Жанр: Научная фантастика
Грибы на асфальте
...о с крупными чертами и
нескладная фигура, но это с лихвой компенсируется полнейшим отсутствием склонности к
спиртным напиткам и детски нетронутой чистотой души. Кроме того, учитывая его
трудолюбие и настойчивость, можно смело сказать, что Ким добьется кое-чего в жизни.
Сегодня завхоз поехал на нашем мерине за дровами, и мы решили посвятить весь день
расчетам. Я достал со шкафа кипу чертежей и папок. Заметив на наших лицах каменную
решимость, Вацлав Кобзиков заволновался.
- Опять расселись, мумии египетских фараонов! Сегодня комната нужна мне!
Понятно? Я тоже плачу десятку! Проваливайте в читальный зал!
Ким ответил на нервные выкрики презрительным молчанием. У них с Кобзиковым с
самого начала установилось что-то наподобие взаимной любви с минусом. Вацлав никогда
не упускал случая поиздеваться над капитаном.
- Хотя бы рубашки надели, фараоны! - кричал ветврач. - Будут девушки приходить, а
они устроили здесь физкультурный парад! У Кима пятно сзади масляное на майке!
- Что ты говоришь? - елейным голосом спросил Ким Придется снять. Неудобно перед
дочерью министра.
Он стащил майку и бросил ее на кровать.
- Ну хорошо же! Я вас все равно выкурю! - пообещал грек. - Я вам создам условия!
И началось. Вацлав стал свистать, пытался петь, двигал мебель с места на место и
вообще вел себя безобразно.
- Это мы еще посмотрим: кто - кого! - сказал Ким. - Как, ребята?
Мы с Тиной выразили согласие. В самом деле безобразие: люди изобретают сеялку, а
тут будут девицы шляться.
Мы стали выкрикивать вслух расчеты, бить рейсшиной мух, подражать петуху.
Сражение было в полном разгаре, когда раздался стук в дверь. Грек погрозил нам
кулаком, сдунул с рукава пушинку и на цыпочках подкрался к двери. Стук повторился.
Похоже, стучала женщина.
Кобзиков отскочил к кровати.
- Войдите, пожалуйста, - пропел он голосом змия-искусителя.
Мы невольно затаили дыхание. Даже Ким перестал щелкать рейсшиной и уставился на
дверь.
- Разрешите? - прозвучал голосок, и на пороге возникло нечто кисейное. Этакая
игрушечная фея (только не производства Центрально-Черноземного совнархоза).
Первым встретился взглядом с феей я - по Причине своей экстравагантной внешности
(у меня в волосах после стычки с Кимом торчал пух, а на носу сочилась крупная царапина).
- Простите. Вацлав Кобзиков здесь живет?
В глазах девушки я не заметил иронии, но это, наверное, было делом чертовски
трудным: Смотреть без иронии на мою рожу.
- Здесь.
Фея улыбнулась мне. Я улыбнулся ей. Потом она улыбнулась Киму, и я стал
свидетелем, как у капитана полезли вверх уши. Такого никогда еще я не видел. Затем
девушка повернулась к Тине, отпустила ей не менее обворожительную улыбку, на что
древняя богиня ответила такой гримасой, какая бывает разве только у человека, укусившего
зеленый лимон. Увы, при всех своих достоинствах Тина всего-навсего женщина, а женщина
не любит, когда другим что-то удается больше, чем ей. Улыбка у этой девчушки, безусловно,
получалась лучше.
Следующая улыбка предназначалась Вацлаву Кобзикову. Но грека в комнате не
оказалось. Чрезвычайно удивленный, я принялся вертеть головой и, наконец, обнаружил
ветврача за шкафом.
- Вацлав, - сказал я, - к тебе пришли. Хмурый Кобзиков нехотя появился.
- Здрасте! - буркнул он.
Мы были удивлены. Только что грек сиял, как кастрюля из нержавеющей стали. Сейчас
он смахивал на председателя профкома, озабоченного отчетным докладом.
- Увидев Кобзикова, девушка обрадовалась.
- Я вас не узнала! Вы сегодня такой...
"Ага, вот оно что! Любовный конфликтик! Сейчас будет сентиментальная сцена с
уклоном в трагедию".
- Как поживаете?
- Ничего.
"Поигрался, негодяй, а теперь "ничего"?! Такую симпатичную девчушку бросил!"
- А я иду, смотрю - объявление: "Обращаться к Кобзикову". Дай, думаю, проведаю...
Вылечились от лунатизма?
"Что?!"
Гладко выбритые щеки Кобзикова стали вишневыми.
- Встречаю недавно Ивана Ивановича и спрашиваю о вас. Оказывается, у вас редкая
форма. Он долго расписывал. Что-то там связано с боязнью высоты. Лунатики обычно ведь
не боятся высоты?
Кобзиков уже пылал, как настольная лампа, и старался на нас не смотреть. Мы
слушали, разинув рты. Неужели в довершение ко всему вечный жених еще и лунатик? О
боги!
Мне никогда еще не приходилось наблюдать Вацлава Кобзикова смущенным. И Киму,
разумеется. Я видел, что капитан колеблется. Подложить греку свинью или нет? Соблазн
был слишком велик. Наверно, перед глазами Кима в это время проходили вереницей все
обиды, насмешки, издевательства, на которые Вацлав Кобзиков отнюдь не был скуп. В то же
время месть была слишком жестокой. Капитан заерзал на стуле. Капитана одолевали
мучительные раздумья. Жажда крови, наконец, победила.
- Вы не знаете, лунатикам разрешают жениться? - выпалил он.
- Жениться? Право, не знаю... А что, разве Кобзиков до сих пор...
- Да.
Мы уставились на девчушку. Как она воспримет этот удар?
- Глаза у феи заблестели. Но увы, в них было лишь одно любопытство. Или это игра?
Лицо капитана стало жестким. Наступила минута, которой мой начальник ожидал
долго. Стало ясно, что Ким расскажет все, ибо он уже догадался: сегодняшняя гостья играет
в жизни Кобзикова какую-то немалую роль. Может, это одна из "невест"? Тем лучше!
Ким был простым малым, и мысли легко читались на его высоком челе. Кобзиков,
видно, тоже все прочитал, потому что, забыв про самолюбие, пискнул:
- Не надо!..
- Конкретной невесты пока нет, - медленно и обстоятельно, как и все, "то он делал,
сказал капитан. - Есть цель абстрактная - дочь министра.
- Вот как!
- Да. Во имя этого приносятся жертвы, одна из которых - вы. Найденный предмет
дамского туалета не был потерян.
- Это правда, Кобзиков? - спросила голубоглазая фея.
- Кобзиков встал и вытянул руки по швам.
- Нет, - соврал он нагло. - Они треплются. Они изобретают сеялку и немного того...
- А то смотрите, у меня есть подружка. Правда, не дочь, а племянница министра. Могу
познакомить.
- Нет, нет! - испугался грек. - У меня и в мыслях не было...
Вид у Вацлава был пришибленный и жалкий. Фея взяла его под руку.
- До свидания. Вацлав меня немного проводит. Они ушли.
- Наглая особа! - сказала Тина, когда захлопнулась дверь. - Туда же, в любовь играет!
- Ах, Тиночка, Тиночка, никак не можешь простить улыбки!
- Натворил, наверно, что-нибудь, а теперь...И чего они в нем находят? Как можно
преуспевать с такими вульгарными манерами?!
- Эрудиция, талия, интеллект.
- У меня тоже все это есть, - обиделся Ким. - Однако меня никто не любит!
Мы с Тиной переглянулись. Нашего капитана потянуло на лирику! Вот так, не мсти
другим.
- А я, Кимочка?
- И ты. Я же вижу. Bсe с Рыковым да с Рыковым.
- Ах ты, дурачок лысый! Начались нежности.
- Пусти! - ворчал Ким, отбиваясь от Тины. - Я не ревную, я предупреждаю!..
Распахнулась дверь. В комнату быстро вошел Вацлав. Я ожидал скандала, но грек,
остановившись у окна, принялся барабанить пальцами по стеклу.
- Ты-ры-ры-ры! - запел он мерзким голосом, задумчиво вертя банку с суриком.
Бывают такие моменты, когда к человеку вдруг приходит прозрение.
- Берегись! - крикнул я Киму, бросаясь грудью на чертеж.
В ту же секунду мимо моего уха просвистела банка, распространяя противный запах
краски...
Вацлав рыскал по комнате.
Это уже был не Кобзиков, а вождь племени краснокожих, вступивший на тропу войны.
В нас летели щетки, помидоры, хлеб, книги. Сначала мы, ошарашенные бурным и
непонятным натиском, лишь подставляли бока и спины предметам, защищая чертежи, а
потом сами перешли в наступление. Через десять минут отчаянной борьбы жених был
запеленат в одеяло, связан бельевой веревкой и уложен на кровать.
- Гады! Крокодилы! Паразиты! - изрыгал обезвреженный ветврач. - Остригу ночью,
как овец!
Лишь после того как Ким пообещал заткнуть ему рот тряпкой, грек замолчал. С
полчаса он зло сопел и бубнил себе под нос, но скоро отошел: Кобзиков был не злопамятным
человеком.
- Ладно, - сказал он. - Развязывай. Не буду рвать вашу кретиническую сеялку.
Мы распутали вечного жениха и сели за расчеты. Наступила тишина. Только Вацлав
нервно расхаживал из угла в угол. Всем было немного неловко. Я не выдержал первый.
- Слышь, брось мотаться! Расскажи лучше, кто была она?
- Секретарь горкома комсомола, вот кто!
- Кончай!.. Кобзиков взвился.
- "Кончай", "кончай"! Раньше вам, харям, кончать надо было. Натрепались! Я сгореть
могу за милую душу. Ты знаешь этого человека? Нет? А я знаю! Бантики, челочки, ямочка,
кисочка!.. Под маменькину дочку работает. А у самой рука, как у тигра. Цапнет - не
пикнешь!
Я невольно рассмеялся. У этой-то девчурки - рука тигра?1
- Во-во, смейся! Все сначала смеются. И я смеялся. Рассказать, как она меня от
лунатизма вылечила?
- Валяй!
Грек присел на кровать.
- Откуда она взялась, эта болезнь, не знаю. Может, заразил кто. В общем обнаружил я
ее еще на третьем курсе. Выпили мы один раз бутылочку с приятелем, бутербродиками
закусили, культурненько этак, по-хорошему. Проводил я его, потом лег спать. Просыпаюсь
от холода. Стою я в майке и трусах (дело зимой было) на крыше общежития и держусь за
печную трубу. Ветер воет, звезды мерцают, псы от стужи за рекой вопят, Жутко мне стало,
начал пробираться к чердачному окну - глядь, вся крыша босыми ногами истоптана, а
некоторые аж по самому краю... Да... А дом, учти, шестиэтажный. Оборвалось у меня
сердце. Ну, думаю, Ваца, пропал ты вконец. Лунатик! Пить вроде бросать надо, а разве
удержишься? То экзамен сдал, то стипендию получил, то дружок хороший пришел. Сделал
себе ремни специальные к кровати привязываться: как упаду на койку - они сами меня
запутывают...
Да... А один раз не сработала эта самая штука: больно сильно мы выпили. Просыпаюсь
на крыше дома научных сотрудников (уж как я туда попал - черт его знает, от нашего
общежития метров пятьсот, если идти напрямик, по крышам). Светло еще было. Народищу
внизу собралось - пропасть. Стоят, дураки, на меня глазеют. В том числе наш декан. А я - в
одних трусах, кирпичи от трубы отковыриваю и кидаю вниз... Как увидел я это, рухнул с ног
и покатился. Спасибо, желоб задержал. Дальше - дело известное. Сняли со стипендии,
выгнали из общежития, стали исключать из комсомола.
"Ребята, - говорю я на комитете, - горкома побойтесь! Кто же человека за то, что он
лунатик, из комсомола гонит?"
"У тебя не первый случай", - отвечают.
"У какого лунатика, - спрашиваю, - дело одним разом обходилось?"
В дискуссию со мной вступать не стали. Завели персоналку и направили в горком.
Вхожу. Длинный зеленый стол. Сидят молодые ребята, хмурые, как утопленники. На
меня косятся. Можно подумать, что и не выпивали сами никогда. Во главе стола - секретарь.
Глянул я и обомлел. Сидит из какого-нибудь там восьмого "А". Глазки голубенькие, носик
малюсенький, щечки яблочками, в волосах розовый бантик, на шейке родинка. Возле -
букетик сирени и конфетка "Чио-Чио-Сан". Платье кисейное, беленькое... Уважительно с
ней здороваюсь и все такое прочее. Улыбается в ответ, на стул кивает. Прямо пионерлагерь,
а не бюро горкома.
"Рассказывайте, Кобзиков, как было дело. Только честно. Я люблю честность".
А я тоже люблю. Рассказал все тютелька в тютельку. Слышу, по ребятам смешок
загулял. "Вот трепач!" - шепчутся. Раз смех - значит, дело не так уж плохо. Один
высказался, другой. В гипноз, конечно, не верят. "Влепить ему строгача за пьянку и
моральное разложение", - предлагают. "Пронесло", - думаю.
Вдруг эта кисочка с родинкой стучит карандашиком по графинчику и говорит
примерно следующее: "Ай-ай-ай, товарищи, а еще члены бюро! Как же вы можете не верить
человеку?" И закатила получасовую речь о честности, долге, доверии - в общем весь
моральный кодекс популярно изложила. А в заключение говорит: "Я верю товарищу
Кобзикову. Раз он говорит, что он лунатик, значит так это и есть. Предлагаю не накладывать
на него никакого взыскания, а помочь человеку вылечиться".
Я прямо возликовал. Вот это секретарь, думаю. Дурак я, три года в своем комитете
шишки собирал! Надо было сразу сюда. Стою, улыбаюсь... Да... А она пальчиком
телефончик - круть! "Иван Иванович, - говорит, - вы лунатиками по-прежнему
интересуетесь? Да? А то вот тут у меня один сидит. Да, да, очень интересный случай. С
отклонениями... Пожалуйста, пожалуйста! Не сомневаюсь, что вылечите. Сейчас я вам его
пришлю".
Похолодел я тут весь. Понял, в какую ловушку это дите меня заманило. Вот тебе и
святая простота!
Но отступать уже поздно. На следующий день иду к этому Ивану Ивановичу. А там у
него лунатиков - целая группа. Развесили губы, слушают, что им седенький старикашка
заправляет. Обосновал научно лунатизм, стал пичкать какой-то дрянью. Я глотаю, как все.
Потом наступила ночь. Притворился я спящим, а сам гляжу в оба: что будут настоящие
лунатики делать - себе бы не прозевать! Как пробило двенадцать, так и полезли лунатики на
крышу. Я - за ними. Бедлам! Крыша дрожит, коты в стороны шарахаются. Старикашка тут
же, среди нас, крутится, наблюдает, что-то в блокнот строчит, фонариком посвечивает.
Чувствую, все время поглядывает на меня и хмыкает. Недоволен, значит, старый черт,
что я далеко от края крыши держусь. И все плечиком, плечиком, значит, притирает меня,
притирает, а у меня и так уже колени мелкой рябью. Поседел даже. Ей-богу, не вру! На
следующий день три седых волоса выдернул! Поседеешь: дом - пять этажей!
Одну крышу облазили - взялись за другую. К утру четыре штуки дали. А план на
нормального здорового лунатика - одна. Да... А старикашка все равно мною недоволен.
Может, думал, что сачкую или еще что... В общем на третий день не вынес я такой жизни,
дал стрекача.
Ты и сейчас лунатик? - с беспокойством спросил я.
Кой черт! Моментально как рукой сняло; шутишь, что ли, четыре крыши! Да я теперь
как гляну на крышу, так скулы сводит. Противная это штука, все равно что керосина
нахлебаться. Вот так... А вы, паршивые морды, меня продали. Может, конечно, итак
сойдет... Я ее на улице постарался убедить, что вы самые известные брехуны в институте. А
то может знаешь как раскрутить!..
В дверь опять постучали. Кобзиков метнулся за шкаф. Но и на этот раз дочь министра
не пришла. Это был посыльный из института. Нас вызывал Кретов,
...В институтском парке было сыро и прохладно. В кустах, громко пища, возились
птицы. Около бассейна мальчишки играли в войну. Они гонялись друг за другом верхом на
хворостинках, оставляя по дорожкам глубокие борозды, и деловито сражались палками.
Мальчишки были счастливы, хотя и не подозревали об этом. Зловещая тень интегрального
уравнения еще не простерла над ними своих крыльев. Я набрал букетик жасмина и подал его
Тине:
- Это тебе от Кима.
- Спасибо, Кимочка.
- Пожалуйста, - буркнул мой друг. Он был погружен в свои мысли и даже не понял, за
что его благодарят.
Кретова мы застали за починкой водопровода в лаборатории. С гаечным ключом в
руках Дмитрий Алексеевич стоял на двух табуретках и, пыхтя, завинчивал какую-то гайку.
Табуретки держал слесарь.
- Привет, ребята.
Кретов легко спрыгнул на пол, отряхнул брюки. Слесарь сейчас больше походил на
заведующего кафедрой, чем он сам.
- Как дела?
- Помаленьку, - сдержанно сказал Ким. - Вчера три килограмма высеяли.
- Это все хорошо, ребята. Только над вашей головой тучи сгущаются. Было у нас вчера
совещание руководителей дипломных проектов. И вот мой отчет не понравился Науму
Захаровичу. Сказал, что мыв бирюльки играемся. Повышение скорости сеялки на десять
километров в час - это, мол, несущественно. Дескать, не изобретение и не нужно колхозному
делу.
Ляксеич неожиданно подмигнул:
- Селу, конечно, нужны самоходные кабинеты. В общем так, ребята. Он вас требует к
себе. Наверно, будет агитировать заняться перегонкой воды на бензин. Топайте, не робьте.
Потом забегите, расскажете.
Перед дверью кабинета декана факультета механизации сельского хозяйства мы
остановились. Дверь была ослепительно белая, с массивной золоченой ручкой и табличкой
хирургической чистоты: "Декан факультета механизации сельского хозяйства, кандидат
сельскохозяйственных наук Наум Захарович Глыбка".
Ни один декан не имел у нас собственного кабинета, а Наум Захарович имел. Даже
проректоры, чтобы взять папиросы в буфете, становились в очередь, а Науму Захаровичу
папиросы давали так. Ибо велик и могуч был наш декан.
- Открывай! - сказал Ким.
Белые двери с золочеными ручками почему-то всегда внушают мне благоговейный
трепет.
- Открывай сам, - ответил я Киму. Капитан заупрямился:
- Почему я все должен делать первым?
Оказывается, эта дверь действовала и на неустрашимого капитана.
- Эх, вы! - презрительно сказала Тина и дернула на себя золоченую ручку.
Даже в ресторане первого класса "Дон" я не видел такого великолепия, какое было в
кабинете Глыбки. Алый диван, пальмы в кадках. Паркет натерт до коричневого свечения.
Тина первая бесстрашно вступила в холодный огонь.
- Вы нас звали, Наум Захарович?
Мы с Кимом топтались сзади, как аисты, поднимая и опуская ноги, пытаясь установить,
оставляют ли наши грешные ноги следы на этом нереальном полу.
- Звал! Да! Звал! - Голос был такой густой и низкий, что у меня защекотало в ушах.
Самого Наума Захаровича мы не видели. Его закрывала почти метровая статуэтка
девушки с корзиной на плече. В корзине был настоящий жасмин, а на пьедестале - "Нашему
дорогому лауреату от коллег по сельхознауке".
Из-за цветов высунулась бледная, тонкая, с рыжими веснушками рука и отодвинула
девушку на край стола. Наум Захарович предстал перед нами.
Узкое худое лицо, лысый череп, плоский широкий нос и огромные пылающие глаза. В
институте мало кто выдерживал взгляд декана факультета механизации. Казалось, его глаза
жили своей особой жизнью, отличной от тела. Они набрасывались на человека, начинали
выкручивать ему руки, воротить набок голову, что-то в нем переставлять, передвигать,
усовершенствовать, механизировать, автоматизировать. Несовершенство человеческого
организма, видно, страшно их возбуждало. Не могу сказать точно, но, по-моему, то же самое
испытывали и предметы, когда Н. 3. Глыбка на них смотрел.
В институте его звали Маленьким Ломоносовым.
- Ага, - сказал декан, пристально глядя на мою руку. - Вы изобретатели скоростной
сеялки?
Я поспешно спрятал руку за спину. Мне вдруг стало стыдно, что на ней всего пять
пальцев, а не шесть или семь.
- Ну, какие мы изобретатели...
Декан отвернулся и стал смотреть в окно. Так прошло с полчаса. Ноги у меня затекли,
так как стоять на коричневом льду неподвижно было тяжело; мои подошвы неожиданно
разъехались, и я плюхнулся на диван. Тина хихикнула.
Глыбка, наконец, повернулся к нам. Взгляд у него был отсутствующий.
- Сачкуем? - спросил он скучным голосом. - Устраняемся от трудностей? Клопов
давим? Мух ловим? Сельхозпрогресс на самотек пускаем? Честь института оплевываем?
Народными тыщами на ветер сорим?
Мы молчали.
- Очки втираем? - продолжал Наум Захарович так же без всякого выражения, только
глаза его пылали. - Кому пытаетесь втереть? Мне? Черта с два вам это удастся. Ишь какие
умные - взяли типовую сеялку, поставили на ней две шестеренки и пытаетесь защищать
диплом. Не выйдет.
- Но Кретов сказал...
- Кретов, Кретов, - вздохнул Глыбка и опять стал смотреть в окно. - Что он смыслит в
сельском хозяйстве?
- Но ведь двадцать километров! - пытался настаивать Ким. - Это значительно больше,
чем восемь - скорость посевного агрегата сейчас...
Глыбка резко обернулся.
- Ну и что? Кого это удивит? Что перевернет? Кого разоблачит, что развенчает? А? Я
вас спрашиваю! Настоящий ученый не должен копаться в мелочах. Пусть это делают
ремесленники. Настоящий ученый должен переворачивать, низвергать, будоражить! Только
тогда он двинет вперед прогресс! Вот если бы вы мне сказали, что сможете сеять со
скоростью триста, пятьсот километров, - это да!
- Тогда это будет не сеялка, а самолет, - сказал я.
Потом я много раз ругал себя за эту фразу. Мне не надо было ее говорить. Может, тогда
все пошло бы по-иному, вся моя жизнь...
Глаза Наума Захаровича вспыхнули так, что в них больно стало смотреть. Даже
гипсовая девушка испугалась и выронила из корзины цветок. Глыбка схватил его, быстро
повыдергал лепестки, поднес к глазам и бросил.
- Летающая сеялка, - пробормотал он, - да...по бокам крылья...
Декан заметался по комнате, сокрушая все на своем пути. Развевающаяся пола его
пиджака зацепила скульптуру, и девушка с корзиной упала на пол. Но Глыбка этого даже не
заметил.
- Летающий культиватор... - говорил он все громче и громче. - Летающий плуг!.. Мы
перевернем сельхознауку! Мы создадим эскадрильи сельхозмашин! - Декан уже
вдохновенно кричал: - Эскадрилья культиваторов! Пахота на бреющем полете! А? Звучит?
Завтра же приступим! Нет, зачем завтра? Сейчас! Где Кретов?
Наум Захарович бросился к телефону. Руки его дрожали, и уши, длинные, как у
тушканчика, подергивались.
- Надо бы сначала сеялку закончить, - робко подал голос Ким. - А то к защите не
успеем.
- К черту вашу сеялку! Немедленно приступайте к проектированию летающих
сельхозмашин! Начнем с летающей бороны - и диплом я вам гарантирую. Алло! Алло!
Кретов? Косаревский? Косаревский, срочно найдите Кретова! Поняли? И ко мне! Оба!
- А вы чего стоите? Марш за ватманом и карандашами!
Декан стал теснить нас грудью. Взъерошенный, возбужденный, он напоминал
рассерженного воробья.
Ошеломленные, мы поплелись к Дмитрию Алексеевичу. Институт уже лихорадило.
Трещали звонки. Бежали курьеры. Косаревский тащил куда-то кусок пропеллера.
Я так и думал, что он из вашей сеялки мыльный пузырь сделает, - сказал
завкафедрой. - Что же нам предпринять? Бросать работу никак нельзя. Эх, нам бы дня на три
трактор, и сеялка вчерне готова! Тогда можно было бы и наступать.
- Может, к ректору сходим? - подал мысль Ким.
- К ректору, конечно, сходить можно, да Глыбка наверняка успел позвонить ему и
затуманить мозги. У него это здорово получается. Ну ладно, хлопцы и девчата, идите домой,
отдыхайте. А завтра мы чего-нибудь придумаем.
Гибель "Летучего Голландца"
Косаревский явно задавался. Он разгуливал по гаражу в синем халате и, помахивая
связкой ключей, отдавал распоряжения первокурсникам:
- Двое - промыть фильтр! Ты, рыжий, почисть колесо!
Увидев меня, лаборант стал еще важнее. Вперевалку он подошел ко мне и похлопал по
плечу.
- Как дела, Рыков?
- Ничего. А у тебя? - Я встал на цыпочки и тоже похлопал Косаревского.
- Отлично.
- Ну и прекрасно.
- Мы опять похлопали друг друга.
- Работаешь, значит? - спросил я.
- Работаю. Вчера старшим лаборантом назначили. - Косаревский стал надуваться.
- Старшим лаборантом?! - я сделал изумленное лицо.
- Да. И одновременно буду учиться в аспирантуре.
- Здорово! Везет же людям!
- Да... Оклад - сто.
От важности Косаревский совсем превратился в статую.
- Но и работы здесь много, - покачал я головой.
- Конечно, много, - процедил старший лаборант.
- Почистить, помыть, заправить тракторы... Не успеваешь, наверно. Вот этот
"Беларусь", мне кажется, совсем неисправен.
- "Неисправен"! - презрительно фыркнул Косаревский. - Да на нем хоть сейчас в поле.
Я с сомнением обошел вокруг новенького трактора.
- Смазан? Заправлен?
- Конечно.
- Инструмент на месте?
- Конечно.
- И пусковой шнур?
- Разумеется.
- Нет, ты все-таки молодец, Косаревский! - воскликнул я. - Кто же сторожит всю эту
красоту?
Старший лаборант скромно пожал плечами.
- Я.
- И ночью?
Косаревский неопределенно промолчал. За углом меня с нетерпением ожидал Ким.
- Ну как? - спросил он, едва я подошел.
Трактор в полном порядке. Замок едва держится. Сторожа нет, - отрапортовал я.
Ким потер руки:
- Прекрасно. У тебя талант разведчика. Не будем терять время.
План, выработанный нами совместно с Кретовым, был дерзок и прост: увести ночью из
гаража трактор и испытать сеялку. Под утро трактор можно незаметно поставить на место.
- А когда у нас будет конечный убедительный результат, - сказал Дмитрий
Алексеевич, - летучая борона нам не страшна.
Еще задолго до наступления темноты мы стали готовиться к ночной операции, которую
условно назвали операцией "СЛБ", что означало: "Смерть летучей бороне". Сеялку смазали
и тщательно отрегулировали. Семена откалибровали. Мерина накормили. Для двигателя
"Летучего Голландца" был сделан намордник - на тот случай, если ему вздумается заржать,
а также приготовлены обмотки для копыт. Я еще предлагал надеть всем черные маски, но
Ким был против излишней экзотики.
Операция началась ровно в двенадцать часов (тоже по моему настоянию, ибо все
более-менее порядочные операции начинаются только в полночь). Во главе ударного отряда
двигался я с зубилом и молотком, за мной Ким вел недоумевающего мерина: тот никак не
мог понять, зачем ему закрутили веревкой челюсти. Замыкала шествие Тина. В ее
обязанности входило слушать и смотреть.
Все дело заняло несколько минут. Я быстро вынул из двери скобу, Ким завел в гараж
мерина и набросил на буксирный крюк постромки. Тина села за руль, а я принялся толкать
трактор. Потом мы опять закрыли двери и пристроили замок.
Выехав за территорию института, мы развязали мерину челюсти и пустили его пастись
на лугу, а сами завели трактор и поехали в условленное место, где нас ожидал Кретов с
сеялкой и семенами.
- Порядок? - спросил он весело.
- Полный.
- Тогда поехали.
Я уселся за руль "Беларуси". Тина поместилась рядом. От быстрой езды ее рыжие
волосы растрепались и в свете фар походили на пламя. Сидеть было тесно, и я чувствовал
теплоту Тининого колена. Сзади, как лакеи на запятках кареты, стояли Ким и Дмитрий
Алексеевич. Чтобы Ким не ревновал, я отодвинулся от Тины, но она сказала:
- Генка, не дергайся. Мне холодно.
- Не смею возражать. Сегодня ты симпатичнее, чем всегда.
- Ты, наверно, никогда не научишься говорить комплиментов толщиной хотя бы в
корабельный канат.
- Нет, серьезно. Я даже слегка завидую Киму. Он хоть целоваться-то умеет? Что вы
делаете на свиданиях?
- Рассуж
...Закладка в соц.сетях
