Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... вашем кабинете, огонь, который я всегда отличу
среди множества других огней, и взялась за телефонную трубку. Набрав ваш
номер, я услышала гудок и тотчас ваш голос, пожалуй, чуть менее официальный,
чем обычно. Хотя я молчала, вы трубку не положили, но ни слова
не произнесли, и потому я слышала ваше дыхание, а вы, быть может, мое. Я
размышляла о самых отвлеченных предметах. Известно ли вам, что слово
"грустно" связано как-то со словами "падать", "опускаться", терять силы?
А слово "отчаянно" первоначально значило не что иное, как взять направление
на определенную цель - и к тому же едва успев принять решение? Это
я была отчаянной, когда девятнадцатилетней девчонкой, сидя на вашей первой
лекции, нацарапала на клочке бумаги огромную букву "я" и подвинула
клочок Рюдигеру! А вы, профессор, как раз в эту минуту высказали предположение,
что среди юных дев, "невинных", и ничего более, сидит, быть может,
та, кто лет через десятьпятнадцать согласится, чтобы ее с помощью
фантастического препарата, который еще требуется изобрести, обратили в
мужчину. "Отчаянная!",- нацарапал тут же Рюдигер.
Теперь вы понимаете, почему мне было так важно именно Рюдигера включить
в нашу рабочую группу?
Минуту спустя я уже положила трубку, улеглась в постель и тотчас
заснула, к чему приучила себя железной тренировкой (и лишь теперь, как
ни странно, эта тренировка не срабатывает); дисциплинированно, по установленному
расписанию провела я воскресный день, проделав необходимую
подготовку - строго соблюдала часы приема пищи, вела требуемые измерения
и записи, что, как выяснилось вечером, возымело должное действие: я тоже
невольно спутала упорядоченный, не подверженный случайным обстоятельствам
режим дня с закономерным действием высшей необходимости, снимающей с
нас беспокойство, страх и сомнения. Не имея выбора, мы порой можем узнать,
почему делаем то, что мы делаем. Тут все мои веские, а также невеские
причины потеряли всякое значение по сравнению с одной, которой
вполне хватало: я хотела проникнуть в вашу тайну.
В понедельник утром я вовремя была в институте, и в шесть часов в
подобающей обстановке вы сделали мне первый укол; укол усыпил меня, и
началось мое превращение, которое завершилось еще девятью, следующими с
интервалами в пять часов, вливаниями Нечто-199. Мне кажется, что я все
это время грезила, хотя слово "грезить", пожалуй, не совсем точное. Но
нельзя же упрекать язык за то, что у него нет в запасе слова, обозначающего
этапы того смутного состояния, в которое я впадала и при котором
мне казалось, что я плыву в глубинах светло-зеленых вод, среди причудливо
прекрасных растений и животных. Существо, что плыло в этих водах,
скорее напоминало какой-то стебель, у которого постепенно стали отрастать
плавники и жабры, пока он в конце концов не превратился в красивую,
изящную, скользкую рыбу, что легко и с наслаждением двигалась в воде меж
зеленых водорослей и листьев. Когда я проснулась, первая мысль была - ни
рыба ни мясо. Но тут я увидела наши электронные часы, прочла на них дату,
узнала время: шестое марта 1992 года, три часа ночи; я стала мужчиной.
У моей кровати сидела Беата. Удачная идея, если это придумали вы. (А
что вы, профессор, буквально за минуту до моего пробуждения покинули лабораторию,
я до недавнего времени не знал!) Я повторяю: ваш препарат
превосходен. Ни помрачения сознания, ни тошноты. Прекрасное самочувствие
и неистовая потребность в движении на свежем воздухе, которую я тут же
смог удовлетворить; не считая обязательного и систематического выполнения
тестов, я не был связан строгой программой, поскольку мы считали,
что лучше всего человек познает свои возможности в условиях полной свободы
передвижения. А что протокол я буду вести добросовестно, можно было
не сомневаться, опыты с изменением пола на обезьянах показали, что изменений
черт характера у подопытного животного не происходит. Обезьяна-самка,
на которую можно положиться, становилась самцом, на которого
тоже вполне можно было положиться.
Извините, я отвлекаюсь. Без всякой причины, впрочем, ибо чувствовал
я себя прекрасно, чего со мной уже давно не случалось. Так чувствует себя
человек, сумевший наконец восполнить существенный пробел в своей жизни.
Точно избавившись от гнета, я вскочил, надел новый костюм, который
сидел безукоризненно, тем самым полностью подтверждая наши прогнозы о
размерах первичных и вторичных половых признаков будущего мужчины, расписался
у Беаты в получении новых документов, выправленных на избранное
вами имя Иначек, и вышел на улицу, пустынную еще, освещенную фонарями,
главную улицу нашего городка. Отсюда я отправился к холму, где расположена
обсерватория, взобрался наверх, нашел, что вид звездного неба неизъяснимо
прекрасен, восславил прогресс науки и - зачем скрывать? - ваши
заслуги, профессор. Я воздал также хвалу мужеству женщины, которой я был
всего два дня назад и которая-это я ощущал со всей достоверностью, - затаившись,
точно кошка, дремала во мне. Признаюсь, меня это устраивало,
зачем же сразу и навсегда отталкивать поддержку? Но сегодня я спрашиваю
себя, не следует ли обратить внимание моих последовательниц на то, что
отказаться от своей женской сущности они сумеют вовсе не тотчас, как
только станут мужчиной.
Мое приподнятое настроение держалось полтора дня и одну ночь. В протоколе
опыта вы прочтете, что я в то утро медленно - мне понадобилось на
это сорок минутспустился с холма и пошел к своему дому-башне. А задумались
ли мы с вами над тем, что новехонький мужчина вынужден будет обходиться
воспоминаниями бывшей женщины? Так вот я, Иначек, думал по дороге
о бывшем возлюбленном той женщины, которой я некогда был. О моем милом
Бертраме, объявившем мне почти три года назад на этой самой дороге от
обсерватории, что так больше жить нельзя. Он не возражает против женщиннаучных
работников, он за высокий процент женщин в науке; но что попросту
противопоказано женщине, так это стремление к абсолюту. Нельзя же мне
проводить ночи в институте (мы тогда начали опыты с обезьянами; помните,
профессор, тех первых самок с повышенной возбудимостью?), нельзя же постоянно
увиливать от решения вашей главной проблемы. А наша главная проблема-ребенок.
Мне было тридцать, и я признавала, что Бертрам прав. Разговор
наш состоялся как раз в тот день, когда вы мимоходом назначили мне
примерный срок для опыта с человеком: три года. И предложили руководить
новой рабочей группой. Должна же я знать, чего хочу, сказал Бертрам. Я
хотела ребенка. У Бертрама теперь есть ребенок, я могу его видеть, когда
пожелаю, жена Бертрама хорошо ко мне относится. Но меня смущает, что в
ее отношении сквозит порой благодарность и какая-то растерянность: неужели
нашлась женщина, которая отдала другой такое сокровище, как этот
мужчина? Никуда же, черт побори, не годится, сказал Бертрам, - мы остановились
у ярко освещенного дворца культуры Урания, был дивный прозрачный
майский вечер, повсюду прогуливались юные влюбленные пары, - никуда
же не годится, что у меня не находится времени побывать на дне рождения
хоть у кого-нибудь из его многочисленной родни и что я ни разу по-настоящему
не обиделась на него. И не ревновала его. И не желала владеть им
целиком и полностью, что, разумеется, всякий сочтет за отсутствие настоящей
любви. Неужели я не могу хоть в чем-то пойти ему навстречу? В ответ
я спросила его - куда? В ухоженную трехкомнатную квартиру? Проводить
вместе вечера у телевизора и вечно бывать в гостях у его многочисленной
родни?
На следующий день я дала согласие руководить нашей группой, о чем
впервые вспомнила без сожаления в первую ночь, став мужчиной. А в тот
вечер было произнесено слово "противоестественно", и убрать его никакие
чары были не в силах. Когда-нибудь, сказал Бертрам, женщина, которая отвергает
найденный специально для ее пола компромисс, которой никак не
удается лсмягчить взгляд и обратить глаза в клочок небес или каплю воды,
которая не желает, чтобы ее вели по жизни за ручку, а хочет жить своим
умом, когда-нибудь эта женщина поймет, что значит вина. Смотри, как бы
тебе не пожалеть. Я пожалела тотчас, как только Бертрам повернулся и
ушел от меня. Но теперь, став мужчиной, я на том же месте ничуть ни о
чем не жалел. Единственное, что я чувствовал, - это благодарность.
А распознали вы мою тактику в последние три года? Вам, чтобы проверить
ваш препарат, нужна была такая женщина, как я. И я хотела исподволь
подвести вас к мысли, что вы нуждаетесь во мне. Я, женщина, должна была
доказать свою ценность, соглашаясь стать мужчиной. Я прикинулась непритязательной,
дабы скрыть, что понимаю свое нелепое положение.
Привратнику нашего дома я представился в то первое утро моим собственным
кузеном, который по договоренности собирался пожить в квартире
кузины, уехавшей в командировку, и меня тотчас занесли в домовую книгу
под рубрикой в гости на длительный срок. Ни одна душа не заметила отсутствия
жилицы из квартиры номер 17.09 и не обратила внимания на нового
соседа. В этом отношении все шло без сучка без задоринки.
Как обычно, войдя в комнату, я сразу же встал у большого окна. В
шкафу висели мужские костюмы, в ванной лежали предметы мужского туалета.
А я стоял, устремив чисто женский взгляд в окно вашего кабинета, единственное,
к моему удовлетворению, освещенное окно длинного институтского
здания, но и оно очень скоро, как если бы свет у меня послужил сигналом
для вас, погрузилось в темноту. Тут я, Иначек, попытался изобразить
улыбку, которой так хорошо владел, будучи женщиной. Улыбка эта все еще
жила во мне, я явственно ощущал ее. Но одновременно чувствовал, что она
мне больше не удается.
Это был первый, очень еще краткий приступ замешательства. Хорошенькое
дело, пробормотал я и отправился под душ, где, познакомившись впервые
со своим новым челом, заключил с ним тесную дружбу; да, как мужчина
я оказался таким же видным, статным и цветущим, каким был женщиной.
Уродливого человека мы, чтобы не дискредитировать метод, не допустили бы
к подобному эксперименту...
Затаенная обида? Доктор Рюдигер был первый, кто упрекнул меня в
этом. Но еще до того он позабавился рассказанной мною историей о "малютке"
соседке. Я столкнулся с ней утром в лифте и, слыша ее вздохи, спросил,
что у нее болит. В ответ я получил взгляд, который и червяка превратил
бы в мужчину. Однако наиприятнейшие ощущения не нашли у меня полного
выражения из-за чисто женской насмешливой мысли: гляди-ка, а ведь
действует!.. Потому-то я и рассказываю об этом. Чтобы вы не подумали,
будто средство ваше хоть в чем-то, а особенно в этом наиважнейшем пункте,
дало осечку. Это я, я - женщина, насмешками, щепетильностью или попросту
нетерпением саботировала мужские триумфы господина Иначека. Это я,
я - женщина, помешала ему поднять "малюткину" сумочку (разве не была "я"
старше?), заставила его громоздить ошибку на ошибку, пока взгляд ее, поначалу
ничего не понимающий, не стал ледяным.
- Да, милый мой, - так обращался теперь ко мне доктор Рюдигер, - вот
и наступил час отмщения.
Правда, потеряв меня, он быстро утешился. И, считая меня вполне приемлемым,
прежде всего хотел отработать тест, который бы однозначно доказал,
что чувства мои реагируют именно так, как следовало ожидать, судя
по моим прежним показателям. Синее оставалось для меня синим, жидкость,
нагретая до 50 градусов, - горячей, а тринадцать бессмысленных предметов
на лабораторном столе я не в состоянии был запомнить быстрее, чем прежде;
последнее, кажется, несколько разочаровало Рюдигера. Но когда я выполнял
дополнительный тест, кое-какие мои новые ответы отличались от
старых, и тут он оживился. Увеличение же времени на ответы вполне объяснялось
потерей спонтанности: должен ли я отвечать как женщина? Или как
мужчина? Если как мужчина, то что же, ради всего святого? В конце концов
я отвечал на красное не любовь, как прежде, а ярость. На женщину - не
мужчина, а красавица, на ребенок - грязный вместо нежный, на девушка -
не стройная, а прелесть.
-О-ля-ля, -сказал Рюдигер, - полный порядок, мой милый.
После этого теста мы решили пойти закусить. И, непринужденно болтая,
зашагали по длинным институтским коридорам к столовой; одной рукой Рюдигер,
погруженный в разговор, обнял меня за плечи. Два добрых приятеля.
Общим знакомым Рюдигер с удовольствием представлял меня как коллегу и
гостя института, а если те удивлялись, что им знакома та или иная черта
в моем лице, мы их высмеивали. За вашими дверьми, профессор, царила тишина.
Вы нигде не попались нам навстречу. И в столовой вас не оказалось.
Нет, любопытством вы не страдали. А потому не видели, что мне пришлось
есть свиную ножку с гороховым пюре-доказательство мужественности, по
мнению доктора Рюдигера.
В первый, но не в последний раз я подумал, что под влиянием моего
превращения мой визави изменился больше, нежели я сам. Поистине, только
вы ничуть не переменились. Доктор Рюдигер без обиняков признавал, что
удовлетворен моим "новым" изданием, и даже готов был обосновать свое
удовлетворение. Мотив мести, конечно же, надо считать шуткой. Хотя небольшое
наказание мне, возможно, пошло бы на пользу. За что? Да за проклятое
высокомерие, разумеется. За плохой пример, который я подал другим
женщинам своим добровольным безбрачием, усугубляя тем самым все возрастающее
отвращение слабого пола к браку и поддерживая мятеж против скуки
и непродуктивности этого института. О нет, Рюдигер вовсе не сидит под
стеклянным колпаком. Холостяк - вот он, например, - это свободный человек,
который ни у кого ничего не отбирает. Доктору Рюдигеру в голову не
пришло, что я еще не утерял своего чисто женского инстинкта, который тут
же подал мне сигнал: так страстно жаждет отмщения тот, кто чувствует себя
униженным. А доктора Рюдигера оскорбляло, что он, даже если бы захотел,
все равно не заполучил бы меня в жены, и вообще никто не заполучил
бы меня.
И вот, пока мы ели яблочный торт и пили кофе, он со всей серьезностью
предпринял попытку обратить меня в мужскую веру. Женщин, отягощенных
проблемами, доктор Рюдигер недолюбливает - а кто их любит? Они
сами себя не любят, те, кто достаточно умен, чтобы видеть тиски, в которые
попали, - между мужем и увлеченностью работой, между семейным
счастьем и творчеством, между желанием иметь ребенка и честолюбивым
стремлением всю жизнь выписывать зигзаги, точно ошибочно запрограммированная
кибернетическая мышь. Судорожные потуги, чувство ущербности, агрессивностьвсе
это по-дружески тревожило его последние годы в моем поведении,
когда я был женщиной... Короче говоря, только бы я не сошел с ума
и опять не угодил в западню, из которой столь счастливо выбрался!
- Э, ты ведь пытаешься обратить меня в мужскую веру, - сказал я,
засмеявшись.
- Видишь, - ответил доктор Рюдигер, - теперь ты можешь смеяться над
подобным предположением.
- Ну, раз уж мы перешли на остроты, - продолжал я, - может, тебе
просто-напросто надоело ходить под началом женщины?
- Это уже не острота, - заявил Рюдигер, - а затаенная обида.
Что ж, по сравнению с таким выпадом я воспринял крепчайшую кубинскую
сигару, которую он предложил мне после кофе, как чистый юмор. Тут я увидел
Ирену и Беату, они пересекали столовую, направляясь к нашему столику.
Крена в своем вечном зеленом свитере вышагивала точно цапля, а бесцветное
лицо Беаты бледнили заново выкрашенные пепельные волосы. Бросив
взгляд на Рюдигера, я понял: он тоже все это заметил. Нам тотчас пришлось
заверить обеих, что мы вовсе не проезжались на их счет. Отчего это
женщины всегда предполагают, что двое мужчин, если сидят одни, обязательно
проезжаются на их счет?
- Оттого, что они почти всегда так делают, - сказала Ирена.
- Оттого, что женщины много мнят о себе, - сказал доктор Рюдигер.
- Оттого, что женщины по природе своей страдают комплексом неполноценности,
- решила Беата.
Я слушал их, но своего мнения не имел, я жил в не очень четкой сфере
ничейной земли и ничего, кроме едва заметной ностальгии по женской непоследовательности,
не испытывал. Крена, видевшая во мне совиновную
жертву бессовестного сманивания в чужой лагерь, поспешила предостеречь
меня против возможных попыток подкупа; попытки эти будут предприниматься
ради того, чтобы выманить у меня секреты, которых без меня никогда не
узнать мужчине.
Я усомнился, но доктор Рюдигер предложил в качестве доказательства
историю из классической древности.
Некий грек по имени Тиресий увидел однажды, как спариваются две
змеи, и ранил одну из них. В наказание он был обращен в женщину, и ему
пришлось спать с мужчинами. Бог Аполлон пожалел Тиресия и подсказал, как
он снова может стать мужчиной: ему надобно еще раз подсмотреть тех самых
змей и ранить другую. Тиресий так и поступил и вновь обрел свой истинный
пол. В это же время великие боги Зевс и Гера поспорили о том, кто получает
большее наслаждение от объятий - мужчина или женщина. Компетентным
судьей призван был Тиресий. Он утверждал, что мужчина получает лишь десятую
долю наслаждения, а женщина испытывает наслаждение в полной мере.
Гера, разгневавшись на Тиресия за то, что он выдал строго хранимую
тайну, ослепила несчастного. Желая утешить слепого, великий Зевс наградил
его даром ясновидца.
Короткое молчание за нашим столом позволило предположить, что каждый
воздержался выдать свою первую мысль (моя была достаточно странной: кто
ослепит меня? Вторая мысль вырвалась у всех как восклицание, смысл которого,
однако, следовало понимать поразному, поскольку вообще-то история
доктора Рюдигера была далеко не однозначной. Ирена считала, что и мне
следует напомнить о наказания, грозящих за выдачу женских тайн, а Беата
тихо спросила:
Но как же, Тиресий ведь солгал... Беседа мужчин никогда не похожа на
разговор в смешанной компании.
Мой энтузиазм испарился. Вместо него примерно на уровне груди я ощутил
пустоту. Ничего удивительного. Но лишало меня уверенности вовсе не
отсутствие такого женского органа, как грудь, а отсутствие оценивающих
мужских взглядов, которые подтверждают, что ты "существуешь".
Свою историю, вы, конечно, понимаете, я рассказываю выборочно и все
время опасаюсь, что наскучу вам. Мне никак не удавалось почувствовать
себя шпионом, орудующим в тылу врага, нахлобучив лучшую из возможных шапок-невидимок.
Зато я познал все трудности применения производных от
личного местоимения ля. Кто же не знает, что нас создают надежды, которые
возлагают на пас окружающие. Но чего стоило все мое знание по сравнению
с первым взглядом женщины, брошенным на меня! НПО сравнению с моими
прогулками по городу, который меня не узнавал и стал мне чужим? Мужчины
и женщины живут на разных планетах, профессор. Я высказала вам это
- помните? - а вы, упрекнув меня в субъективизме, ждали, что я отступлю
и поклянусь подчинить, как обычно, свои чувственные впечатления и ощущения
вашему анализу. И тут я впервые разочаровала вас. Старые уловки не
могли тягаться с моим новым жизненным опытом. Мне, однако, хотелось узнать,
что получится, если я останусь при своем мнении. Если тотчас не
почувствую себя виновной, виновной в непоправимом недостатке характера,
из-за которого мы, женщины, как ни жаль мужчинам, не способны видеть мир
таким, какой он есть в действительности. Вы, мужчины, прочно держите его
в своей сети из цифр, кривых и оценок, не правда ли? Словно грешника, с
которым и связываться не стоит. От которого отмежевываются. Наиболее
утонченный метод для этогобесконечное перечисление фактов, выдаваемых
нами за научные отчеты.
Если вы все это так понимаете, профессор, то вы правы, шутливо утверждая,
что наша-наука-хоть и дама, но обладает мужским мозгом. Годы
жизни ушли у меня на то, чтобы приобщиться к образу мышления, высшие
добродетели которого-невмешательство и невозмутимость. Ныне я пытаюсь
вновь получить доступ во все заброшенные было уголки моего внутреннего
мира. Вас удивит, но помочь мне в этом может язык, ибо его происхождение
связано с той поразительной сутью человека, для которого слова судить и
любить сливались в одно слово "полагать". Вы постоянно выговаривали мне
за сожаление о безвозвратно утраченном. А меня все равно волнуют судьбы
некоторых слов, и все равно больше всего на свете я мучаюсь от желания
увидеть вновь в братском единстве слова "ум" и "разум", ведь некогда,
пребывая в сумбурно-созидательном лоне языка, они, пока мы их навек не
разлучили, означали одно и то же...
Никогда бы я, Иначек, не посмел называть предметы теми же словами,
какими называл их, будучи женщиной, если бы мне пришли на ум другие слова.
Правда, я помнил, что значил для нее "город": бездна вновь и вновь
ведущих к разочарованию, вновь и вновь зарождающихся надежд. Для него же
- иначе говоря, для меня, Иначека, - город значил скопление неисчерпаемых
возможностей. Он - иначе говоря, я, Иначек, - был опьянен городом,
тот внушал ему, что он обязан здесь все и вся завоевать, а женщина во
мне еще не разучилась умело напоминать о себе или в зависимости от ситуации
отходить в тень.
Эпизод из моей автопрактики вас не убедит, но, быть может, позабавит.
О том, что женщины плохо ориентируются и потому, даже имея хорошие
навыки вождения, никудышные водители, сказал мне в первый же час занятий
мой инструктор, желая подготовить к противоречивым реакциям водителей и
пешеходов - как женщин, так и мужчин на женщину за рулем. Это сбило меня
с толку в вопросах, в которых прежде, как мне казалось, я хорошо разбиралась,
и я уже начала смиряться с мыслью, что водить машину дело нелегкое.
Пока меня в начале второй недели моего мужского существования на
середине оживленной Александерплац не подвел мотор. Тут мне не оставалось
ничего другого, как застопорить движение и покорно ждать свистков,
презрительного пожатия плеч регулировщика, бешеного воя сирен за моей
спиной и язвительных выкриков проезжающих водителей. И потому, когда полицейский
свистком и жестом закрыл движение в моем ряду, спустился из
своей будки и поинтересовался, в чем загвоздка, уважительно называя меня
при этом "хозяин", когда два-три водителя других машин без лишних слов
оттащили мою злополучную машину с перекрестка и никто не выказал ни малейшей
охоты удовлетворить мою жгучую потребность в поучениях, головомойке
и штрафе, я решил, что грежу. Поверите ли, с тех пор я без труда
ориентируюсь на улицах!
Но вернемся к моей планете. В какой части протокола должен был я отметить
ощущение, ничем, правда, не доказуемое, что мне, теперь мужчине,
стало куда легче переносить тяготы земной жизни? В той, где записано,
как однажды вечером на пустынной улице в двух шагах от меня упала в обморок
юная студентка? Чувствуя почему-то укоры совести, я помог ей
встать, подвел к скамье и предложил - ведь это же само собой разумеется
- отдохнуть в моей квартире, расположенной неподалеку. В ответ, возмущенно
оглядев меня с ног до головы, девица назвала меня "наивным". Позже
я заглянул в словарь. "Наивный" значило когда-то "природный, естественный".
Мог ли я распространяться перед девушкой о природном дружелюбии
или о естественной готовности оказать помощь ближнему без того, чтобы не
усугубить ее ожесточение против нас, мужчин? Я имел несчастье сослаться
на ее "положение"; ее беременность каждая женщина заметила бы с первого
взгляда. Но я не был женщиной, и потому она, выказав мне лишь свое глубокое
презрение (Что еще за положение!), просто-напросто отшила. Меня
как громом поразило, и я впервые в жизни обиделся за мой пол. Что же вы
с нами сотворили, спрашивал я себя, если мы из мести запрещаем вам быть
с нами дружелюбными? Незавидной казалась мне ваша участь: с головой погруженные
в бесчисленное множество различных видов полезной деятельности,
вы бездеятельно наблюдаете, как слова "мужество" и "мужчина", происходящие
от одного корня, невозвратно отдаляются друг от друга.
Невозвратно - это сказала Крена; я не столь категоричен. Она пришла
ко мне на семнадцатый этаж, чтобы слить свою меланхолию с моей. Рюмка
вина, музыка, а то и телевизор, бывало, помогали нам в этом. Телевизор
продемонстрировал нам жизненные проблемы перегруженной заботами учительницы,
матери троих детей, флегматичный муж которой был конструктором
предметов домашнего обихода. Автор фильма, к сожалению женщина, приложила
все силы, пытаясь потребным ассортиментом кухонных и бытовых машин
наладить и выполнение плана на заводе мужа, и семейную жизнь учительницы.
Крена невольно задалась вопросом: нельзя ли объяснить ее личное невезение
в жизни тем обстоятельством, что конструкторы предметов домашнего
обихода - большая редкость? Последний раз она прогнала долговязого
курчавого парня, которого в течение двух месяцев находила не слишком
противным, за его неспособность быть взрослым. Крену выводят из себя все
матери, имеющие сыновей; она собирается даже писать руководство по воспитанию,
первая фраза которого будет звучать так: Дорогие матери, ваш
ребенок хоть и мальчик, но в конце-то концов тоже человек. Воспитывайте
его так, чтобы позволить своей дочери выйти за него замуж.
Не стану расписывать подробно, как мы вместе придумали еще две-три
фразы, которые и записали на клочке бумаги, как, вовсю разойдясь, перебивали
друг друга и смеялись друг над другом, как Крена забавлялась, называя
меня без конца моим мужским именем (послушай, Иначек!), и как она
потом сожгла наши записки в пепельнице, потому что нет ничего смешнее
женщин, пишущих ученые трактаты, - всего этого я расписывать не буду.
Упомяну только, что я сказал: женщин? А ведь вижу здесь мужчину и женщину!
И
...Закладка в соц.сетях
