого надругательства над собой, искусством и своим святым тезкой
Николай не вынес, он со всего размаха дал Арию затрещину и, растолкав столпившихся вокруг
изумленных граждан, вскочил в подоспевший поезд. Арик остался потирать разбитую скулу и
общаться с милицией. Поскольку рассказ потерпевшего был невероятно нелеп, молоденький мент
дела заводить не стал, лишь нетактично покрутил пальцем у виска и посоветовал Арику обратиться к
врачу, тактично не уточняя, к какому именно.
После этого случая Арик окончательно спал с лица и почернел душой. С близкими не
разговаривал, от отцовских, не говоря уже о супружеских, обязанностей уклонялся, переговорами с
деловыми партнерами манкировал. Неизвестно, насколько бы плачевно сложилась его дальнейшая
жизнь и судьба, если бы не один случай, который смело можно отнести к разряду чудес. И пускай
чудо это произошло уже ближе к лету, не побоюсь назвать его рождественским, то есть находящимся
под непосредственной юрисдикцией святителя Николая.
Однажды вечером в квартире Арика зазвонил телефон. Арик поднял трубку и услышал женский
голос, который, многократно извинившись, неожиданно произнес: "Скажите, а вы случайно не
теряли сотового телефона? Siemens S35, темно-синего цвета в черном кожаном чехле?" "Терял, -
срывающимся голосом ответил Арик, - а что?" "Вы извините нас, но я только что нашла его в
вещах сынишки. Он у меня в пятом классе учится, нашел, видно, где-то на улице, а показать
побоялся. Решил, что мы подумаем, что украл. Сейчас я к Пасхе квартиру прибирала и в его
игрушках нашла. А у меня у мужа такой же, так я ваш зарядила. Думаю, как бы хозяина найти, он же
переживает - вещь дорогая. Стала записную книжку смотреть и смотрю написано: "дом", я и
нажала, и попала на вас. Не знаю, как вас зовут". Арик представился, а потом договорился о встрече.
За находчивость и добросердечие мать шалуна, оказавшаяся милой домохозяйкой средних лет,
получила букет цветов. Арик получил обещание всыпать сыну по первое число и свой сотовый.
На этом наша история могла бы и закончиться, если бы Арик был человеком бессовестным, он
же, напротив, оказался на редкость совестливым. Напомню, что совесть суть орган богообщения, так
что неудивительно, что, терзаемый ее муками, Арик стал захаживать в церковь. Зашел раз, другой, а в
третий попал как раз на молебен в честь святителя Николая. Пожилой человек с бородкой и в
красивой, расшитой золотом хламиде читал акафист святому. Под малопонятный
церковнославянский бубнеж Арик впал в подобие транса, но на словах заключительной молитвы:
"...помози мне грешному и унылому, в настощем житии, умоли Господа Бога, даровати ми
оставление всех моих грехов, елико согреших от юности моея, во всем житии моем, делом, словом,
помышлением и всеми моими чувствы" неожиданно очнулся. Уж не он ли должен твердить эти слова
с утра и до вечера? Уж не он ли согрешил во всем житии своем, делом, словом, помышлением и
всеми своими чувствы - зрением, слухом, осязанием, обонянием и даже тем спорным шестым
чувством (какое пятое Арик забыл) под названием интуиция? Разве не это многогрешное шестое
чувство, которое, к слову сказать, сыграло презлейшую шутку и со злочестивым пресвитером
Александрийским, убеждало Арика, что именно Николай украл у него телефон, разве не оно
толкнуло его на бессмысленную и нелепую войну? Оно. Что ж, Арик сделал вывод: отныне он будет
верить не предчувствиям, но одним лишь только фактам. Таким образом Арик сформулировал для
себя новый символ веры. А поскольку вера без дел мертва, он от апологетики сразу же перешел к
делам.
Арик опять позвонил в редакцию "Родни" и опять попал на меня. Надо сказать, что второй его
звонок был совершен в более удачное время, чем первый. Очередные съемки ожидались еще не
скоро, в редакции царило затишье, да и я там оказалась чисто случайно - так, зашла по личному
делу, по какому не скажу, поскольку к теме нынешнего повествования оно не имеет никакого
отношения. На этот раз я терпеливо выслушала Арика и его нравоучительную историю про веру и
неверие, преступление и покаяние. Не хватало только прощения. За тем Арик и звонил - хотел
узнать телефон и адрес Николая, чтобы встретиться с ним и попросить прощения. Телефон я знала,
адрес - нет, а даже если бы и знала, то не дала бы ни первого, ни второго - не было у меня на то
полномочий. Но кое-что для своего героя я все же сделала. Убедитесь сами - номер редакции он
набирал в состоянии сокрушенном, а трубку клал уже воодушевленным. Растроганная рассказом, я
подсказала ему, как найти Николая. Коля, артист и мой давний приятель, помимо шастанья с
фанерной коробкой по метро, пения в подземных переходах и прочих подобных делишек, работал
еще и по прямой своей специальности - играл в маленьком, но заметном театре и был там, не
побоюсь этого слова, звездой и средоточием надежд и чаяний режиссера. Я рассказана Арику, когда
будет ближайший спектакль и объяснила, как театр найти.
Не без труда Арий нашел л Замоскворечье тот укромный дворик, где в еще более укромном
подвале прятался маленький, но заметный театрик. Зажимаясь от собственной тут неуместности, а
еще и от волнения, Арик купил билет и пробрался на место. Он решил сперва посмотреть спектакль,
а потом уже найти артиста и извиниться. Будь это женщина, он подарил бы цветы. А так, не сотовый
же дарить, не бутылку... Впрочем, Арик надеялся, что когда все важные слова будут сказаны, а
недоразумения разрешены, обиженные утешены, обидчики прощены, они с Колей поедут куданибудь,
посидят, поговорят обо всем по-мужски, посмеются, а потом, размечтался Арик, расстанутся
друзьями, чтобы друзьями же встретиться не раз и не два...
Но дальше все пошло как-то наперекосяк. Готовый к переживанию самого важного катарсиса,
Арик пережил жестокое разочарование. Он-то ожидал, что спектакль прольет миро и елей на его
исстрадавшуюся душу, а Коля сыграет если не мирного ангела во плоти, то кого-нибудь вроде
Алешеньки Карамазова с тихими проникновенными словами и плавными движениями. Нет, нет и
нет. Спектакль оказался из разряда тех самых авангардных действ, где сам черт не разберет, что
происходит на сцене. Артисты кривлялись хуже поджариваемых в аду грешников, а Николай
кривлялся яростнее других. И не только кривлялся, но и выкрикивал щедро пересыпанную
непристойностями невнятицу, и заигрывал с девицами в зале, и скакал по каким-то железным
конструкциям, а в конце, к великому ужасу Арика, заплакал самыми натуральными слезами. Когда
спектакль наконец кончился, у Арика было только одно желание - убежать отсюда, и подальше. Но,
отогнав (а зря) прочь сие постыдное намерение, Арик пошел в гримерку - извиняться.
И что бы вы думали там произошло? Нет, не пошлая в своей трогательности сцена примирения.
Коля повел себя примерно так же, как поступил бы святой Николай, вздумай гнусный ересиарх Арий
прийти к нему со своими ненужными извинениями - послал его на хуй.
МОЯ ЛЮБОВЬ
Я высиживала свою любовь так, как очень упорная наседка высиживает яйцо. Я боялась
сдвинуться с места, чтобы яичко, не дай Бог, не остыло или его не утащил стервятник. Я не могла
отлучиться ни на минуту, чтобы не пропустить стук слабенького клювика о скорлупу. Я первой
должна была увидеть, как она вылупится и скажет мне что-нибудь нежное. Я ждала, ждала, ждала.
Иногда мое терпение истощалось, и я начинала злиться. Мне хотелось все бросить ко всем чертям и
отправиться туда, где нет никакой любви, а есть веселые красивые люди, много секса, музыки и
приключений. Но нет, говорила я себе, а как же моя любовь без меня. Я буду торчать тут, пока не
увижу первые плоды своего могучего чувства.
Я так тряслась за будущее своей любви, что совсем перестала заботиться о настоящем. А между
тем цыпленочек сдох, а яичко стухло. Прискорбный факт дошел до моего сознания довольно поздно,
но, когда это все же произошло, я даже обрадовалась. Умерла так умерла, сказала я себе и встала с
насиженного места. Но вот ужас, пока я высиживала свою любовь, ноги мои затекли и утратили
навык хождения, на заднице образовалась здоровая мозоль, глаза от постоянного всматривания стали
близорукими и слезящимися, уши от постоянного вслушивания сделались похожими на два
уродливых локатора. Таким образом, все: руки, ноги, душа, тело, - все пришло в полную
негодность. Я взглянула на себя в зеркало и испугалась. С этим надо было что-то делать.
Еще несколько месяцев и довольно много денег я потратила на косметологов, визажистов,
бодимейкеров, проктологов и логопедов. И вот наступили времена, когда я уже могла без содрогания
и даже с симпатией смотреть на свое отражение в зеркале. У меня появилась новая красивая одежда,
новые красивые волосы и зубы.
Наступил чудесный многообещающий вечер. Снова молодая, красивая и свободная, я вышла
погулять. Я знала, что меня ждет нечто необыкновенное. Оно меня и ждало. И лучше бы я в тот день
сидела дома. А ведь у меня было такое хорошее настроение. Я шла, погруженная в собственные
мечты.
- Леночка, - вдруг еле слышно окликнул меня кто-то, - здравствуй.
Я оглянулась и увидела мерзкое создание, испуганно жмущееся к стене дома.
- Ты кто такой? - испуганно спросила я.
- Твоя любовь, - ответило оно, - я вылупился.
- Вылупился?! - я не верила собственным глазам. - Но как же так? Я пять месяцев согревала
тебя своим теплом, и ты не подавал никаких признаков жизни, и вдруг - привет.
- Своим теплом, - печально повторил он, - да ты меня едва не придушила. Только когда ты
слезла, я смог вдохнуть немного воздуха.
- А почему же ты такой страшненький? - спросила я. - Весь какой-то перекошенный и
перекрученный.
- Да потому, что ты пять месяцев давила на меня своим весом! - ответил он. - Думаешь,
просто расти в таких условиях. Я чудом остался жив.
"Уж лучше бы ты помер, - злобно подумала я, - чем людей пугать".
- Ну и что же ты теперь хочешь? - спросила я вслух.
- Как что? - удивился он. - Ведь я же твоя любовь. Ведь ты пять месяцев согревала меня
своим теплом, едва не уморила меня, и все же я выжил и пришел к тебе.
- Да зачем ты мне нужен! - возмутилась я. - Такой уродливый и жалкий.
- А ты на себя посмотри! - злобно пропищал он.
"Начинает наглеть", - поняла я. Но в глубине души я была с ним согласна. В кого бы,
интересно, моей любви быть красивой и счастливой. Не в кого. Между тем цыпленок-урод начал
давить на совесть.
- И куда же я теперь такой пойду, - жалобно ныл он, - разве ты сможешь бросить меня, ведь
я же никого тут не знаю и никому не нужен. Все вокруг такие злые и жестокие, будут смеяться надо
мной и обижать меня. Ну Лена, ну пожалуйста, ну возьми меня к себе. Ведь ты потратила на меня
столько сил.
"Влипла, - поняла я, - теперь от него не отвяжешься". Я чуть не плакала от жалости к себе да
и к нему тоже. Я решила как следует рассмотреть это создание. Жалкое зрелище, душераздирающее
зрелище. Но что-то привлекательное в нем все же было. Правда-правда, у него были красивые глаза и
приятный голос. Я подумала, что мы могли бы с ним беседовать иногда, он производил впечатление
довольно начитанного человека. У нас с ним было общее прошлое, он тоже настрадался, пока я пять
месяцев душила его собственным весом. Да и вообще, как сказал один мой знакомый дальнобойщик,
мы в ответе за тех, кого обломали.
- Ладно, черт с тобой, - сказала я, - оставайся. Может быть, теперь мне удастся сделать из
тебя что-нибудь стоящее. Для начала давай попробуем причесаться.
Виктория Райхер
СКАЗКИ О СМЕРТИ
Рубиков
... А дальше все уже пошло быстро и без Рубикова. Рубиков женился, жена оказалась стервой,
ребенок родился немедленно и был девочкой, теща переезжать отказалась, зарплата вся ушла на
алименты, за пьянство уволили с работы, друзья бросили в самый тяжелый момент, глина была
сырая, веревка порвалась, но удавиться удалось. Навстречу Рубикову выплыл белый ангел и
укоризненно сложил крылья.
- И где же вас таких идиотов делают? - риторически спросил ангел.
- У вас и делают, - захотелось ляпнуть Рубикову, но он сдержался и промолчал. На шее все
еще болталась удавка, говорить было неудобно.
- Мы же тебе рыбку посылали! Рыбку! Золотую!!! - возопил ангел. - Ты же мог попросить у
нее все! Все, что захочешь! Славы, богатства, удачи, здоровья, бессмертия, в конце концов!!! На
хрена было просить Наташу?!
Рубиков вспомнил и затуманился. Он, конечно, мог бы объяснить ангелу, что Наташа была
Наташей и не его, Рубикова, вина, что она оказалась стервой.
- Господь наказывает людей тем, что исполняет их желания, - сообщил Рубиков ангелу, будто
ангел сам этого не знал.
- Ладно, поговори, - отмахнулся ангел. - Философ хренов. Давай говори последнее слово и
вали отсюда. Надоел.
Последнего слова у Рубикова не было. Он мог бы попросить, чтобы его не отправляли в ад, но в
ад его, судя по всему, и так не отправляли. Он мог бы, наверное, даже попросить вернуться на землю,
но на землю не хотелось.
- У меня не слово. У меня просьба, - грустно сказал Руби ков.
- Гони свою просьбу, - ангел дернул крылом, но сдержался.
- Вы не посылайте больше рыбок тем, кому еще не исполнилось восемнадцати лет, а? -
Рубиков говорил просительно, но твердо. - Я тогда в девятом классе учился, ну какие у меня могли
быть желания. Мне не до денег было и не до славы. Я Наташу хотел.
- Хотел - получил, - с отвращением отрапортовал ангел. - Это все?
- Все... - пригорюнился Рубиков.
- Учтем твою просьбу. До восемнадцати, говоришь? А может, до двадцати? Или до двадцати
пяти? Ты говори, не стесняйся, - ангел, похоже, смирился и начал откровенно валять дурака.
Рубиков задумался. Если бы он тогда не получил Наташу, в двадцать пять он хотел бы ее же. А
так как получил - до тридцати уже не дожил.
- Слушай, - вдруг отважился он, - а что просила она? Наташа?
- Наташа? - насмешливо переспросил ангел. - Наташа? А Наташа ничего не просила. Наташа
свою золотую рыбку изжарила и съела. С картошкой.
Огурцов
Огурцов боялся зря: умереть оказалось облегчением. Просто то, что было раньше Огурцовым,
перестало болеть и маяться, а вместо этого будто раздался тихий щелк и все неприятности кончились.
Огурцов почувствовал, что его больше не тошнило, что он больше не задыхался и что ему больше не
хотелось тишины и одиночества. Огурцов одним щелчком перемахнул через все свои печали и легко
воспарил над кроватью, телом, воздухом и всем остальным. Близорукость тоже куда-то исчезла, и все
было хорошо видно.
Прямо лад Огурцовым, точнее, над телом Огурцова, стоял его друг и сослуживец Пучкин и
заламывал руки. Пучкин заламывал руки профессионально, так, чтобы пальцы хрустели, и при этом
подвывал. Огурцов знал, что после его смерти Пучкин получит должность начальника отдела, на
которую давно точил зубы. Подумалось было дыхнуть холодом Пучкину в ухо или еще как-то его
напугать, но стало лень вязаться. Чего, в самом деле.
Рядом с Пучкиным стояла бледная Варенька и комкала платочек. Варенька уже несколько недель
не скрывала, что калека ей не нужен, и почти в открытую гуляла с приятелем Огурцова, Васей
Шармом. На Вареньку Огурцов не сердился: в самом деле, женщина молодая, зачем ей себя досрочно
хоронить. Пусть живет.
Над Варенькиным плечом возвышался Вася Шарм и старался не улыбаться. То, что он много лет
любил Вареньку, ни для кого не было секретом, и для Огурцова не было секретом тоже. За Васю
Шарма Огурцов просто радовался: это надо же, чтобы все так ладно сложилось у человека. В
качестве свадебного подарка молодым Огурцов пообещал себе не появляться ночами перед все-таки
виноватящейся Варенькой. Дай ей Бог.
Мама сидела в уголочке, сгорбившись. Маму было жалко до слез - папа даже в этот тяжелый
день не явился домой ночевать, а на звонок хамски ответил "не твое дело". Мама думала про папу,
как все время последние тридцать лет, и отвлечь ее от этих дум не могло ничто. Огурцов тоже не мог.
Ладно, неважно.
А под кроватью рыдала с визгом любимая огурцовская собачка Дуся. Дуся прожила у Огурцова
долгих двенадцать лет, и за все это время ни разу не дала повода думать о себе нехорошо. Дуся
боготворила Огурцова, носила ему тапочки и газету из соседнего киоска, слюняво благодарила за
вкусненькое и все ночи своей жизни храпела в огурцовских ногах. Дуся была уже старой, и жизнь без
Огурцова была ей не нужна. Совсем. Если бы Дуся была молодой, жизнь без Огурцова тоже была бы
ей не нужна.
- Вот! - закричал внутри несуществующего себя Огурцов. - Вот! Ее! Хочу! С собой!!!
Ему казалось, что хотя бы на это он, в конце концов, имеет право. Видимо, справедливо казалось.
Дуся, задыхающаяся от слез под
...Закладка в соц.сетях
