Жанр: Научная фантастика
Лезвие бритвы
...щих стен.
Бронзовая Тиллоттама стояла в этом расплывчатом, неощутимом мире как
единственная живая реальность, отчеканенная с ошеломляющей
достоверностью. Дыхание его прервалось, когда он увидел ее глаза: они
сияли, как звезды! Именно звезды, только сейчас Даярам понял смысл
ставшего избитым сравнения, потому что глубокая даль виделась в их
блеске, так же как и звезды неба сразу отличаются от всех других
огоньков тем, что светят из бездонных глубин пространства.
Тиллоттама смотрела на Даярама и увидела его таким, как в первый
раз в храме Кандарья-Махадева.
- Тама!.. - Он упал на колени.
Тиллоттама хотела что-то сказать и задохнулась. После долгой
тоски, после ревности Даярама, отчаяния неосуществленных стремлений
радость желания потрясла ее до последних глубин ее существа. Короткие
сдавленные рыдания вырвались у нее.
Только изредка в танцах, в моменты наибольшего вдохновения,
Тиллоттама чувствовала такую чистую радость тела, и свет души.
Привыкшая к отчужденным, оценивающим взглядам художника во время его
работы, к холодной замкнутости в мгновения, когда она тянулась к нему,
она теперь перенеслась в мир осуществленных грез. Никогда не думала
Тиллоттама, что страсть может быть так прекрасна, что совсем
по-особенному зазвучат душа и тело в объятиях влюбленного, пламенея и
возвышаясь от его поклонения.
Апсара Тиллоттама и его живая Тиллоттама стали для Даярама единым
реальным образом той радости и силы, что люди зовут красотой. Черные
волосы Тиллоттамы разместились по песку, щеки пылали, припухшие губы
шептали слова любви и благодарности. Преграда, долго разделявшая их,
казавшаяся крепче железной стены, развеялась пустым дымом, как только
разгорелось пламя настоящей любви.
"Это и есть наша Шораши-Пуджа", - думала Тиллоттама, закидывая
руки за голову.
"Неужели мы нарушили наш путь Тантры?" - думал Даярам, любуясь
ею.
Туман рассеялся, море в первых бликах зари сделалось
голубовато-серым, а песок - розовым. Тело Тиллоттамы на нем казалось
темным, чугунным, изваянным из первозданной материи, глаза - колодцами
тайны, полоска ровных зубов полуоткрытого рта - блестящей жемчужиной.
Черные черты бровей оттеняли синеву вокруг век, гибкие руки были
скрещены под затылком, груди высоко поднялись, а продольная впадинка
посреди тела углубилась. Еще чище и чеканнее стали все его линии,
отточенные порывом страсти. Эта новая красота была физически ощутима и
для нее, на миг подумавшей, что лепить с нее статую надо именно
сейчас. Даярам сел, обхватив руками колени. Так, значит, путь Тантры
для них был не в обрядах Шораши-Пуджа, открывших друг другу их тела,
но не сблизивших? Они сроднились на пути совместного творчества в
жизни, пронизанной любовью и сдержанной страстью.
Им теперь не были страшны терзания "нижней" души - близость шла
не через первобытную тьму, а по светлому лезвию ножа над всеми
пропастями сердца, поднималась торжествующим цветком любви над темным
и могучим естеством Земли.
На художника будто повеяло дыханием безбрежного океана вечности.
Он понял, что в этой безвременной дали - только любовь и знание,
только радостное и доброе, только чистое и светлое.
Все остальное не уносится вперед, продолжаясь в вечности, а
осаждается в лоне мутной жизни, как в темных, полных тлена, тихих
заливах моря.
Миллионы лет, кальпу за кальпой, океан слепой, бессмысленной
жизни плещется по лицу Земли и бог знает еще скольких миров. Сотни
тысяч лет существования полузверей-полулюдей продолжалось немое
кипение страстей и темных мыслей, без возврата назад, без восхождения
ввысь и вперед. Так и шли - не связанные с прошлым, не думая о
будущем, исчезая в настоящем, как листок в порыве ветра. Но надо было
совладать с тьмой в душе, пробиться сквозь нее, как это пришлось и ему
в новую эпоху могущества человека, все еще находящегося в плену старой
злобы.
Путь Тантры для Даярама оказался в точности подобным его
творческому пути в создании Анупамсундарты. Так и должно быть! Тама -
такая же! Все понимает, чувствует, часто опережая его своим более
близким к матери природе и более тонким сознанием древней дравидийки,
мудрой, проницательной, полной темного огня первозданных сил... "Боги,
как я люблю ее!"
Солнце выплыло из океана внезапно и радостно, расстелив свои лучи
по гребешкам плоских волн. Тиллоттама и Даярам оказались на виду всего
мира, под высоко вознесшимся голубым небосводом. Но им нечего было
прятать от себя и других, скрывать то новое, что полностью завладело
ими. Не торопясь они вернулись в дом.
Они работали дни и ночи напролет, едва уделяя время на сон и еду.
Тиллоттама с радостным нетерпением смотрела на свою копию.
Это была она и не она - Даярам вещим чутьем соединил в ее теле
совершенство плоти с одухотворенной мыслью.
Дни шли. Даярам почти не ел, не спал, весь горя вдохновением,
которое иногда переходило в опасный экстаз, подобный тем, каких
достигают йоги и садху.
В тревоге за Даярама Тиллоттама забыла собственную усталость. Она
упрашивала его остановить работу, передохнуть хоть несколько дней, но
вызвала лишь взрыв раздражения.
Даярам чувствовал, что дал все, что мог взять от своего ума,
сердца, любви и рук.
Странное чувство возникло у Тиллоттамы. Статуя была не такой,
какой она представляла ее себе, мечтая, что когда-нибудь встанет перед
законченным образом Анупамсундарты. Мгновение пришло. Статуя была
великолепна, но, глядя на нее, она не испытывала радости. Тиллоттама
еще не понимала, что, участвуя в создании тончайших подробностей, она
утратила ощущение цельности.
Даярам тоже был недоволен. Часами он подправлял что-то не
заметное ничьему другому взгляду. Он тревожился и бессознательно
откладывал окончание статуи, словно боясь признаться в своей неудаче,
в том, что больше он ничего не может. И все же мгновение это
наступило.
Художник стоял, всматриваясь в каждую морщинку сырой глины.
Тиллоттама следила за ним затаив дыхание, не смея шевельнуться.
Жестокая тревога отразилась на лице Даярама. Он отступил назад,
вздохнул и сказал:
- Хатам! (Конец!) Я вижу много ошибок, но больше ничего не могу.
Не вышло так, как я мечтал, как задумывал. Пусть, все равно! - С этими
словами он шагнул к ящику, на котором сидела Тиллоттама, протянул к
ней руки и без чувств рухнул к ее ногам.
В ужасе она вскочила, нагнулась, пытаясь поднять его тяжелое
тело. И вдруг у ней глаза заволоклись красным пламенем, и она упала
рядом к подножию изображенья, торжествующего в своей красоте, силе и
жизни.
Молчание в студии привлекло служанку, которая с воплем понеслась
за доктором, жившим по соседству, и, по счастью, в этот утренний час
застала его дома.
- Что же это вы? - сурово журил их старый врач. - Сильны, как
тигр с тигрицей, а довели себя до такого состояния! Немного вина,
усиленное питание и три дня в постели, только врозь, врозь! Вот
снотворное!
Насмешливая искорка загорелась во взгляде Даярама, устремленном
на Тиллоттаму. Сообразив, чему приписывает врач их недомогание, она
вся застилась краской и закрыла лицо руками, вздрагивая от сдержанного
смеха. Врач, поворчав и посмотрев на нее неодобрительно ушел. Даярам
вскочил и принялся обертывать статую мокрыми тряпками. Едва
справившись с работой, он вынужден был лечь от нового приступа
слабости.
Бледными и похудевшими застал обоих русский геолог Ивернев,
опасавшийся неладного в молчании Даярама.
Рамамурти, вспоминая свой тогдашний полет в неизвестное,
совместную прогулку и полный доверия разговор, бесконечно радовался,
глядя на тонкое, покрывшееся светло-красным загаром лицо геолога,
слыша его задумчивую английскую речь с растянутыми, как в речитативе,
словами и особенным раскатистым "рр". Ветер, врывавшийся в окно,
трепал его мягкие, выгоревшие до льняного цвета волосы, сдувал пепел с
длинной русской папиросы. Радостная улыбка озаряла его лицо. Художник
подумал, что так открыто и светло может улыбаться лишь голубоглазый
северный человек. В улыбке детей юга всегда остается нечто скрытое.
Может быть, это лишь кажется от непроницаемой темноты глаз?
Ивернев встал, с волнением прошелся по комнате, снова улыбнулся.
- Ну а теперь покажите мне похищенную. Можно?
Даярам позвал Тиллоттаму, надевшую свое черное сари и стеклянные
браслеты индийской крестьянки. Геолог застыл на несколько мгновений,
провел рукой по глазам и негромко рассмеялся. На вопрошающий взгляд
художника он сдержанно сказал:
- Разве апсары нуждались в комплиментах? А вы, госпожа Видьядеви,
конечно, апсара! Тиллоттама, можно и мне называть вас так?
Тиллоттама, по-европейски открывшая лицо восхищенному взгляду
гостя, застенчиво поклонилась по-индийски, сложив ладони.
- Вот они где скрываются! - послышался в окно звонкий голос Леа.
Тиллоттама радостно выбежала навстречу, увидела Сандру, Чезаре,
худого, с ввалившимися глазами, который шел рядом с краснолицым седым
человеком в морской форме.
- А мы уж думали, не напали ли на вас соратники Трейзиша! -
сказал Чезаре. - Встревожились и решили навестить. Куда вы
провалились?
- Работали, - виновато улыбнулся Рамамурти и познакомил
итальянцев с русском геологом.
Леа немедленно уселась рядом, с намерением дать волю своему
жадному любопытству.
- Что же вы наработали? - спросил Чезаре, глядя на закутанную
статую. - Надо показать. Хоть я и рекламный живописец - все же мы
коллеги.
Даярам резко встал, побледнел и дрожащими руками снял покрывало.
Воцарилась тишина. Леа замерла, приоткрыв рот, и художник с огромным
облегчением понял, что создал незаурядное творение искусства.
Он отдернул занавеску, и лучи солнца заиграли на влажной глине,
как на живой коже Тиллоттамы. Будто валакхильи - гномы солнца
опустились с неба и забегали по статуе, сверкая, смеясь и забавляясь.
Под их веселым огнем волшебная тонкость работы художника заставила
струиться живыми линиями тело небесной подруги смертных людей -
апсары.
Юная женщина изогнулась в смелом порыве, придерживая на затылке
тяжелые косы, отстраняясь рукой от земли. Сильными пружинами
выпрямились ноги, поднимая амфору крутых - широких бедер. Выше этого
средоточия женской силы тонкий торс отклонялся назад, подставляя небу
и солнцу полусферы высоких грудей. И еще ступенью стремления вверх
была высокая сильная шея, прямо державшая гордую голову. Озаренное
любовью и мыслью, лицо хранило где-то в очертаниях век, бровей и губ
мечтательную печаль раздумья.
Тиллоттама смотрела на статую, будто впервые увидев ее.
Чезаре посмотрел на индийского собрата почти с испугом.
- Будь я проклят десять тысяч раз! - И пылкий итальянец обнял
индийца.
Все заговорили сразу. Студия наполнилась шумом итальянской и
английской речи. Тиллоттама выбежала, украдкой бросив взгляд на
русского. Тот сидел, свободно облокотясь на столик, повернув голову к
статуе.
- Что же вы думаете делать дальше, Даярам? Отливать в бронзе или
высекать в камне? - спросил Ивернев.
- Не знаю, - откровенно признался художник. - Мне бы хотелось
высечь ее из декканского базальта, того же, из которого созданы
древние скульптуры Карли и Эллоры, но боюсь, что у меня недостанет на
это сил и времени. К несчастью, поддаваясь порыву, я сделал статую
здесь, а не в Дели, где хочу жить постоянно. Можно бы для скорости
обработать камень копировальной машиной и потом уж довести, но долго
искать материал и... нужны деньги. По той же причине не могу отлить ее
в особом бронзовом сплаве с добавкой серебра и кадмия, открытом
мастерами древности. Он не дает усадки, точно воспроизводит форму,
стоек, тверд и обладает цветом кожи Тиллоттамы. Но, может быть, наберу
в долг на обычную бронзу.
Дымок сигарет тянулся в окно, и все смотрели на погрустневшего
индийца, не отводившего глаз от своего творения. Первым нарушил
молчание русский геолог:
- Даярам, выслушайте меня внимательно! Я здесь получаю от вашего
правительства большие деньги. Вы знаете, что я не любитель приобретать
вещи, что я одинок. Подождите! - Тон русского стал повелительным. -
Следовательно, возможность внести некоторую сумму для вашей статуи
будет, для меня приятным даром вашей стране, которую я очень полюбил.
Чек на две тысячи долларов я сейчас выпишу. Нет, вы не имеете права
отказываться. Дело идет о судьбе произведения, оно не принадлежит
более вам. Я понимаю, что вы найдете деньги и здесь, но - время!
Нельзя рисковать! Примите же это от русского, как знак общих
стремлений и общих чувств.
- Нет, позвольте, вы быстрее думаете, чем мы! - вмешался Чезаре.
- Поверьте, что я тоже собирался сделать такое же предложение. Я был
до самого последнего времени нищим художником. Кому уж, как не мне,
Даярам, понимать вас! Случайность дала мне порядочную сумму денег. Нам
всем - Леа, мне, Сандре - благодаря нашему дорогому капитану. Вы
должны принять деньги и от нас.
Мучительное колебание отразилось на лице Даярама.
- Ну, вот и отлично! - примирительно сказал русский. - Вносим
вдвоем в знак общей дружбы и единства высшего искусства во всем мире.
Прошу поверить, что если бы господин Рамамурти создал не Красу
Ненаглядную, а какой-нибудь абстрактный шедевр, то я бы не дал ни
копейки при всей моей симпатии к Тиллоттаме и Даяраму!
Чезаре остро взглянул на геолога, но тот уже склонился над
чековой книжкой.
- Значит, по две тысячи, и пусть апсара Тиллоттама будет отлита в
том древнем сплаве, который создали металлурги Виджаянагара! Много?
Ну, если останется, то вернете мне и господину Пирелли. Но помните еще
о перевозке! Вот чек!
- А вы знаете виджаянагарский сплав? - воскликнул Рамамурти.
- Плохим бы я был геологом, если бы не изучил историю техники
страны, в которую меня пригласили работать! Древние индийцы вообще
были мастерами по части металлов.
- И вы знаете вообще все сплавы? - заинтересовался Чезаре.
- Ну, не все, конечно, - улыбнулся русский. - Мало ли их во всем
мире!
- Нет, я имею в виду металлы, применявшиеся в древности.
- Тут я кое-что изучал. Но почти каждый год археологи открывают
что-либо новое. Оказывается, древние металлурги делали самые различные
добавки в сплавы, или, как мы их называем, присадки. Может быть, и
такие, которых мы еще не знаем. Ведь чтобы найти и разгадать тот или
другой секрет древности, надо самим стать на тот же или еще высший
уровень знаний.
- Разве мы до сих пор не превзошли древность? - спросила Сандра.
- Смотря в чем! Пути древности не наши пути, и многого они
достигли, так сказать, обходным движением. Если хотите пример - бритвы
из "черной бронзы", особого сплава с редкими металлами, обладающего
твердостью, близкой к вольфрамовой стали, из микенских раскопок,
сделанные мастерами три тысячи лет назад. Или поднятый со дна моря, с
погибшего корабля, меч из сплава, в составе которого есть ванадий и
марганец.
- Боже, как интересно! Я не знала! - воскликнула Сандра. - Вот
вам подводные находки... - Она осеклась от предостерегающего взгляда
капитана.
Но Чезаре преисполнился доверия к русскому. Человек, бескорыстно
отдающий свои деньги на произведение искусства чужой страны, не мог не
быть хорошим человеком. Это не поза, зачем ему случайно встреченные
итальянцы или не обладающий ни влиянием, ни богатством индийский
художник?
- Из чего может быть черный сплав, который мог лежать в море
тысячи лет и не подвергнуться никакому разрушению? - решительно
спросил Чезаре.
- Как я могу сказать? Смотря что из него было сделано. Возьмите
известную железную колонну в Дели, воздвигнутую полторы тысячи лет
назад, в царствование Кумарагупты, из черного, не поддающегося
ржавлению железа. Ее размеры - восьмиметровая высота и вес в шесть
тонн - сами по себе свидетельство немалого искусства, не говоря уже о
металле. Может быть, ваш черный металл - просто такое вот железо?
Чезаре решился и рассказал Иверневу о черной короне.
Все заметили необычайное волнение русского геолога.
- Так вы те самые итальянцы! - воскликнул он, едва художник
остановился перевести дух. - Вот так совпадение! Тогда и у меня есть
кое-что для вас интересное!
Как ни коротко было сообщение Ивернева о памятном вечере его
помолвки в далеком Ленинграде, он едва смог досказать его до конца,
засыпанный вопросами итальянцев. Поднявшийся ажиотаж в конце концов
остановила Сандра.
- Значит, существовала легенда, известная историкам и археологам.
Тогда понятно, что хотел профессор Дерагази!.. - Ивернев вскочил,
потеряв свое обычное спокойствие.
- Простите, пожалуйста, мисс Читти, вы сказали Дерагази? Где вы с
ним встретились?
- В Кейптауне, - ответил Чезаре. - Этот странный профессор
предлагал мне огромную сумму за корону. И вы с ним знакомы?
Ивернев, не отвечая, встал и начал прохаживаться по комнате.
- Черная корона с серыми камнями, - пробормотал он, - серые
камни, где я слышал о серых камнях?! Ага! - вдруг воскликнул он,
заметно оживляясь. - Мне говорил о серых камнях мой друг, минералог в
Ленинграде. Камни, украденные из музея... украденные! Надо написать
ему! Вы считаете, что именно корона была причиной необъяснимого
заболевания вашей жены? - остановился он у кресла Чезаре.
- Я ничего не знаю, только другой причины не могло быть. Никто не
подтвердил моих догадок. Я мечтаю поговорить с большим ученым, не
специалистом, хватит их с меня, а с энциклопедистом.
- Я напишу моему учителю Витаркананде, - вмешался Даярам. - Он
знаток искусства древности с очень широкой эрудицией. Может быть, он
поможет выяснить происхождение короны?
- Если вы правы и дело в короне, то, может быть, это и есть
причина, заставляющая людей стараться завладеть ею. - Геолог закурил
новую папиросу, принял предложенный Тиллоттамой чай и продолжал: - Я
тоже знаю ученого-энциклопедиста, врача и биолога, это доктор Гирин.
Если он приедет на конгресс психофизиологов в Дели, то вы сможете
встретиться с ним и попытаться решить загадку. Сколько времени вы еще
пробудете здесь?
- В Мадрасе или в Индии вообще?
- В Мадрасе, чтобы я успел получить ответ от своего
друга-минералога. И в Индии, если собираетесь побывать в Дели.
Итальянцы переглянулись.
- Мы думали пробыть здесь еще недели две, до середины октября, -
ответил за всех капитан Каллегари, - а потом поехать в Калькутту и в
Ориссу.
- Но можем сразу же направиться в Дели! - предложила Леа,
подмигнув Чезаре. - Калькутта - потом!
- Что ж, все складывается как будто благоприятно, - сказал
Ивернев. - Оставьте мне свой адрес, а мне пишите вот сюда, - и он
протянул Чезаре визитную карточку.
- Как вам нравится Мадрас? - спросила Леа.
- Очень. Он мне напоминает Нанкин - бывшую столицу Китая при
гоминьдане. Тот так же широко разбросан, так же вы встречаете
засеянные поля среди города и так же плох транспорт при больших
городских расстояниях.
- А что вы делали здесь? Впрочем, простите меня, может быть, это
профессиональная тайна.
- В геологии есть тайны, которые мы обязаны хранить в интересах
пригласившей нас страны. Но не в данном случае. Я был в Салеме, на
юго-запад отсюда, изучал особые горные породы, так называемые
чарнокитовые гнейсы.
- И чем же они интересны?
- О, очень! Это формация пород, составляющая как бы фундамент
материков Южной Африки, Австралии, даже Антарктиды. То, что они
встречаются в фундаменте Индии, говорит за общность происхождения.
Миллиарды лет назад Индия и Африка составляли единое целое, и
сейчас...
- Можно искать в них сходные полезные ископаемые? - Ивернев
удивленно посмотрел на Леа.
- У вас острый ум, госпожа Пирелли!
- Называйте меня просто Леа, какая я госпожа! Значит ли это, что
в Индии можно найти такие же крупные алмазные россыпи, как в Южной
Африке? И надо ли искать?
- Вас надо пригласить в геологический совет этой страны!
- Не уходите от ответа! Можно?
- Можно! И надо! Но это дело еще далекого будущего. У Индии много
пробелов в тех важнейших ископаемых, которые составляют основу
технического оснащения каждой большой страны. Но мы поговорим еще об
этом при следующей встрече, а теперь мне пора. Боюсь, что утомил
хозяев. Я давно злоупотребляю их терпением. Жду вашего извещения,
Даярам, об отливке статуи. Ведь вы будете делать это здесь?
Ивернев поклонился всем индийским намаете, на секунду остановился
перед статуей апсары, сделав и ей намасте, что-то быстро проговорил и
вышел.
- Что он сказал? - переспросила Тиллоттама, смотревшая вслед
гостю далекой и холодной страны России.
- Он сказал "цветок на заре", - ответила Сандра. - А я бы назвала
статую по-другому: "заря на цветке".
- О, вы правы оба! - воскликнула Тиллоттама. - Тело апсары в
самом деле цветок на заре, но душа ее - заря на цветке. Значит, верно
и то и другое!
Чезаре зааплодировал.
По широчайшей лестнице светлого камня Тиллоттама и Даярам входили
в помещение художественной выставки, отведенное в левом крыле музея,
построенного как дворец в современном стиле.
Огромные залы, полные света и воздуха, голубые полы и лестницы,
арматура и перила из серебристого алюминия. Окна во всю стену, то
хрустально-прозрачные, то нежно опалесцирующие.
"Вот истинное здание будущего, открытого и ясного, - думал
Даярам, вспоминая темные храмы, стесненные колоннами, заставленные
тысячами ненужных обрядовых предметов, запыленные и обветшавшие,
продымленные столетиями возжигаемых курений. - Будут ли люди в этих
радостных зданиях современности лучше? Настолько, насколько красивее
новые постройки? Или здания стали лучше, а люди хуже? Как-то они
встретят мою мечту о Красе Ненаглядной?"
На выставке было мало людей. Но тупик бокового прохода постоянно
заполнялся посетителями. Здесь стоял тот приглушенный гул неприязни и
радости, которым публика всегда выражает свое отношение к подлинному
искусству.
Красно-коричневый с лиловым оттенком металл статуи подчеркивал
все линии тела. Скромная надпись: "Д. Рамамурти. Апсара", серый холст,
обтянувший дерево подставки, угол пустых палево-серых стен. И все!
Мечты, годы исканий, страдания, нещадный труд... помощь Тиллоттамы,
поддержка друзей, случайно сошедшихся из далеких и разных стран!
Взволнованная, смятенная Тиллоттама укрывалась за портьерой на
служебной лестнице, откуда было видно и слышно все происходившее около
статуи. Словно в тумане, она видела себя обнаженной и беззащитной,
выставленной на суд толпы. Критические замечания, доносившиеся до нее,
она воспринимала как оскорбление своего любимого, как поругание
заветной мечты обоих.
Особенно больно били ее по нервам голоса резкие и важные. Они,
видно, принадлежали признанным ценителям прекрасного. Эти люди стояли
возле самой статуи и говорили о ней, как работорговцы о рабыне,
оскорбляя каждым словом и жестом.
- Некрасивое тело, - брезгливо сказала худая женщина в
европейском платье. - Смотрите, какие бедра, неправдоподобно тонкая
талия. Какая-то Нитамбини из Камасутры!
- Васноттэджак, эротическое понимание образа женщины, - раздался
громкий голос, - возвращение к древнему примитиву!
- Непонятно, что хотел сказать художник, хотя есть что-то такое,
динамическое, что ли.
- Ничего нет, просто стилизовано под древний канон!
- Слишком много животной силы. Она прямо тает от желания!
Тиллоттама отшатнулась, зажимая уши. Ей хотелось выбежать,
прикрыть собой статую, закричать: "Неправда! Разве вы не видите?"
Рука Даярама, крепкая и нежная, неожиданно сжала ее локоть: он
тоже все слышал.
- Тама, не бойся их. Гуру учил меня, что если в душе человека нет
того, что горит, влечет и тревожит, то ему бесполезно говорить об
этом. Ничего из ничего не пробудится. Все слова и объяснения падают в
пустоту, в провал души, и он не изменится до следующих воплощений.
Надо говорить с теми, в ком есть непробужденное богатство, - тогда
придет отклик. Подумай, прошли тысячелетия, а они, вот эти, не
прибавили ничего к древнему пониманию красоты и страсти, не осветили
эти тайные глубины огнем подлинного знания. Проповедуемое ими
искусство дает нам все оттенки мелких чувствований, которые рождаются
по пустякам и умирают в непонимании законов любви и красоты. Кто бы
они ни были, ты не слушай их. Их мнимое знание - на деле позорная
слепота прошлого, родившаяся в душной и тесной жизни, рабски
склонившейся перед опасностью и трудами познания!
Рамамурти взял Тиллоттаму за руку и свел ее с лестницы.
Зрители безошибочно узнали в Тиллоттаме модель, угадали
художника. Покраснев, она прикрылась шарфом. Но Рамамурти не смутился.
Свободно и весело он поклонился тем, которые искренне хотели выразить
свое восхищение его "Апсарой" и Тиллоттамой, которую скоро будут
называть звездой Индии в тех произведениях искусства, которые еще
будут вдохновлены ею.
Тиллоттама преодолела застенчивость и огляделась. Брюзгливые,
недовольные лица были только вблизи статуи. Десятки людей, мужчин и
женщин, стояли поодаль, не сводя восхищенных взоров с "Апсары".
- Заря, в которой еще много тьмы, - произнес сам для себя человек
ученого вида, в больших золотых очках, - но несомненная заря!
"Как это верно! - подумал Даяра
...Закладка в соц.сетях
