Жанр: Научная фантастика
Ярмарка теней
...тую блестящим зеленым дерматином дверь и
провел к себе в кабинет. Выглядел он очень уставшим, даже слегка осунулся
за эти дни, если, конечно, такое слово применимо к круглому румяному
толстяку.
Молча взял он из рук Второва лабораторный журнал. Лениво и как-то очень
незаинтересованно пролистал его, будто наперед зная все, что там написано.
Впрочем, он, кажется, действительно это знал. Долго ничего не говорил,
уставясь невидящими глазами в окно, за которым нестерпимым блеском
сверкали расплавленные сквозные окна похожего на раскрытую книгу здания
СЭВа. Что читал в этой стальной и стеклянной книге Падре, о чем думал?
Второв почувствовал себя почему-то очень неловко. Больно уж непривычным
было молчание шефа.
- Вы очень выросли, Александр Григорьевич, - хрипловатым и каким-то "не
своим" голосом сказал шеф, поворачиваясь к Второву. - Очень... Я изучил
все, что вы привезли с собой, и мысленно сопоставил это с тем, что у вас
уже было... И я вдруг понял, что где-то внутри и незаметно для всех вы
крупнее того американца. Крупнее! Я это понял. А ведь он блестящий
исследователь. Почти гениальный. Вот какая петрушка получается, Александр
Григорьевич...
Второв покраснел и заерзал на стуле. Он готов был бежать отсюда сломя
голову. Слов нет, ему было приятно. Но смертельно, совершенно смертельно
неудобно. Потому и приятность прошла стороной, почти не задев его.
Осталось только это непонятное смущение, даже какой-то стыд, в котором он
тонул без возврата. Притом слова Падре были совершенно неожиданными.
Второв не знал, что ему делать, и даже не пытался возражать обычными
приличествующими на такой случай словами.
- Обдумал я и те идеи, Александр Григорьевич, которыми вы поделились со
мной во время нашей последней встречи. Обдумал и оценил. Вы широко
замахнулись, широко и далеко. Вы переросли меня. Вам уже не нужна моя
опека... Не перебивайте меня! - Мановением руки он посадил на место
Второва, который приподнялся со стула и силился что-то произнести. - Не
перебивайте... В той каше, которую я заварил с "АД", вам уже делать
нечего. Ваша проблема крупнее, значительнее. Может быть, она не так
выигрышна, но несомненно более важна для науки... Теперь слушайте меня
внимательно, я уже все решил. У Алексея Кузьмича есть вакансия заведующего
лабораторией вторичных структур. Лучшего человека, чем вы, ему не найти.
Идите туда вместе с вашей тематикой.
- Но...
- Идите, идите! Мы сохраним наши связи в недрах Совета по "АД". А пока
развивайте свое направление. Лаборатория еще не укомплектована, лимиты
колоссальные. Сами и людей себе подберете, и оборудование закупите. Чего
еще желать можно? Пока будете "и.о.", потом защитите докторскую и станете
полноценным завлабом.
- Да...
- Идите, батенька, домой и хорошенько подумайте. Я и так знаю все, что
вы собираетесь мне сказать. Подумайте, подумайте. Потом мы с вами все
поподробнее обсудим. А мне на дачу пора собираться. Заждались, поди:
дачный муж, и все такое. Одних поручений целый список. Так что желаю
приятного отдыха. Идите и подумайте хорошенько. Для "АД" это необходимо.
Без детальной разработки вторичных структур нам с места не сдвинуться.
Совет советом, а не дадим солидного научного обеспечения - по головке не
погладят. Для пользы дела, Александр Григорьевич, для пользы дела.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗВЕЗДНЫЕ ДНИ
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
На работе он думал о письме, пытаясь угадать, что она пишет ему, и
смутно надеясь на что-то, о чем не хотелось признаваться даже самому себе.
Конечно, он знал, что и на этот раз она телеграфным стилем расскажет ему о
куче дел, о каких-то необыкновенных и очень романтичных людях, о далеких
городах, электростанциях, тайге или приемах на "очень высоком уровне".
Наверное, и в этом письме она, как всегда, обругает главреда и
похвастается, что кому-то здорово натянула нос.
Хорошо, что у него отдельный кабинет и только Опарин и Морган могут
видеть бездельничающего человека, сосредоточенно разглядывающего пустой
потолок. Но и они не замечают его. Они тоже глядят куда-то в затуманенную
даль. Второв переводит взгляд с портретов на стеллажи со всевозможными
справочниками, на вычерченные тушью аминокислотные цепочки, на вытяжной
шкаф и аналитические весы в углу. Все это настолько знакомо и привычно,
что вряд ли фиксируется мозгом.
Второв вздрагивает. Ему кажется, что обитая черным дерматином дверь
начинает надвигаться на него. Он мгновенно возвращается к действительности
и кричит:
- Я же просил никого ко мне не пускать! Я занят. Вы понимаете? Занят!
- Вас просит к себе Алексей Кузьмич, - доносится из-за чуть приоткрытой
двери. - Простите, пожалуйста...
Второв медленно вылезает из глубокого кресла и проходит к себе в
лабораторию. В углу комнаты у осциллографа сидит Виталик. Над его
склоненной спиной мигает голубой экран, перечерченный жирной белой
синусоидой. Лаборантки возятся со стеклом. Все в порядке. Все на своих
местах. Он еще минуту медлит, потом решительным шагом пересекает
лабораторию и выходит в коридор.
В директорском кабинете, как всегда, тихо и уютно. Со стен озабоченно
смотрят портреты. На портрете Каблукова лопнуло стекло, и линия излома
пересекла правый глаз, придав чудаковатому академику удалой пиратский
прищур. Маленький письменный стол в самом дальнем конце комнаты утопал в
бумагах. Перед ним раскинулся необъятный, как море, нейлоновый ковер с
навеки застывшими извивами волн.
Алексей Кузьмич приветливо помахал рукой и предложил сесть. Ковер
несколько отвлек мысли Второва от письма, которое лежало дома на столе,
придавленное тяжелой малахитовой пепельницей. Кузьмич велел прибить ковер
по четырем углам, чуть подвернув обращенный к двери край. Входящий обычно
этого не замечал и, спотыкаясь, делал несколько стремительных и плохо
управляемых шагов по направлению к директорскому столу. Более экспансивные
личности влетали на четвереньках прямо под стол. Старик собирал кожу лба в
удивленные складки и выражал пострадавшим самое искреннее сочувствие.
Говорили, что Кузьмич очень любил, когда спотыкались сановные академики и
дородные доктора наук. Извлекая очередного катапультировавшего сотрудника
из корзинки для бумаг, он проникновенно приговаривал ласковые слова
утешения. Первое время ковер действовал безотказно. Каждый, кто врывался в
кабинет разгоряченным и полным желания "показать им", проходил легкую
успокаивающую встряску. Постепенно о ковре узнали и научились его
обходить. Только желчные холерики с неуравновешенной психикой по-прежнему
попадали в ловушку.
Второв наконец понял, что директор что-то доверительно говорит ему.
Лицо Алексея Кузьмича беспрестанно двигалось.
- ...Кстати, я уже оформил все документы. Можете выезжать хоть сейчас.
Голубой конверт исчез из мыслей Второва.
- Мне очень жаль, что Аполлинарий Аристархович... - медленно сказал он.
Директор сочувственно закивал:
- Такой выдающийся биохимик, в расцвете сил...
Директор издал звук, средний между "да" и "та", и передвинул бумажку с
печатью на край стола, ближе к Второву.
- Но знаете, - устало продолжал Второв, - мне совсем не хочется
ввязываться в это дело. Моя лаборатория на полном ходу, дает нужную
продукцию... Нейроструктуры второго порядка почти в наших руках. Еще
немножко поднажать, и тема будет закончена. На кой же черт, извините за
грубость, я полезу в чужой институт? У Аполлинария Аристарховича была своя
школа, наверное и достойные заместители найдутся. Почему я должен
свалиться людям как снег на голову? Это, во-первых, не в моих привычках, а
во-вторых, только повредит делу. Я же для них варяг как-никак. Пока будут
обживаться, притираться, пока люди ко мне привыкнут, пройдет уйма времени.
Нет уж, пусть лабораторией заведует кто-нибудь из учеников Кузовкина.
- Ну, батенька, - сказал Алексей Кузьмич, - все это несерьезно.
Работать там вы будете временно и по совместительству. Это каких-нибудь
две-три поездки в неделю. И то на первых порах. Коллектив там хороший,
нечего вам к нему притираться. Уж не считаете ли вы себя этаким наждачным
кругом, жерновом? Работа интереснейшая, увлекательная. Есть темы,
связанные с космической биологией, из-за чего, собственно, вы и
приглашаетесь. Кто же, если не вы... Ваша кандидатура, дорогой, всех
устраивает. Президиум горячо ее одобрил. А кроме того...
Директор встал из-за стола и бесшумно прошелся по кабинету. Он присел
на ручку кресла и склонился к самому уху Второва. Тот почувствовал, как
вокруг него забили большие и малые фонтанчики горячего доверительного
сочувствия.
- Вы посмотрите на себя, батенька, - говорил Алексей Кузьмич. - Ваши
вторичные структуры вам очень нелегко даются, разве я не вижу... Я давно
заметил, что вы еле тянете. Хотели предложить отдых, курорт, санаторий,
но, зная вашу одержимость... Вы ведь и там будете работать, пока не
добьетесь своего? Ну, вот видите! Все вполне понятно. Я так, собственно, и
подумал. А эта работа вас немного отвлечет. Другие люди, другая
обстановка... Институт расположен рядом с Окским заповедником. Места
восхитительнейшие. Природа замечательная! Воздух, лес, тишина. Аполлинарий
Аристархович умел устраивать такие дела. Если создавал лабораторию, то или
на самом Олимпе, или на подступах к нему. Любил жизнь! Что там уж
говорить...
Алексей Кузьмич вскочил и, сунув руки в карманы, покатился по
нейлоновым волнам. Второв с интересом наблюдал за директором.
- Забавный человек был Аполлинарий Аристархович, - сказал, покачивая
головой, Алексей Кузьмич. - С чудинкой. Особенно в последнее время.
Как-то, помню, совсем недавно мы собрались в нашем академическом доме.
Народ в основном пожилой, старики да старушки, несколько молодых жен -
свои люди, одним словом. А Павел Афанасьевич Острословцев, почтенный наш
академик, весьма охоч анекдоты рассказывать. Рассказывать-то он их любит,
да память подводит: то конец анекдота не расскажет, то упустит основное
слово, в котором вся соль... Кузовкин слушал все эти "эээ, как его... ну,
вы знаете... помните, как оно..." да и говорит: "Бросьте вы мякину тянуть,
послушайте лучше меня". Бесцеремонный он был человек, но... говорят,
добрый. Да, вот так и говорит: "Послушайте лучше меня, я сейчас вам
Большую энциклопедию буду читать... на память". Хе-хе! Все мы,
присутствующие, замолкли и на него уставились. Народ пожилой, нужно
признаться, склеротический, не то что энциклопедии, иногда своего адреса
не помнит, и тут на тебе, такое заявление от своего собрата - старика.
Кузовкину тогда шестьдесят с небольшим исполнилось. Ну, при общем смехе и
подшучивании достает Аполлоша с нижней полки потрепанный том Большой
энциклопедии за номером двенадцать и протягивает хозяину дома - дескать,
следите. Коль ошибусь, под стол полезу. Да! И пошел чесать, и пошел...
Одну страницу, вторую, третью... На седьмой мы остановили: хватит,
говорим, давай вразбивку. И ведь что поразительно - ни разу не сбился!
Точно вам говорю - ни разу не ошибся!
- Не может быть! - улыбнулся Второв.
- Вот вам и "не может". Я свидетель! - Кузьмич вновь приблизился к
креслу и зашептал: - С хозяйством такого человека просто из чистой
любознательности следует познакомиться. Напрасно вы, дорогой мой,
упираетесь... В общем, я не принимаю вашу риторику за отказ. Согласитесь,
батенька, отдых от работы заключен в работе. Конечно, в работе другого
рода и стиля, разумеется, но в работе.
Второв подумал, что сегодня день, пожалуй, потерян. Завтра он вообще не
придет в институт. Послезавтра...
- Хорошо, - сказал он, морщась. - Хорошо. Поеду. Посмотрю... Но...
ничего не обещаю.
- Вот и расчудесно, милый! Поезжайте... Не забудьте документы. И
поезжайте себе с богом.
...Окно вертолета было покрыто мелкой сеткой поверхностных трещинок.
Второв видел, как в маленьких неправильных многоугольниках проплывают
зеленые и рыжие пятна земли. Красные и голубые крыши медленно перемещались
к юго-западу. Вертолет сделал поворот и пошел над узкой и четкой линией,
отсекавшей желтый квадрат поля от синего пятиугольника леса.
- Заповедник, - сказал кто-то.
Второв наклонился к стеклу. Синие волны леса, накрытые прозрачной
дымкой испарений, катились на северо-восток. Второв представил себе, как
влажно и сумрачно должно быть под такой плотной лиственной крышей. Нога
пружинит в мягкой, податливой подушке мха, и шумит-поет ветер, раскачивая
высокие сосны. Он подумал, что уже сто лет не был в лесу просто так, чтобы
дышать, смотреть и слушать. И вдруг опять вспомнил о письме.
Второв увидел это письмо, как только проснулся. Мать заботливо
придавила его тяжелой малахитовой пепельницей, чтобы порывистый ветер,
залетавший в раскрытое окно кабинета, не унес голубой конверт.
Второв вскочил, торопливо сделал несколько приседаний, пытаясь прогнать
вязкую дремоту, засевшую в мышцах и настойчиво зовущую назад, в теплое
небытие сна. Он взял письмо и подошел к окну. Раскрыл створки. Глубоко
вздохнул и поднес конверт к глазам. Второв был близорук. Хорошо и давно
знакомый почерк - буквы похожи на баранки.
Он расстался с женой через год после свадьбы. Ушел и больше не
возвращался. Но письма она иногда присылала. Они были разными, эти
конверты, надписанные ее рукой. Одни скучно официальные - только адрес и
марка, другие - многоцветные и яркие, с видами Кавказа и Крыма. Иногда
приходили и большие пакеты из плотной, болотного цвета бумаги с пестрыми
экзотическими марками и множеством черных и красных штемпелей или
маленькие белоснежные прямоугольнички, умещавшиеся на ладони и хранившие
слабый аромат дорогих духов. Вид некоторых писем ясно говорил, что они
долго тряслись в почтовых мешках, навьюченных на верблюдов, кочевали на
автомашинах, блуждали по карманам, в которых табак раздавленной сигареты
плотно облепляет кусок черного хлеба. В общем, конверты были разными, и
шли они из разных мест. Но содержание белых, серых и зеленых листков
почтовой бумаги казалось удивительно однообразным. Она всегда писала
только о себе.
У Второва за время их переписки сложилось твердое убеждение, что он
знает двух совершенно несхожих женщин. Одна - вздорная, мелочная,
неряшливая, всегда кем-то и чем-то недовольная; другая - та, что писала
письма, - ослепительная, жизнерадостная искательница приключений. И каждый
раз га, другая, вызывала в нем глухую тоску по неведомой ему яркой и
острой жизни, полной разнообразия и неожиданностей.
Письма ее он обычно читал на ночь, когда выдавалась свободная от работы
минутка, и во сне ему являлись мужчины в смокингах, с пистолетами и
сигарами, и красивые женщины в ковбойках, с геологическими молотками в
руках. Она же ему не приснилась ни разу.
Второв еще раз вздохнул и отложил конверт в сторону. Пусть подождет до
вечера. Тогда он поймет не только то, что она написала, но и то, что при
этом думала.
Второв пошел в душ и, закрыв глаза, подставил лицо холодным, упругим
струям. Потом он долго брился, оттягивая кожу на щеках и выдвигая вперед
подбородок, чтобы лучше выбрить складки.
В кухне гремела посудой мать. Вот уже два года, как она жила у него.
Ему теперь казалось, что они никогда не расставались, а так и жили всегда
вместе с самого первого дня его на земле.
Потом мать позвала его завтракать, и, увидев ее старую, в морщинках и
коричневых пятнышках руку на белой пластиковой филенке двери, Второв
вспомнил, что давно собирался что-то сделать для матери, но забыл, что
именно.
Темная жидкость, похожая на нефть, медленно съедала белизну чашки, пока
не остался только узенький просвет между золотым ободком и дымящейся
поверхностью кофе. Мать опустила в чашку сахар. Второв смотрел на ее
распухшие от подагры пальцы и мучительно пытался вспомнить, что же он
все-таки хотел для нее сделать.
Так и не вспомнив, он подвинул к себе чашку и развернул газету. Бумага,
пахнущая краской, шуршала и трещала, как перекрахмаленная рубашка.
Просовывая под газетой руку, Второв на ощупь брал бутерброд и запивал его
горячим, обжигающим язык кофе. Для этого ему приходилось поворачивать
голову направо, чтобы пар не застилал строчек. Когда очки запотели, он
опустил газету и встретился с ласковым, чуть насмешливым взглядом матери.
- Когда придешь-то?
Второв пожал плечами. Мать вздохнула. Унося поднос, она сказала:
- Ты уж совсем переселился б туда...
Второв еще раз пожал плечами.
Спускаясь по лестнице, он видел яично-желтый цвет перил, серые
треугольнички на полимербетонных ступенях, выцарапанные мальчишками
короткие надписи на стенах. Во дворе у подъезда стояла его машина. Он
посмотрел на пыльный радиатор и поморщился. Взял из багажника тряпку и
медленно провел по боку кузова. В блестящей полосе отразились его ноги,
темный асфальт и неопределенной формы зеленое пятно - должно быть,
дворовый сквер.
Неожиданно Второв понял, что все это время он думает только о письме,
оставленном на столе в кабинете.
А, будь ты неладно! Второв подумал, что он, в сущности, мягкий,
слабовольный человек, который просто не в силах справиться со своим
чувством. У него не хватает воли, вот в чем дело. Или, может быть,
наоборот, он сильный, цельный человек, который обречен на
одну-единственную страсть. И здесь уж ничего не поделаешь. И никто не
имеет права упрекнуть его в отсутствии воли. Даже он сам. Он будет думать
о письме Вероники до тех пор, пока этот вздрагивающий, вибрирующий
вертолет не развалится в воздухе и не придется поневоле приостановить
всяческие размышления.
Резиденция Кузовкина в известной мере отражала сложный внутренний мир
этого человека. Он называл себя академиком-эклектиком, и чудачества его
вошли в поговорку.
Второв с недоумением и досадой рассматривал огромную поляну, где,
подобно причудливым грибам, стояли корпуса Института экспериментальной и
теоретической биохимии. Башни, полусферы и параболоиды были разбросаны на
зеленой траве с детской непосредственностью. Бетон, стекло, алюминий,
пластмасса... и рядом - фанера, обыкновеннейшая фанера. Целая стена из
десятимиллиметровой фанеры.
Второв неодобрительно покачал головой.
"Школьный модернизм, - подумал он. - Показуха наоборот, антипоказуха...
Кому все это нужно?"
Второв не любил Кузовкина. Ему довелось слышать покойного академика два
раза на конференциях, и тот ему не понравился. Он был громогласен и
самоуверен.
"Я ничего не знаю, но все могу!" - кричал Кузовкин с трибуны на
физиков, выступивших с критикой его теории субмолекулярного обмена
вещества. Он действительно мог многое, но не все. Старость и смерть и для
него были непобедимыми противниками.
Второв вздохнул и посмотрел вверх.
"Тихо-то как! Тихо... Лес остается лесом, даже детскими кубиками его не
испортишь".
Хлопнула дверь. Из сооружения, несколько напоминавшего плавательный
бассейн, вышли сотрудники в белых халатах. Двое несли длинный ящик с
открытым верхом, оставляя на траве тонкий след из опилок. Они пересекли
двор и вошли в домик, похожий на железнодорожную будку.
В небе плыли пышные, словно мыльная пена в лучшей московской
парикмахерской, облака, пахло соснами. Мягкий, чуть влажный ветер приятно
ласкал кожу. Второв подумал, что, пожалуй, не зря он сюда приехал - хоть
чистым воздухом подышит.
Во двор медленно въехала машина. Из кабины вышли мужчина и женщина и
принялись деловито выгружать картонки и свертки.
- Где лаборатория генетических структур? - спросил Второв.
Женщина выпрямилась, упершись ладонями в бока.
- Вон там. - Она мотнула головой в сторону башни из красного кирпича,
разделенной на пять этажей круглыми окнами. Прядь волос сорвалась со лба и
брызнула на лицо женщины. Получилась вуаль, из-под которой глядели усталые
карие глаза.
Второв вспомнил про письмо, которое ждало его дома, и заторопился.
"Нагородили черт знает что... Перила черные, ступени желтые. Лифт,
конечно, не догадались сделать..."
Он попал в узкий, изогнутый коридор.
"Стены белые, как в больнице... И пахнет, как в больнице: йодом,
карболкой и хозяйственным мылом", - отметил он.
На третьем этаже за стеклянной дверью Второв увидел людей, сидевших в
удобных пластмассовых креслах. Кто-то стоял у доски. Вероятно,
рассказывал. По стенам было развешано множество графиков. Второв
всмотрелся в листы ватмана.
"Усредненная формула миозина и разветвленная схема генетического кода".
Прочел название: "К вопросу о механизме обмена в мышечной клетке".
"Интересно! Значит, покойный академик и метаболизмом занимался. Очень
интересно".
Второв хотел было войти, но раздумал:
"Пусть их сидят семинарничают. Сначала с лабораторией нужно в общем
познакомиться..."
На четвертом этаже он отыскал кабинет Кузовкина. Около двери была
прикреплена табличка с надписью: "Аполлинарий Аристархович Кузовкин". И
все. Звание и заслуги не указаны, они общеизвестны. Только дата рождения и
смерти. "Жаль! Все же он еще многое мог сделать, шестьдесят три для
ученого-экспериментатора - это не рубеж", - вздохнул Второв.
Со смешанным чувством смущения и непонятного раздражения он нажал ручку
двери. То ли движение его было слишком резким, то ли дверь была слабо
закрыта, но случилось непредвиденное. Раздался щелчок, дверь распахнулась,
и Второв влетел в комнату. Двое мужчин, стоявших возле письменного стола с
мензурками в руках, на миг застыли в изумлении. На развернутой газете
лежала крупно нарезанная колбаса, ломти белого и черного хлеба, коробка
бычков в томате. Здесь же приютилась узкогорлая колбочка с остатками
прозрачной жидкости. Пахло табаком.
- Здравствуйте! - смущенно сказал Второв.
- Здравствуйте!.. - протянул брюнет.
- Здоровеньки булы! - подмигнул блондин с редкими прямыми волосами и
узким лицом.
Брюнет поставил недопитую мензурку на стол и вопросительно посмотрел на
Второва. Блондин колебался, но выпил (он тоже пил из мензурки), взяв для
закуски кусок колбасы и белый хлеб.
- Прошу прощения, я, кажется, помешал?
- Ничего, ничего, - сказал блондин. - А вам кто, собственно, нужен?
- Моя фамилия Второв, мне предложили временно руководить
лабораторией...
Блондин, покраснев, аккуратно поправил газету, словно его смущало
обнаженное тело колбасы и красные пятна томата.
Брюнет начал медленно пятиться. Полоска света от окна между ним и краем
стола стала расти так мучительно медленно, что Второву захотелось
подтолкнуть его.
- Отмечаете? - неопределенно сказал он и шагнул мимо стола к окну, где
стояли приземистые шкафы с книгами. Второв чувствовал, что тоже начинает
краснеть, нужно было как-то действовать.
- Вы попали в самую точку: перерыв у нас, вот отмечаем, - выдохнул
блондин. - День рождения вот... у него. А здесь кабинетик пустует. Вот мы
и собрались обмыть, так сказать, его... - Он ткнул пальцем в брюнета, уже
успевшего отдалиться на почтительное расстояние от стола и приблизиться к
распахнутой настежь двери.
Тот застыл на несколько мгновений, соображая, к чему ведет подобный
поворот ситуации.
- Да, - неуверенно сказал он, - день рождения у меня. Я родился.
Брюнет уже освоился и решительным шагом приблизился к столу.
- Может, вы с нами за компанию, так сказать? - нарочито веселым голосом
спросил он и взялся за колбу.
- Вот именно! В честь знакомства, - заулыбался блондин...
Второв посмотрел на них. Черти этакие! Блондин, должно быть, плут и
пройдоха, каких свет не видывал.
- Спасибо, - сказал Второв, - не пью. А вы пейте.
- Как вас величают-то? - полюбопытствовал блондин.
- Александр Григорьич.
- А меня Сергей Федорович Сомов, я главный механик в этой лаборатории,
а он электрик наш, Анатолий Стеценко, значит. Ваше здоровье!
Выпив, Сомов развеселился. По его лицу разлился румянец, глаза
заблестели. Он толкнул в бок "именинника":
- Вот не гадали, Стеценко, что мы сегодня с тобой будем новое
начальство обмывать! А?
- Да, - сказал Стеценко басом, - это уж факт.
- А кто сейчас лабораторией Аполлинария Аристарховича командует? -
спросил Второв.
- Считается, что новый директор, - словоохотливо объяснил Сомов, беря
кусок колбасы, - но мы видели его за это время всего один раз. Оно,
правда, после Аполлоши, не в обиду будет сказано, Филипп будет помельче. И
фигурой, и головой не вышел. Правильно, Анатолий?
- Точно. Насчет головы не знаю, а с фигурой у покойника было все в
порядке. Высокий, плечистый, и сила у него была дай бог.
- Да, а ведь старик, пенсионер, считай. А как тогда он эту тележку
свернул, а? - Сомов просиял, словно он сам совершил этот подвиг.
- Какую тележку? - удивился Второв.
- Было тут одно дело, - улыбнулся Стеценко. - Старик выезжал со двора
на своей машине, а в воротах наши подсобники застряли с тележкой, на ней
возят корм для зверья. Мотор заглох, и как-то она у них так развернулась,
что стала поперек - ни пройти, ни проехать. Ждал, ждал академик, а
работяги копошатся - и ни с места. Известное дело, народ неумелый...
- Новички, - разъясняюще вставил Сомов.
- Да. Одним словом, рассвирепев, Аполлон выскочил из машины и вывернул
все в кювет. И понес, и
...Закладка в соц.сетях
