Жанр: Научная фантастика
Лезвие бритвы
...ттама, положив голову на плечо
художника. Даярам бодрствовал, держа руку Тиллоттамы.
В Келаре Леа запуталась и едва протиснулась на широченном
"старфайре" сквозь узкие переулки. Но не успел проснувшийся Арвид
прийти на помощь, как машина снова мчалась по шоссе, и Арвинд опять
дремал, чему-то блаженно улыбаясь во сне.
Местность изменилась в третий раз. Причудливые глыбы камней
чередовались с колючими акациями, отдаленные бурые склоны были покрыты
плантациями каких-то невысоких деревьев с листвой мелкой и темной.
Прошло еще полтора часа, и Леа миновала Читтур, заметив лишь крутые
черепичные крыши домов. Шоссе опускалось в широкую долину какой-то
реки, круто поворачивая направо. Издалека на юге показалась железная
дорога, удалившаяся от шоссе после Бангалура. Арвинд выпрямился на
сиденье, осмотрелся, закурил и попросил Леа остановить машину.
- Разминка! Последняя! Через два часа Мадрас!
Тиллоттама сделала несколько танцевальных па на дороге. С каждым
часом пути с нее спасла молчаливая печаль.
После отдыха Леа удостоилась почетного места рядом с водителем.
Арвинд перестал гнать с прежней сумасшедшей скоростью, и кубик
спидометра плавал около цифры "70".
- Как вам нравится машина? - спросил он Леа.
- Хороша, - неуверенно ответила Леа со смешанным чувством
восхищения и протеста.
Четыре пассажирских места и триста пятьдесят сил - соотношение
недопустимое, наглое и абсолютно бесполезное для огромного большинства
людей. Больше того - вредное, потому что владеть этой машиной можно
было, лишь отняв у кого-то возможность вообще приобрести машину.
"Вроде статистики, что на каждого человека приходится по
бифштексу, но если один съел три, то значит, что двое остались
голодными", - мелькнуло в голове Леа.
- Я знаю, что вам думается, - прищурился Арвинд, - что это
свинская машина и что, будь вы на месте американского правительства,
вы запретили бы делать такие.
- Вы угадали! Хотя я очень благодарна нашему "звездному огню", -
Леа погладила приборный щиток, - но это верно! И все же - разве мы
смогли бы проделать безумную гонку по не слишком уж хорошей дороге, в
прохладе и комфорте, кроме как на подобной машине?
- Разумеется! Тем более "старфайр" пригодился бы исследователям,
ученым, путешественникам, но не праздным пожирателям ценного горючего
ради сомнительного удовольствия гонки. Где предел? Полвека назад
богачи владели сорокасильными автомобилями, бегавшими с "головоломной"
скоростью тридцать миль, переживая такое же дешевое превосходство над
другими, какое испытывает современный плэйбой, несущийся быстрее на
сто миль!
- Все для того, чтоб дать всем понять, что они выше и лучше. Не
надо даже автомобиля, посмотрели бы вы на нашего надутого богача в
деревне, выезжающего на откормленном могучем жеребце! Спесь в нем
кричит: все равно обгоню, смотрите, какой конь! Завидуйте! Это чувство
в человеке, наверно, неистребимо.
- Его надо истребить! - твердо сказал автомеханик. - Иначе ничего
не выйдет!
- С чем не выйдет?
- С человечеством! С социализмом!
- А вы верите в социализм?
- Как же иначе? Другого пути у человечества нет - общество должно
быть устроено как следует. Разумеется, социализм без обмана,
настоящий, а не национализм и не фашизм.
- О, мне хотелось бы поговорить с вами подробнее, но я не умею.
Вот когда прилетит Сандра... сколько времени вы пробудете в Мадрасе?
Автомеханик бросил взгляд на часы.
- Мы приедем в пять часов. Сутки отдохнем, а под вечер завтра
двинемся назад. Не по этой дороге, а берегом до Виджаявады, оттуда в
Хайдарабад и через Шолапур на Пуну. Поедем не спеша - и на третьи
сутки в Бомбее.
- Ей-богу, мне жаль так расставаться с вами, дайте мне ваш
бомбейский адрес, - попросила Леа. - Нам, Сандре и мне, так хотелось
познакомиться с индийским рабочим интеллигентом! А нам все время
попадались коммерсанты, артисты или чаще бездельники!
- Как можно ожидать встретить нашего брата в дорогих отелях? Вы
болтаетесь в высшем слое, как поплавок в карбюраторе, хотя и не похожи
на английских или американских мемсахиб, которых недолюбливает вся
Индия.
- В высшем слое? - возмутилась Лей. - Да я еще два месяца назад
была бедна, как церковная мышь, и не знала, что будет со мной завтра!
- Ага, значит, наследство?
- Можно считать так, - медленно сказала Леа, представив себя
наследницей безымянных охотников за алмазами, оставивших им карту и
добычу, едва не украденную Флайяно.
Арвинд взглянул на нее с некоторым сомнением, но промолчал.
Мадрас раскинулся на прибрежной равнине. Широкие улицы,
обсаженные двумя-тремя рядами деревьев, витрины магазинов в домах,
далеко отодвинутых от проезжей части улиц и скрытых зеленью. Но как во
всех виденных Леа городах Индии, рядом с благоустроенными кварталами
теснились ужасающе скученные. Трущобой показался ей Чинтадрипет,
окаймленный извилиной гнилой стоячей протоки.
Они въехали в город по широкой Пунамалай-род, дважды пересекли
железную дорогу и рукава реки, круто повернув от форта Сен-Джордж на
красивую Маунтрод, где находилась гостиница, заранее назначенная как
место свидания. Не успела машина подъехать к широким ступеням
подъезда, как из портика выбежали Сандра и Чезаре.
Арвинд нажал кнопку, и крыша машины медленно поползла назад,
складываясь в широкой щели позади сидений. Зной хлынул в открывшуюся
машину, точно поток воды в ванну. Сандра ласково обняла подругу.
- Комнаты всем заказаны. Тиллоттаму я беру к себе. Не
удивляйтесь, если увидите у себя новенькие чемоданы - в них только по
нескольку книг. Мы с Чезаре их купили - нельзя же Даяраму и Тиллоттаме
быть респектабельными путешественниками без багажа, Анарендра и Арвинд
- магнаты в своем чудовищном автомобиле, их чемоданы пусть "остаются"
в багажнике.
Арвинд высадил своих пассажиров, пообещав вернуться после того,
как в гараже машину вымоют, проверят, смажут. Всех удивила Тиллоттама.
Она низко поклонилась Арвинду и машине, стерла густую пыль с капота
концом своего головного шарфа и прижалась губами к сверкающей
стально-голубоватой поверхности, сказав что-то, прозвучавшее
мелодичным речитативом.
- Она говорит, - перевел серьезный Даярам, - что с детства
хранила в памяти сказку о голубой колеснице. Колесница, уносящая людей
далеко от страха и страданий, в светлый и широкий мир. Сказка
исполнилась - вот колесница, и случайно ли она голубая?
Глава восьмая. АПСАРА ТИЛЛОТТАМА
На художника Чезаре было совершено нападение. Вечером в переулке
у самой гостиницы на него набросились четверо, скрутили руки и куда-то
поволокли. Чезаре стал отчаянно сопротивляться и звать на помощь.
Тогда его ударили по голове. Три недели он пролежал в больнице из-за
сильного сотрясения мозга. Видимо, это не была месть Трейзиша, потому
что его хотели куда-то увезти.
Итальянцы не без основания подозревали, что это нападение связано
с черной короной. Они сняли отдельный дом, куда вскоре приехал капитан
Каллегари. Теперь вся компания друзей, за исключением лейтенанта
Андреа, оказалась в сборе.
Мадрас показался друзьям уютным, к жаре они привыкли. Сандре и
Леа нравился местный обычай женщин ходить босиком, в одном только
сари, нравились темные чеканные лица тамилов и других южноиндийских
народностей. Сам город был чище, чем другие виденные ими города, и
даже красных бетельных плевков на улицах, к которым никак не могли
привыкнуть путешественники, здесь было меньше.
Однако после ранения Чезаре чувство безопасности и покоя покинуло
итальянцев. Прежняя восхитительная жизнь путешественников, любопытных
и безучастных, ни к чему не обязанных и проходящих сквозь обычную
людскую жизнь, подобно существам из другого мира, была разрушена. Леа
купила автоматический пистолет, быстро выучилась стрелять и носила
оружие в своей сумочке; никогда не расставаясь с ним. Капитан
Каллегари резонно убеждал, что оружие мало чем поможет, если не
знаешь, кого и когда опасаться, потому что у наносящего первый удар
всегда все преимущества и в этом сила всякого хищника.
По мнению капитана, пора было уезжать, если не из Индии вообще,
то из Мадраса - во всяком случае. Сандра и Леа соглашались, с ним, но
ничего нельзя было сделать до окончательного выздоровления Чезаре.
Накануне возвращения Чезаре из больницы итальянцев посетил Даярам
с радостным сообщением, что им, наконец, удалось получить все нужные
документы и свидетельские показания. Это Тиллоттама после неудачи с
объявлениями в газетах придумала план, по которому они принялись
обходить город, улицу за улицей, дом за домом. И Тиллоттама нашла дом
своего дяди - единственного из мадрасских родственников, оставшегося в
живых. Он жил в том же маленьком особняке в Трипликане, как и в
роковом 1947 году.
На днях состоится суд для восстановления Тиллоттамы в гражданских
правах, и тогда они смогут пожениться.
- И уехать отсюда! - обрадованно воскликнула Леа.
- Не сейчас еще. Я ведь начал работать - леплю с Тамы.
- О, как хорошо! Мы придем посмотреть.
- Еще рано. Но я хочу пригласить вас всех к нам, потому что на
днях из Салема приезжает мой русский друг, геолог, помните мою встречу
в Кашмире? Мистер Чезаре к тому времени тоже сможет прийти.
- Придем обязательно, - пообещала Леа, - мне хочется
познакомиться с русским ученым. Но... - она замялась, - сделать
статую, как вы хотели, это ведь очень долгое дело. И мы уедем. Вы
останетесь здесь вдвоем с Тамой, одни в целом городе. Кто знает, вдруг
Трейзиш разыщет вас. Мне кажется, может быть из-за Чезаре, что это
опасно.
Рамамурти снисходительно улыбнулся и принялся возражать с
несвойственным ему упрямством. Видно было, что он слишком увлечен
своей работой и не хочет, а вернее, не может думать ни о чем другом.
Леа рассердилась и обрушила на Даярама целый поток слов, благо ее
английский язык значительно усовершенствовался.
Даярам растерялся от темпераментного наскока и только развел
руками.
- То есть вы думаете, что Тиллоттама в своем одиночестве в плену
и тоске полюбила бы каждого, кто пришел к ней из внешнего мира?
- Совсем нет! Вы уж чересчур скромны, чаще смотритесь в зеркало,
- почти сердясь, возразила Леа. - Но, видите ли, красота Тиллоттамы
мне кажется почти чрезмерной, ну, вроде громадного автомобиля, на
котором мы удрали из Бомбея. Как владеть "старфайром" может лишь очень
богатый человек, так и в жизни очень непросто быть с женщиной столь
необыкновенной, редкой красоты. Надо обладать большим могуществом или
же запирать ее. Глядя на Тиллоттаму, я понимаю мусульман.
- И я в ваших глазах...
- Кажетесь недостаточно могучим, грозным, жестоким, чтобы
неустанно охранять свою красавицу в обычной жизни, такой, как ваша,
обыкновенных людей, не принцев крови, не архимиллионеров. И я боюсь за
вас и за Тиллоттаму, поймите меня правильно, Даярам. Что такое мы, не
имеющие ни власти, ни силы за спиной? Пустое дело убить вас, скрутить
и увезти Таму совсем так, как поступили с Чезаре. После Кейптауна за
нами ходит какая-то угроза. Мы не понимаем, что это такое, и не можем
найти защиту. Трудна судьба Красоты Ненаглядной в нашем жестоком мире,
а ведь вечно бегать и прятаться нельзя, жить станет противно. Все во
мне протестует, когда подумаю. Надо Таме быть артисткой кино... и
принадлежать народу Индии, да и всему миру!
Вся кровь бросилась в лицо Даяраму, и он несколько минут молча
смотрел на Леа. Та, чувствуя неловкость, поспешила закурить.
- Я сам много думал об этом, - медленно заговорил Даярам, - и я
решил, что беречь Тиллоттаму помогут друзья, когда мы уедем в Дели.
Мы, индийцы, перелагаем бремя ответственности с себя на судьбу и
привыкли принимать все, что случается, не ощущая вины за что-либо,
кроме как за правду, перед самими собой.
Леа беспомощно оглянулась.
- Не узнаю нашего Даярама. Он как одурманенный. Или таковы все
художники, когда у них разгар творчества?
- Довольно, Леа, оставь мистера Рамамурти в покое! - вдруг сказал
капитан. - Что за охота тебе постоянно вмешиваться в чужие дела, да
еще в чужой стране. Довольно бомбейской авантюры! Нельзя так!
- А если вмешательство доброе? - не сдавалась Леа.
- Нелегко среди чужих людей и обычаев определить, что хорошо и
что плохо.
- А мне кажется, что, если принять это чужое как свое близкое,
тогда все станет понятным, - вмешалась Сандра. - Можно и в далекой
стране чувствовать себя своим и быть чужим среди кровных
родственников. У нашего милого капитана точка зрения моряка, для
которого всякий берег - дальний.
Каллегари ничего не ответил и потащил из кармана трубку. Леа
бросилась целовать Сандру - так она всегда выражала свое восхищение.
Даярам Рамамурти вернулся домой уже к вечеру, после того как
долго бродил по южному предместью Мадраса, где они с Тиллоттамой сняли
новенькое бунгало у самого берега моря, на окраине.
Комната Даярама, служившая ему и спальней и студией, выходила
окном - низким и очень широким - прямо на океан. Художник обеими
руками раздвинул половинки окна. В комнату ворвался морской влажный
ветер, шум волн и прибрежных пальм, вечерние голоса птиц. Мольберт с
набросками углем и мелом и две скульптурные подставки с незаконченными
эскизами в глине стояли у окна. На низком столике лежали папки с
листами грубой бумаги, запечатлевшими бесконечные поиски линий лица и
тела Тиллоттамы. У стены, против второго окна, возвышалась
неоконченная статуя во весь рост, тщательно укутанная в мокрую ткань.
Даярам сел у окна и зажег Сигарету. Слишком много событий за
последнее время и слишком много задач ставит ему жизнь, требуя важных
и быстрых решений. Может быть, он не годится для этой роли с его
созерцательной душой. Но разве не говорил ему гуру, что каждая душа
только сама может совершить подвиг совершенствования и восхождения?
А он, Даярам Рамамурти, сейчас живет за счет своего гуру, и
единственно, чем может он вернуть свой великий долг и учителю и всем,
кто в трудный час оказался плечом к плечу с ним, - это создав
настоящую ценность - прекрасное.
Но велика его задача!
Он работал, точно одержимый, охваченный порывом вдохновения,
благодарности и любви. Он получил от судьбы модель почти
сверхъестественно совершенную. О чем больше смел он мечтать?
И все его вдохновение разбивается о какую-то глухую, скользкую,
неподатливую стену. Он не может подняться на высшую ступень
вдохновения, слить воедино все изменчивые, мгновенные, дробящиеся на
тысячи примет черты Тиллоттамы, остановить их, сделать столь же живыми
в глине, а потом в камне или бронзе. Он стал думать о себе как о
плохом скульпторе, бьющемся над непосильной задачей.
Со стыдом припоминал Рамамурти то, что случилось в начале его
работы. Он сделал уже множество зарисовок головы Тиллоттамы, ловя
самые разнообразные повороты и выражения, и приступил к наброскам ее
фигуры в одежде, не смея просить ее о большем. То, что он мог сказать
легко и просто даже мнимой дочери магараджи там, в Кхаджурахо, сейчас,
после того как он узнал всю историю Тиллоттамы, казалось ему
немыслимым.
И он, угадывая линии ее тела под тонким сари, рисовал ее с
покровом одежды. Тиллоттама сосредоточенно наблюдала за ним,
заглядывала через плечо на рисунки. И однажды, когда он мучился,
стараясь воспроизвести неповторимые линии плеч, Тиллоттама попросила
его отвернуться. Легкий шорох выдал ему ее намерение. Она сбросила
свое легкое одеяние и выпрямилась перед ним во всем великолепии своей
наготы, побледневшая и сосредоточенная.
Он набрасывал эскиз за эскизом, лишь изредка прося переменить
позу.
Даярам рисовал до тех пор, пока не увидел, что она готова упасть
от утомления, спохватился и прекратил работу.
- Сядь и ты, милый, - она редко употребляла это слово,
становившееся на ее устах необыкновенно нежным. - Скажи мне правду,
только правду о себе и обо мне. Что у тебя здесь? - Она положила руку
на грудь Даярама против сердца. - Я вижу, что ты страдаешь, что
становишься неуверен, печален. Как будто тебя покидают силы. И я вижу,
что это не от меня. Мы очень приблизились друг к другу. Я поняла
теперь, что такое настоящая любовь, долгая, на всю жизнь, - это когда
ожидаешь амритмайи, упоения, от каждой минуты с тобой. И оно приходит,
созданное нами обоими. Ты творишь во мне, а я в тебе, и желание
делается неисчерпаемым, потому что оттенки чувств бесчисленны и
становятся все ярче от любви. Разве это плохо для тебя, милый?
- Как может быть плохим величайшее счастье, дарованное богами?
- Что же тогда мешает тебе и не дает творить?
- Ты должна понять меня, Тама! Счастье встречи с тобой, оно будто
лезвие ножа - страшно остро и очень узко. А рядом, с обеих сторон, две
темные глубины. Одна - отзвук общечеловеческой тоски и трагедии при
встрече с прекрасным. Мы отдаем себе отчет, как неуловимо оно и как
ускользает все виденное, познанное, созданное нами в быстром полете
времени, над которым нет никакой власти. Пролетают дивные мгновения,
проходит мимо красота, которой мало в жизни. И все люди, встречая
прекрасное, чувствуют печаль, но это хорошая печаль! Она дает силу,
вызывает желание борьбы, зовет на подвиг художника - остановить время,
задержать красоту в своих творениях.
- А другая глубина? - тревожно спросила девушка.
- О, не будем говорить о ней, я одолел ее еще там, в Тибете...
Моя вина, что я оказался слабее, чем думал, и не смог пока пройти по
лезвию ножа. Но ты есть, я вижу, слышу, чувствую тебя, и нет такой
силы, которая могла бы заслонить, увести тебя из моей жизни! Как
только я вновь и вновь понимаю это - растет моя сила и уверенность в
себе, как в художнике. Через искусство я приду к тебе совсем,
навсегда, если ты до той поры еще будешь считать меня достойным.
- Почему же через искусство? Разве не лучше прямой путь? Вот я
перед тобою, такая, как я есть!
- Создавая тебя заново в глине и камне, я побеждаю все темное,
что появляется во мне самом и, может быть, есть и в тебе. Если я смогу
возвыситься до такого подвига творчества, то переступлю и через все
другое и пойду нашим общим путем Тантры!
- Может быть, мне лучше отойти... оставить тебя? - Последние
слова Тиллоттама произнесла едва слышно.
- Нельзя! Нельзя вырвать тебя из моего сердца, потому что это
значит лишить меня души. Но если для тебя, тогда другое дело!
Вместо ответа она протянула ему обе руки. Даярам схватил их и в
порыве любви и восхищения притянул Тиллоттаму к себе. Вся кровь
отхлынула от ее лица, губы ее раскрылись, и дыхание замерло.
Он поднял ее. Легкий стон вырвался из губ Тиллоттамы, когда она с
силой обхватила его крепкие плечи.
И тут Рамамутри опомнился. Заветное слово "помни" опять
прозвучало в его внутреннем слухе. "Другое, Другое, все будет
по-иному..." - твердил он, неся Тиллоттаму в студию. С бесконечной
нежностью он опустил ее на ящик - постамент для позирования. Широко
открыв изумленные глаза, Тиллоттама заметила в его лице
сосредоточенность с оттенком угрюмости, почти отчаяния.
- Пришло время, звезда моя, - сказал он, - тебе будет трудно! Ты
веришь в меня?
Огромные глаза ее засияли.
- Милый, я давно жду! Владей мной, как глиной, покорной твоим
пальцам!
Дом на берегу моря превратился в убежище двух отшельников.
Даярам и Тиллоттама проводили в мастерской целые дни, а нередко и
ночи. Молчаливый дом труда и творчества, где безраздельно властвовал
художник, требовательный, ушедший в себя, нетерпеливый.
Постепенно все яснее становилось, что надо выразить в статуе
Анупамсундарты, и вставала во весь рост нечеловеческая трудность
задачи. Образ женщины, пронизанный древней силой страсти, здоровья и
материнства, звериной гибкостью и подвижностью и увенчанный высшей
одухотворенностью человека. Как прав был гуру, говоря о великом
противоречии животного тела и человеческой души!
Предстояло отточить до предела животное совершенство, наполнив
его светлым и сильным огнем мысли, воли, любви, терпения, внимания,
доброты и заботы - все, чем живет душа человека - женская душа.
Это было не легче, чем идти над пропастью по лезвию ножа. Ничего,
ни единой капли, нельзя было утерять из драгоценного совершенства
создания миллионов веков животного развития, но и ни капли лишней!
Здесь нельзя было применить всегда выручающее художника усиление,
искусственное подчеркивание формы для выражения ее силы - только
строго в той же мере, в какой удастся выразить другую сторону человека
- духовную. Сочетать эти две противоречивые стороны, на языке форм и
линий обозначающиеся противоположными друг другу чертами...
Если у него победит животная сторона - неудача! Каждый будет
читать в его образе Парамрати призыв к яркому, красивому, но
ничтожному, тянущему человека вниз, в пропасть темных желаний.
Но если увидят в его статуе подавивший природу разум - неудача
столь же большая, ибо в том-то и заключается образ Анупамсундарты,
чтобы сохранить в ней, носительнице прекрасной души, всю высшую,
гармоническую и совершенную целесообразность природы. Боги, как это
выполнить?!
Даярам и не подозревал, что поставил себе ту же цель, что и
художники Древней Эллады, - каллокагатию, единство красоты души и
тела. Эта цель рождалась не раз в творческом прозрении в разных
странах, в истории человечества, везде, где только люди доходили до
понимания силы и красоты своей животной природы, озаренной жаждой
познания.
Поза статуи была давно уже задумана художником. Однажды он увидел
Тиллоттаму коленопреклоненной на берегу моря - она искала раковинки.
Колено ее касалось земли, другая нога упиралась на пальцы. Тиллоттама
придерживала развевающиеся на ветру волосы левой рукой, поднятой к
затылку, а правая, выпрямленная, с расставленными пальцами, была
погружена в песок. Он окликнул ее, она повернула к нему лицо с широко
раскрытыми глазами, сосредоточенная в своих мыслях. Через мгновение
лицо Тиллоттамы осветилось ее особенной, несказанно милой улыбкой. Она
поднялась на кончиках пальцев, упруго распрямив свое тело. В этот
момент художник и увидел Парамрати - Тиллоттаму, чуть выгнувшуюся,
откинувшую плечи назад, придерживающую волосы у затылка. Вытянутая
правая рука отклонилась в сторону в отстраняющем жесте, плотно
сомкнутые ноги напряглись, разгибаясь в коленях. Момент порывистого и
легкого изгиба тела совпал с пробуждением задумчивого, почти
печального лица, озаренного приветом и радостью. Единственную секунду
перехода в теле и душе сумел уловить и запомнить художник. Лучшей позы
для статуи нечего было искать!
Эта внешняя форма слилась с главной, внутренней идеей Даярама -
создать образ проснувшейся души, потянувшейся к звездам в слитном
усилии всех сил и чувств юного тела.
Рамамурти смог очень скоро выполнить черновой эскиз статуи.
Но огромная пропасть лежала между удачей общего плана скульптуры
и ее завершением. Тысячи маленьких, но важных деталей, недоумений и
загадок стали на его пути. Вместе с ним одолевала затруднения и его
модель, иногда с такой тонкой интуицией тела и чувства, какие были
недоступны Даяраму. Тиллоттама увлеклась созданием статуи, как и он
сам, засыпая тут же в мастерской после многочасовой работы. Не раз,
когда огорченный неудачей Даярам рано бросал работу, Тиллоттама будила
его, внезапно поняв сущность затруднения. Или же он врывался к ней,
свернувшейся на своей постели с ладонью под щекой в детски мирном сне,
и будил ее, торопя, пока не исчезла едва забрезжившая, уловленная за
краешек догадка.
Время шло, и, чем ближе к завершению становилась статуя, тем
больше тревожился Даярам. Уверенность в победе, наполнявшая его в
начале работы, таяла с каждым днем. Страх все сильнее овладевал
художником.
В окне показалась голова Тиллоттамы. Она собиралась купаться.
Увидев, что Даярам курит у окна, она сделала призывный жест
по-индийски пальцами рук, держа ладони от себя. Даярам выскочил в
окно, и оба спустились по травянистому откосу. Луна всходила,
посеребрив океан и легкую завесу туманных испарений, поднимавшихся от
влажной, нагретой земли. Берег был безлюден, и размеренный плеск волн
не нарушал первобытной тишины. Ничего больше не было во всем мире -
Тиллоттама, он и океан. Рамамурти взял ее на руки, вошел с нею в воду
и опустил, когда набежала волна. Тиллоттама поплыла. Он плыл рядом с
ней, чувствуя, как уходят все сомнения, будто растворяются в океане.
Слишком много рассуждений, зыбких и ускользающих.
Надо делать, собрав всего себя, всю волю. Таковы были древние
мастера, знавшие главный секрет победы - неутолимое и непреклонное
желание творить!
Но Тиллоттама? Он свершит свой путь служения людям, создав
Анупамсундарту, а потом Тиллоттама понесет и дальше свою красоту в
картинах или фильмах - не все ли равно. И его очередь помогать ей, как
сейчас она помогает ему. Но вместе, вдвоем, пока есть и будет любовь,
мимо теней прошлого, навстречу всем невзгодам и радостям или
опасностям будущего!
Они вышли на берег. Туман скрыл дали и превратил берег в
призрачный дворец с лабиринтом серебряных просвечиваю
...Закладка в соц.сетях
