Жанр: Научная фантастика
Человек из паутины
...ну сторону смотрят - в
лесную чащу. То же самое и с твоей болезнью: какое лекарство тебе Бог
прописал - уколы в задницу или шаманский бубен - и какого лекаря тебе Бог
назначил, тем и довольствуйся, тому и радуйся, за то и благодари Бога. -
Шамбордай лукаво подмигнул Ванечке, сунул руку под стол с бутылками и
достал оттуда некий экзотический инструмент, отдаленно напоминающий финский
кантэле: полый ящичек из светлого дерева в форме лодки, длиной около метра.
Гриф у инструмента отсутствовал, струны, сделанные из сухожилий оленя,
крепились прямо на корпусе, на колках, изготовленных из птичьих костей. -
Давно, однако, не брал я в руки свой шангальтоп. А то мы все о высоком да о
высоком. Пора отвлечься, песенку спеть. Ты, брат, как насчет песенки?
Ванечка насчет песенки был не против, и Шамбордай запел, пощипывая
оленьи струны и притопывая себе в такт ногой:
Ей, лотсман, касак!
Лотсман касак полиман,
Кайма та килме сол тупман,
Телейу, телейу... -
пел Шамбордай, и у Ванечки почему-то выступили на глазах слезы, хотя о
чем была песня, на каком она была языке - ничего этого Вепсаревич не знал,
да, в общем-то, и знать не хотел, настолько она его взволновала.
Телейпеле, султтай йулттай
Раскаччай, раскаччай.
Инке те потопе теме пына
Пер ту тар, пер тутар.
Ей, Кормилай!
Шамбордай кончил петь и весело посмотрел на Ванечку:
- Что, прошибло? Эта песня всех прошибает, кому ее ни спою. Называется
"Матруссен йурри" - это по-чувашски, а по-русски - "Матросская песня". Мне
ее один чуваш подарил, давно уже, здесь, в Сибири. Она про то, как лоцман
не мог стать казаком, не нашел дороги ни туда ни сюда. Вот он сидит и поет:
телею, телею, султай-бултай, раскачай, раскачай! Дальше в ней не очень
понятно - пришел к тетеньке какой-то татарин Кормилай, а она татарину: "Эй,
Кормилай!" А чего "эй", хрен ее, тетеньку эту, знает.
- Любила его, наверное, вот и "эй", - грустно предположил Ванечка,
думая о своей Машеньке, такой близкой и такой далекой одновременно. -
Хорошая песня, но очень печальная.
- Просто шангальтоп такой инструмент, что на нем только печальные
песни хорошо получаются, остальные - плохо. Для веселых песен есть у меня
другой инструмент - аполлоникон. Слышал про такой?
Ванечка про такой не слышал, и Шамбордай, большой любитель
комментировать явления жизни, все ему про этот инструмент рассказал.
Оказалось, аполлоникон - это комнатный паровой орган, который хорош и
звуком, и легкостью музицирования на нем, но единственная его беда - вечная
проблема с дровами. Нужно, пока играешь, постоянно дрова подкладывать,
чтобы больше было давление пара, иначе звук не держится и плывет. С самими
дровами проблемы нет никакой - кругом тайга и дров, как говорится, хоть
сплавляй на дирижаблях в Америку, - но никак невозможно совмещать игру и
работу истопника при музыке, а помощника держать - тоже хлопотно, да и не
всякий помощник сумеет правильно рассчитать зависимость количества пара от
скорости сгорания дров.
- Я его в подвале держу, - рассказывал Шамбордай дальше, - ухаживаю,
конечно, - вещь все-таки недешевая, мне за него один хрен в Москве квартиру
давал у метро "Стадион "Динамо"", да только на фиг мне сдался этот вертеп
московский - ни воздуха, ни простора, ни белочку с руки не покормишь, ни на
бубне над тайгою не полетаешь
- Одиноко у вас, наверное, здесь, в Сибири? - Ванечка кивнул за окно,
где плавали, тычась в стекло носами, сонные вечерние комары, сытые,
довольные своей комариной жизнью, раскормленные, как летающие собаки
Павлова.
- Одиноко? - удивился Лапшицкий. - Это в городе у вас одиноко, а здесь
тайга, здесь некогда об одиночестве думать. И товарищи у меня есть Вот
живет в лесу за сопкой Веселкой старец один по имени Ампелог, в миру Юрий
Иосифович Брудастый, бывший колчаковский офицер, мы с ним музицируем
вместе, я - на шангальтопе, он - на моей паровой гармонике, аполлониконе,
как, бывает, начнем, так белки, рыси, тигры, медведи, дичь малая - все
сбегаются слушать. Мирно сидят, друг друга не трогают, как у дедушки Мазая
в раю. Сейчас, правда, редко старец ко мне заходит - старый совсем стал
Ампелогушка, а раньше был хоть куда, медведя на спор заваливал, на дно
Байкала нырял и нисколько при этом не простужался. Бывало, сядешь с ним
выпивать - день пьешь, два пьешь, четыре, а у него ни в одном глазу.
Ангельский человек, божий. Он устроил когда-то скит на незамерзающем озере
Энзэхэн на ветвях дерева секвойядендрона, семечко которого сам же и вывез
однажды за подкладкой своей папахи из Калифорнии, с западных склонов
Сьерра-Невады. А устроил он скит на дереве по примеру древних подвижников
отцов наших Симеона-столпника, Малафея Аляскинского, Гурия Выголесского и
других их святых последователей. Рядом с деревом, где Ампелог подвизался,
неподалеку был хуй болдог - неувядаемый бугор-пуповина, из которого росло
бурятское материнское желтое дерево, на ветвях которого справа висели
колчан и налучье - хулдэ, жизненная сила будущего мужчины, а на ветвях
слева - иголки и наперсток - хулдэ будущей женщины. Под дерево раз в году
приходили будущие молодые мужчины и приводили с собой будущих молодых
женщин и устраивали праздник прощания с девственностью, становясь на глазах
у всех настоящими мужчинами и женщинами. Поначалу мой Ампелог смотрел на
это как на тяжкое испытание - искушение его, Ампелоговой, грешной плоти, -
которое ему послал Господь в наказание за то, что не уберег Россию от
безбожников-коммунистов. Но однажды явились к нему под дерево трое -
человек-налим, человек-утка и человек-женьшень - и передали послание
начальника канцелярии Всесибирского небесного региона Урянхая Унхуева о
том, что Господь дарует Ампелогу свободу от однобоких воззрений на природу
и существо веры, а также награждает нашего Ампелогушку даром терпимости к
вере всех народов земли Сибирской, независимо от странностей ее проявления
и внешней телесной грубости.
В этом месте Шамбордай Ванечке доверительно подмигнул:
- Ты, конечно, догадался, что послание сочинил я, подпись Господа тоже
подделана лично мною - у Господа же подпись простая - тощий крестик с
загогулиной на конце внизу.
Всё это Шамбордай рассказывал, не забывая наполнять рюмки и
опрокидывать их внутрь себя, зорко следя при этом, чтобы Ванечка не
отлынивал от процесса. Примерно, на шестнадцатой рюмке Ванечка вдруг
заметил, что Шамбордай оставляет в каждой бутылке немного алкоголя на
донышке.
"Наутро это он, что ли, для опохмелки?" - подумал Ванечка почему-то.
Лапшицкий подслушал мысль и отрицательно помотал головой:
- В остатках вина живет винный червь архиин хорхой, он-то и делает
человека алкоголиком.
"Пиздит, как газета "Правда", - подумал Ванечка матерно, - но как
красиво пиздит!"
Мгновенно Шамбордай стал серьезным.
- У нас в Сибири, - сказал он голосом совершенно трезвым, будто и не
выпито было до этого полных шестнадцать рюмок, - слова крепче, чем
"сволочь", в разговоре употреблять не принято. Матерных слов практически
здесь вообще не знают, нам других слов хватает, чтобы понимать человека.
Но, заметь, - стоит мне только переехать Урал, как весь этот разговорный
мусор, вся эта словесная хня, все эти пдёж и пбень хлещут из меня как из
дьявольского рога какого-нибудь. В Питере, в Москве, словом в вашей
азиатской Европе когда бываю, рот обрастает изнутри, как стенка выгребной
ямы или городского отстойника, всякой мохнатой дрянью. Поэтому такой мой
тебе совет: когда захочется вдруг матерно выругаться, представь, что вокруг
Сибирь, что тихо вокруг, красиво - так зачем такую красоту портить?
Шамбордай чуть-чуть помолчал - ровно столько, чтобы налить семнадцатую
и выпить ее за чистоту языка.
- Матерные слова, как плохие книги, - продолжил он, наливая
следующую, - высасывают из человека жизненную энергию. Они суть специальные
хитроумные дьявольские устройства, которые опыляют нас изнутри специальным
невидимым веществом, питательным для бактерий смерти. Кстати, и твоя
паутина - следствие подобного же вторжения. Она что-то вроде перхоти,
только если перхоть вылечивают обычно шампунем, то, чтобы справиться с
паутинной болезнью, надо выиграть битву в пространстве духов, найти и
победить того, кто эту болезнь наслал, чем я, собственно, и занимаюсь в
настоящий момент времени. Конечно, жить можно и с паутиной, но недолго, и
опять же - антисанитария, липнут мухи и прочие неприятные твари, и если ее
часто не чистить и с тела не состригать, то от тела идет зловоние, трупный
запах, который не заглушают ни одеколон, ни розовая вода. Да и жарко -
особенно летом.
- Летом, когда жарко, я в Музей Арктики и Антарктики хожу, - грустно
пошутил Ванечка.
- Тихо! - оборвал его Шамбордай, прикладывая палец к губам. -
Начинается. Идут половиннотелые.
- Половиннотелые? - спросил Ванечка, водя глазами по сторонам, но
никаких половиннотелых не замечая.
- Демоны, имеющие только правополовинное или левополовинное тело, то
есть тело, расчлененное от головы до ног и состоящее из одного уха и глаза,
половины носа и рта и из одной руки и ноги. И, конечно же, сам Япух Озык
тэнгэри эту их компанию возглавляет. Чего, собственно, мы с Лелей и
ожидали.
- А-а-а, - сказал Ванечка, не поняв из сказанного ни слова.
- Теперь, Ваня, козлиный хор умолкает и солирует главный тенор. От
тебя требуется одно: срочно вспомнить классический сюжет про красавицу и
чудовище и как можно долго держать его в голове. Особенно то место, где
чудовище становится принцем. Это твой случай. Надеюсь, помнишь, что сделало
его человеком?
- Но ведь это литература...
- Литература? И это мне говорит человек, который сделал литературу
своим призванием! Так вот, дорогой мой Фома неверующий, запомни то, что я
тебе сейчас расскажу, и передай этот разговор своим детям. Литература
больше чем жизнь. Она никакой не слепок и никогда не отображение жизни.
Наоборот. Жизнь - слепок с литературы. Вспомни евангелиста Иоанна. В начале
было Слово. Ибо Слово есть Бог. Поэтому литература есть Бог, и всякий, кто
утверждает обратное, слепоглухонемой дурак, и сидеть ему среди двоечников
на задней парте. Теперь - все, приказываю молчать. Иначе - расстрел на
месте.
- Да, - сказал Ванечка Вепсаревич и тут же получил пулю в лоб.
Глава 14. Выздоровление
Пуля была маленькая, сердитая, и когда Ванечка отлепил ее ото лба,
оказалось, это никакая не пуля, а нервный, перепуганный паучок, к тому же
матерящийся, как сапожник.
- Предательница! - орал арахнид (матерные выражения мы опускаем). -
Мама называется, так подставить! Как землю унавоживать, так без меня ей
никак, а яблочки с яблоньки собирать, так "Карлуша, отойди в сторону"! Я
тоже хочу быть первым! Тоже хочу власти и орденов! Паучиха! - ругался он. -
Такая же, как и все другие! Подумаешь, отрастила себе руки и ноги! А
сама-то, сама-то... Мамочка! Ну, пожалуйста! Ну, возьмите меня! Я все
сделаю, только бы к вам поближе...
Ванечка открыл было рот, чтобы как-нибудь несчастного успокоить, но
яростный алкогольный дух, сдобренный бронебойной силой травы Helichrysum
arenarium, специалистами называемой богородичной, вылетел оттуда, как
джинн, завертел арахнида в вихре и унес навсегда со сцены.
- В укрытие! - услышал он голос, бомбой разорвавшийся в Ванечкином
мозгу.
Ванечка суетливо заозирался, не понимая причины паники. И увидел к
своему великому удивлению, что вокруг уже не стены избушки, а пустой,
открытый ветру пригорок, кое-где поросший выгоревшими на солнце сосенками.
Солнце стояло несколько влево и сзади Ванечки и ярко освещало сквозь чистый
воздух огромную амфитеатром открывшуюся перед ним панораму. Желтели, увядая
леса, и чем далее уходил взгляд, тем более желть темнела, скачками переходя
в синь и растворяясь на фоне туч, облепивших линию горизонта. И по всей
этой синей дали виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск
наших и неприятельских.
Ванечка вдруг четко представил, что здесь будет уже меньше чем через
сутки. Представил и ужаснулся. И подумал: но почему здесь?
- В укрытие, - повторил Шамбордай. - Не дай бог еще под ядро попадешь.
Вон окопчик, сиди в нем и не высовывайся.
Ванечка забрался в окоп, и только он успел это сделать, как гулкая
волна звуков накатила, накрывая пригорок. У Ванечки заложило уши. Он
внюхивался в дымы костров, различая, где свои, где чужие. От своих пахло
больно, сладко. От чужих - уверенностью и наглостью. Долго так сидеть он не
смог, выглянул, не выдержал, из окопа.
И увидел картину боя.
Картина оказалась печальной. Ровными уверенными рядами двигались по
полю полки. Увы, не свои - вражеские. Свои, теснимые неприятелем, нервно
пятились, отдавая за пядью пядь. Бухали вонючие пушки. Ядра, как ядовитые
насекомые, прокладывали себе рваные просеки среди понурых, обреченных
людей.
У Ванечки заболело сердце. Он поднялся над постылым окопчиком и
погрозил кулаком врагу. И тотчас на лицах Гондоновых, облаченных в
наполеоновские мундиры, зигзагом заходили оскалы. Неприятель изменил строй,
и вот уже вражеский авангард движется в его сторону. Ванечка отчетливо
видел их ровные, подстриженные усы, наклеенные над тощей губой, чувствовал
их трезвые взгляды, острые, как нож вивисектора, слышал, как в черепных
коробках скребутся их мышиные мысли.
И вдруг, словно незримая молния, воздух прочертила надежда. Ванечка
отвлекся от неприятеля и удивленно посмотрел ему в тыл. Как Чапаев, из-за
ближнего холмика на летучем шаманском бубне вылетел Шамбордай Лапшицкий.
Весь в каких-то попугайских одеждах, с улыбкой на добродушном лице, он
похож был на артиста Ильинского, пародирующего в "Гусарской балладе"
героическую фигуру Кутузова. Не сутулого, с опущенной головой, обреченного
на бородинское поражение, а домашнего, лукавого, мирного, любителя посидеть
у камина и пожурить донкишотствующих девиц. Что-то он такое кричал, но
Ванечка из-за общего шума никак не различал что.
Вражеские колонны дрогнули и штыками проткнули небо. Бубен подскочил
вверх, избегая их опасного поцелуя. Неожиданно от низкого облака оторвался
лохматый край и ринулся на Лапшицкого с высоты. Ванечка пригляделся
внимательнее и увидел на ковре-самолете, сотканном из дождевых капель,
некое суровое существо, восседающее на турецкий манер. Ванечка сразу же
догадался, что это Япух Озык, тот самый коварный демон, начальствующий над
половиннотелыми, о котором говорил Шамбордай.
Ванечка замахал рукой, чтобы дать знать Лапшицкому о грозящем ударе с
воздуха, но тот уже сам был в курсе. Он резко подал свой бубен по пологой
спирали вверх и, очутившись на одном уровне с начальником половинно-телых,
схватил его за сивую бороденку. Затем сдернул демона с облака, раскрутил
его, как гирьку на ремешке, и зашвырнул его вниз, в туман, гуляющий над
рыжим болотом. Там его уже дожидались. Свернувшись серебристыми кольцами,
на кочках сидели змеи в количестве восемнадцати штук - девять гадюк
колодезных и девять обыкновенных. Загудели дудки-свирели, заходили
проворные язычки маленьких колокольчиков конгулдуурлар. Змеи подняли головы
и проворно скользнули в воду. Их гибкие, пружинистые тела закружились в
змеином танце вокруг вязнущего в болоте демона. Последнее, что увидел
Ванечка, был огромный бледнокожий пузырь с нарисованными на нем ртом и
глазами, подмигивающими ему из болота. Затем картину закрыл туман, и взгляд
Ванечки переместился ближе, туда, где пестрые наполеоновские мундиры только
что теснили терпящие поражение наши войска.
Сам вид Гондоновых потряс Вепсаревича. Еще недавно они были люди как
люди, но стоило уйти их начальнику, как тела их словно рассекли надвое,
причем одна половина отсутствовала. Они и были те самые половиннотелые,
главнокомандующий которых Япух Озык нашел свою могилу в болоте.
Наши воспряли духом. Ванечка с удовольствием наблюдал, как проворная
сабля Гоголя одним ударом кладет на землю по девяносто девять
половиннотелых Гондоновых, а меткая тургеневская мортира вышибает из
неприятельской обороны за раз по двести и по триста голов. Отступающие,
почувствовав перемену, строем пошли в атаку. Прокатилось громовое "ура".
Ванечка стоял на пригорке и, как зритель на удачной премьере, аплодировал
участникам представления. Напряжение куда-то ушло, он чувствовал себя
свободным и сильным. Он улыбался ветру, треплющему его легкие волосы. Он
радовался колючей хвое, залетевшей за воротник рубашки и весело щекочущей
ему шею. Он готов был полюбить всех - и простить был готов любому.
Стопоркову - за его глухоту. Этим вот несчастным Гондоновым, обделенным при
раздаче таланта. Любому хаму, дураку и невежде - всем был готов простить и
поделиться с ними тем, что имеет.
- Здравствуйте, Калерия Карловна, - улыбнулся он старушке-соседке,
невесть откуда появившейся на пригорке. Рядом с ней был незнакомый мужчина
с непонятными чертами лица, отдаленно напоминающими китайские. -
Здравствуйте, - приветствовал его Ванечка, и тот склонился в молчаливом
поклоне.
Что-то кричал Лапшицкий, но летающая тарелка бубна зацепилась за
неприятельский штык, дрожала и не двигалась с места.
- Это вот и есть Вепсаревич, - соседка показала на Ванечку. - Ва
Зелин, - представился незнакомец. - Китайский ресторан на Садовой.
"Сяньшань", я его хозяин. - И китаец, не переставая кланяться, воткнул
Ванечке под левый сосок тоненькую деревянную спицу.
То ли это сама Ванечкина душа наблюдала сквозь небесную призму, то ли
скрытая за облаком кинокамера передавала изображение по ту сторону мира, но
следующее, что Вепсаревич увидел, это грубую, неповоротливую арбу,
трясущуюся по разбитой дороге. Два вола тянули повозку. Хмурый смуглолицый
возница стрелял глазами по сторонам дороги и тихонько шевелил плетью. На
арбе, укрытое мешковиной, лежало что-то грузное и большое.
- Что везете? - услышал Ванечка. Спрашивали непонятно откуда, но голос
Ванечке был хорошо знаком.
- Вепсаревича, - ответил возница.
- А-а, - отозвался спрашивающий. Голос был ленив и нелюбопытен.
И тогда из божьих палат прогремело, как из милицейского матюгальника:
- Думай о красавице и чудовище. Думай, что она тебя любит. Ни на
секунду не переставай думать...
Ванечка соскочил с арбы. Только он коснулся земли, как паутина,
оплетавшая его тело, лохмами попадала в пыль дороги. Он стоял, как
первородный Адам, не стесняющийся своей наготы. Калерия была уже рядом. Она
вчитывалась в буквы на теле Ванечки, и он видел, как на ее лице выражение
хищного нетерпения сменяется тревожным непониманием.
- Что... что... что здесь такое написано? - шептали ее дряхлые губы,
стягиваясь в паучью щелку и окрашиваясь в паучий цвет.
Ответа на свой вопрос соседка так и не дождалась. Случайно
подвернувшийся воробей склевал неудачливую Арахну, вновь утратившую
человеческий облик.
Что же это были за письмена, спрятанные под паутиной у Ванечки и
дающие власть над миром всякому, кто их прочитает.
А было там всего одно Слово. И Слово это было ЛЮБОВЬ.
За окном была уже не Сибирь, а брандмауэр соседнего флигеля, и рядом
сидела Машенька, а мама говорила без остановки:
- ...И вот чему я всякий раз удивляюсь. Когда я из дому ухожу, а
телевизор оставляю включенным, кто ж его без меня смотрит? Или вот селедку
однажды на кухне недоеденную оставила. Так утром на тарелке только кости да
луковые кружочки. Но в доме у нас ни кошки, ни собаки, и вообще, кроме меня
и Ванечки, никакой другой живности. А селедку все равно кто-то съел!.
Ванечка перестал ее слушать и перевел взгляд на Лелю. Она как раз
убирала бубен. Плащ со змеями и прочие шаманские принадлежности, еще
хранящие тепло ее рук и тела, лежали рядом на промятом диванчике, ожидая,
когда их уберут тоже.
Ванечка поднялся со стула, прислушиваясь к обновленному телу. Немного
покалывало в пояснице - от долгого сидения перед телевизором, - но боль
была привычная, преходящая, он ее и болью-то не считал.
На кухне засвистел чайник. Ванечка пошел его снять и услышал за спиной
голос:
- Если ты меня любишь, то я согласна.
Ванечка повернулся к Машеньке.
- Красавица и чудовище, - сказал он.
- Я тебя люблю, - ответила ему Машенька, взяла из рук у Ванечки чайник
и понесла в комнату. А осенью они поженились.
Етоев А. Человек из паутины // Полдень, XXI век (СПб.). - 2003. - №
4. - С.5-116.
--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 05.01.2004 15:43
Закладка в соц.сетях
