Рассказы

Яна Дубинянская
Рассказы
Кукла на качелях
ФИНАЛ НОВОГОДНЕЙ ПЬЕСЫ
СОБСТВЕННОСТЬ
НЕПОБЕДИМАЯ АРМИЯ
"КАРФАГЕН"
МОЙ ПАПА - ИДЕАЛЬНЫЙ СЕМЬЯНИН
КАЗНЬ
ТРИ ДНЯ В СИРЕНОПОЛЕ
ВАРИАЦИЯ ЖИЗНИ
Отпуск по-дикому
Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
Кукла на качелях
- Мой компьютер знает все, - сказал бородатый парень в клетчатом свитере,
подмигивая мне смеющимся синим глазом. И продолжил:
- Все, что касается нашей телекомпании. А это мно-ого - даже если бы он
знал только то, что положено знать.
Я нервно повела плечами и подвинулась на самый край оббитого кожей
дивана. Когда они, наконец, за мной придут? Может быть, они вообще обо мне
забыли? Пальцы обеих рук крепко стиснули сумочку - какой закомплексованой
идиоткой выгляжу я, наверное, со стороны! А если бы - снова хлопнула
вертящаяся дверь, и я снова едва не вздрогнула - если бы он действительно
сейчас вошел и увидел меня такую...
Я с ослепительной улыбкой повернулась к разговорчивому компьютерщику.
- А что, здесь есть что-то такое, чего ему знать не положено?
Продолжая одной рукой что-то набирать на клавиатуре, он заговорщически
наклонился ко мне.
- А как же! Есть общая информация - ее он скажет каждому, кто способен
клацнуть мышкой. А если речь идет о чем-то более важном, так сказать,
интимном - я заношу эту информацию в секретный файл, и открыть ее сможет
только тот, кто знает пароль. А пароль знают двое: я и генеральный
директор компании, но, - он беззвучно засмеялся, - наш уважаемый шеф
ближе, чем на пять шагов к компьютеру не подходит. Излучение, мол, или
что-то в этом роде.
Я тоже рассмеялась. Двери открывались и закрывались беспрестанно, разные
люди постоянно проходили через помещение с кожаным диваном и компьютером,
но это уже не так действовало мне на нервы. В конце концов, телекомпания
большая. А если мне повезет - а мне должно, непременно должно повезти! -
ему придется видеть меня довольно часто. Может быть, мы будем встречаться
в коридоре... обмениваться ничего не значащими словами... Все может быть.
Но столкнуться с ним сейчас я ни в коем случае не хотела. Сейчас, когда
все еще на умозрительном уровне расплывчатой надежды, которая вполне может
рассыпаться в пыль, и тогда будет вообще неясно, что я здесь делаю. А он,
конечно, подумает...
- Но мой компьютер ничего не знает о вас, - сказал веселый парень. - Как
вы сюда попали?
Я повела глазами и лукаво, чуть иронически улыбнулась. Когда-нибудь -
если все получится - я буду рассказывать Роми эту историю перед сном, как
сказку. А журналистам - как легенду о чудесном счастливом случае, который
может произойти с каждым из вас, как это однажды случилось со мной. Сейчас
я расскажу об этом в первый раз - жаль, если он окажется единственным.
- Я сама не знаю. Меня поймали на улице, сказали, что у вас тут проводится
конкурс на ведущую какой-то новой интеллектуально-творческой программы.
Что у меня есть все шансы, что сегодня последний день - в общем, не дали
опомниться.
Компьютерщик отвернулся от дисплея и смотрел на меня во все смеющиеся
глаза.
- Здорово, - сказал он. - А что за проект, не говорили?
- Кажется, нет. Сказали, что программа будет суперпопулярной - разве это
можно знать заранее?
- Ну-у, - он даже присвистнул, - на телевидении известно заранее все. Если
бы вы только знали, сколько существует разных секретиков, невинных и не
очень, чтобы сделать программу популярной! Мой компьютер мог бы кой-чего
рассказать на этот счет. Вот, например, надо раскрутить человека, у
которого, в общем-то нет никаких данных, ну скажем... Вы ведь смотрите
"Шоу с Дэнни"?

Нет, я не вздрогнула и не покраснела. Все-таки три года. Было бы смешно,
если бы я так и не научилась держать себя в руках. Хотя... существуют и
более смешные вещи. Например - что я каждую субботу смотрю это чертово
шоу, смотрю почти без звука, потому что Роми спит за тонкой стенкой, я
всегда укладываю ее пораньше по субботам...
А голос у меня равнодушный и даже чуть скучающий - разве я не привыкла
обсуждать с соседками "этого душку Дэнни"?
- Ну я бы не сказала, что у него совсем нет данных. Он, конечно, не
красавец, но очень обаятельный, умеет общаться с людьми...
Вот так-то. Я его защищаю!
- То, что вы видите на экране - результат вложения кучи денег плюс
авторитет папы д'Аржантайля. Вы, наверное, не знаете: его отец аристократ
и к тому же член парламента. А посмотрели бы вы, какое брюшко у этого
Дэнни. Мой компьютер...
- Вы с вашим компьютером - две старые сплетницы, - обрезала я. Мне сейчас
участвовать в конкурсе, с меня хватит! Когда они, наконец, придут?
Он все время слегка посмеивался, но теперь расхохотался по-настоящему
раскатисто и звонко. Все, кто в это время проходил через помещение,
удивленно повернули головы.
- Ну ладно, отсмеявшись, сказал он. - Надо, в конце концов, внести вас в
память. Открываю секретный файл - пароль "ник", это меня зовут Ник... вот,
мой компьютер уже все знает о вас.
- То, что положено? - улыбнулась я. - Берегитесь, я могла и запомнить
пароль.
И вдруг глаза Ника перестали смеяться - это были теперь глаза совсем
другого человека.
- Мой компьютер знает кое-что такое, чего не откроет никому ни за какой
пароль, не откроет даже мне, если у меня будут хоть чуть-чуть дрожать
руки. Мой компьютер знает все... Все об этой телекомпании.

---

Большое зеркало занимало всю стену, противоположная стена была прозрачной
и звуконепроницаемой - за ней, по моим представлениям о телевидении,
находилась сама студия записи. Я сидела у зеркала на вращающемся стуле и
ждала обещанного визажиста. Яркая лампа заливала мертвенно-белым светом
мое лицо, и на его матовой бледности отчетливо проступали две морщинки от
крыльев носа к губам, делая меня скорбной и немыслимо-усталой. И эти
гладко зачесанные волосы... если бы все не так внезапно, я хотя бы вымыла
голову.
Кроме меня, тут находилась юная блондиночка, очень тоненькая и очень
красивая. По крайней мере лет на шесть меня моложе... У нее было розовое
детское личико, длинные золотистые локоны и маленькие нервные ручки, все
время что-то теребившие. Ее я должна победить. Не только ее, конечно... Я
должна победить всех.
- Я так волнуюсь, - вдруг звеняще сказала блондиночка. - Представляете, я
здесь совершенно случайно. Я исполняла в варьете свой номер, а ко мне
потом подошли и предложили принять участие в конкурсе. А я подумала, - она
накрутила на палец прядь волос, - подумала: что я теряю? А вы как сюда
попали?
- Я просто шла по улице, - сказала я.
Не просто. Я шла, высоко подняв голову и напряженно всматриваясь во
встречные лица, потому что где-то в этом городе живет Дэн, и нервная
ломаная линия моего пути должна рано или поздно пересечь прямую. Дэн
д'Аржантайль всегда и всюду шел по прямой. Он ходил пешком, потому что у
каждого из д'Аржантайлей была своя шикарная машина, и еще он утверждал,
что непременно прославит свое имя, собственно имя - вопреки фамилии. И ему
это удалось, ему всегда все удавалось - по крайней мере, я свято в это
верила до разговора с бородатым компьютерщиком. Мне почему-то казалось,
что настоящий аристократ должен чуть ли не проклясть своего сына,
решившего стать шоуменом, а не вкладывать влияние и деньги в его карьеру.
Но, видно, времена серьезно изменились... смешно. Наверное, это
действительно был он, тогда, в длинном сине-стальном автомобиле - на
мгновение встретились глаза через дымчатое стекло, и я опрометью бросилась
в сверкающие недра супермаркета, запрещая себе оглянуться... Потому что я
была не одна, мы были вдвоем с Роми. С моей маленькой хрупко-фарфоровой
Роми, у которой мои большие серо-зеленые глаза, мой прямой носик и четко
очерченные губки - и фамильные д'аржантайлевские складки на лбу, когда она
упрямо сводит бровки у переносицы... Это случилось, пожалуй, месяц
назад... только с тех пор я ко всему не могу спокойно видеть автомобили
тусклого сине-стального цвета.
А брюшко Дэн, оказывается, все-таки отрастил, - а ведь я его
предупреждала!
Зеркало отразило меня - откинувшую голову назад, в щелочки сощурившую
глаза, от всей души звонко хохочущую. Блондинка, над которой уже давно
работал визажист, изумленно смотрела на меня распахнутыми глазами, на
одном из ее верхних век соскользнувшая кисточка оставила размашистый
черный след. Я снова перевела взгляд с ее отражения на свое - теперь у
меня был вид раскрепощенный и победительный, я себе нравилась. Вот только
морщинки от смеха стали еще глубже...

В гримерную вошли две женщины и уверенно, целенаправленно направились ко
мне. В следующий момент одна из них уже густо покрыла мое лицо тональным
кремом, а другая представилась режиссером будущей программы.
- Сейчас мы снимаем пробу, - говорила она. - Вы должны войти в студию,
сесть за столик, поздороваться с телезрителями, представиться и немного
рассказать о себе. Вы замужем?
- Нет.
- В любом случае говорить об этом не стоит. Девушка с экрана должна быть
потенциальной невестой для каждого зрителя. Потом вы исполняете свой номер
- ведущей нашей программы будет не просто смазливая мордашка, а яркая
творческая личность. Да, я забыла, вы поете или танцуете?
Я недоуменно обернулась - визажистка едва успела отдернуть кисточку от
моего лица. За стеклянной стеной уже беззвучно двигалась с микрофоном в
руке красивая блондиночка. На взбитых локонами золотистых волосах у нее
была надета коричневая ковбойская шляпа, из-под которой смотрели
смертельно испуганные глаза с огромными ресницами. Правильно, она же поет
в варьете, а я...
- Я пишу детективные романы.
Год назад один местный журнал печатал мой детектив с продолжением, в
четырех номерах. На маленькой фотографии у заголовка я была
сосредоточенной и красивой, и, может быть, - как мне этого хотелось! -
этот журнал, хотя бы один номер, попался в руки Дэна д'Аржантайля... Но
фотография была маленькой, а журнал - местным, в то время как каждую
субботу на всю страну смотрел с экрана умный, ироничный, обаятельный
Дэнни. Наверное, и в его обязанности входит быть потенциальным женихом
каждой телезрительницы.
- Детективы? - удивленно переспросила режиссер. Ее брови сошлись на
переносице, а пальцы забарабанили по моим плечам. Визажистка повязала мне
на шею яркий шелковый шарфик немыслимых цветов, мое обработанное лицо тоже
было слишком ярким и контрастным, резким. Я перестала себе нравиться, мной
все больше овладевала тревога. Из студии - там, наверное, случайно нажали
какую-то кнопку - вдруг донесся голос блондиночки, звонкий и чуть
дрожащий, она пела о каком-то ковбое, и тут же звук оборвался на полуслове.
- Детективы - это оригинально, - бесповоротно решила режиссер. -
Расскажете о том, как вы их пишете, потом попрощаетесь, встанете из-за
столика и уйдете из студии. Вам все ясно? Пойдемте.
Я встала и бросила последний взгляд в зеркало. Вроде ничего, даже волосы
под слоем лака выглядят чистыми и блестящими. Лицо в зеркале победительно
улыбнулось, а потом чуть капризно сложило губки и стало моим. Все, теперь
я была готова.
На двухметровом отрезке между двумя дверями нам встретилась блондинка,
уже без шляпы, ее выпуклый лобик усеивали капельки пота. Режиссер
одобряюще кивнула ей и попросила подождать.
Столик у дальней стенки помещения казался таким маленьким и затерянным.
Низенький круглый табурет был чуть отодвинут от него, и я прикинула, где
именно поместятся мои красиво скрещенные ноги. Еще посередине стола стояла
вазочка с композицией из сухих цветов, а чуть ближе к краю - хрустальный
бокал, и лучи прожекторов фокусировались в яркую точку на одной из его
граней.
- Запись, - негромко сказала за моей спиной режиссер.
Ноги перестали быть моими, меня по-настоящему бросило в жар - нет, я не
готова, не сейчас, еще несколько минут! Небольшая отсрочка - и все будет
хорошо, но не прямо же сейчас, так же нельзя... Я почувствовала легкий
толчок в спину и совершенно неосознанно сделала шаг вперед.
И вот я подошла к этому столику - шаг от бедра, упор сначала на носок,
потом на пятку; села на низкий табурет - спину прямо, одну ногу чуть
выставить вперед, а руки так свободно, словно они и не мешают, сложить на
коленях... Я улыбнулась - только ни в коем случае не опускать глаз! - я
представилась, я поздоровалась с телезрителями...
Мониторы многократно повторяли и увеличивали меня - сначала
напряженно-неподвижную, потом улыбнувшуюся, поправившую волосы, отпившую
из хрустального бокала, снова поставившую его на стол, и вот уже оживленно
жестикулирующую вслед словам, которые я говорила самой себе, ведь только я
одна присутствовала и царила в этой студии...
- ...Когда я пишу, бывает, что я даже забываю о преступлении как таковом,
и мне приходится сдерживать себя, чтобы не потерять динамичности сюжета.
Ведь обычно действующие лица в детективе - просто условные шахматные
фигуры, так или иначе расставленные - но я не могу так писать. Я не могу
вывести на сцену человека - и не интересоваться, о чем он думает, что
чувствует, что видит во сне... Каждого из своих героев я должна понять до
конца, нет, даже больше: я должна слить его сознание со своим,
прочувствовать изнутри все его поступки и мысли и, может быть, где-то
помочь ему... Каждый из моих героев получает какую-то часть моего
собственного сознания...
Хрустальный бокал долго, медленно падал, а потом, коснувшись пола,
взорвался острыми, сверкающими, ослепительными брызгами...

Фантасмагория-1
Я звонко смеюсь, запрокинув голову, а в глаза светит яркое слепящее
солнце, я щурю веки, но острые, как стрелы, лучи проникают сквозь черную
сетку ресниц. Его слишком много, этого солнца, я хочу обмануть его,
подставить спину, я прикрываю голову руками - но оно со всех сторон, оно
все-таки достает мои горячие волосы... Я знаю, куда можно спрятаться - в
маленький деревянный домик в самом конце детской площадки, там ему никогда
меня не найти! Я умная, я снова смеюсь, я бегу - но меня окликает этот
властный голос, которого надо слушаться, и я возвращаюсь. Возвращаюсь и
снова начинаю раскачивать качели.
Это качели для самых маленьких, такие смешные - сиденье, как детский
стульчик со спинкой, весь разрисованный цветочками. На качелях сидит
кукла. Она в розовом платьице, у нее кучерявые волосы и большущие
серо-зеленые глаза, она не щерит их от солнца, она же кукла. Я раскачиваю
качели, потом оббегаю их с другой стороны и опять раскачиваю, это очень
весело. Кукла взмахивает розовыми ручками и ножками в белых туфельках,
если раскачать качели посильнее, она обязательно упадет...
Но тот человек - на нем длинный плащ, и у него голос, которого я всегда
слушаюсь, и еще у него есть лицо, только сейчас его не видно из-за солнца,
- он не хочет, чтобы кукла упала. Ведь, если кукла упадет, ее розовое
платьице выпачкается в пыли, у нее может сломаться ручка или ножка - а эта
кукла, наверное, кому-то нужна, я даже знаю, кому: она мне нужна, эта
кукла. Я без нее не смогу жить - и он знает об этом.
Он откуда-то достает веревку и привязывает к верхней перекладине качелей,
а потом своей большой рукой приостанавливает их и надевает на шею куклы
петлю, которая завязана на другом конце веревки. Я знаю, он это делает,
чтобы кукла не упала, но еще я знаю, что делать так нельзя, даже с
куклами. И мне становится страшно, а он, который всегда прав и у которого
есть лицо, просто сейчас его не видно - он вдруг отворачивается и уходит -
черная фигура в длинном плаще на фоне ослепительного солнца. Я остаюсь
одна, я не знаю, что делать, больше всего я хочу спрятаться в тот дощатый
домик, но кукла смотрит на меня своими глазищами, кукла просит:
- Покатай!..
И я раскачиваю качели, сначала чуть-чуть, а потом все выше и выше, кукла
смеется, солнце светит ярко-ярко... Я толкаю качели изо всех сил - и вдруг
кукла соскальзывает с цветастого стульчика, но она не падает, она повисает
между землей и высокой перекладиной и еще продолжает качаться из стороны в
сторону...
Фантасмагория-2
Я лечу вниз, и все внутри меня сжимается в один маленький комочек, я
взмываю вверх и отчаянно вцепляюсь обеими руками в деревянные
перекладинки, потому что знаю, что сейчас снова задохнусь от
стремительного падения. Вверх-вниз-вверх-вниз-вниз... Вниз страшнее.
Наверху я вижу солнце и на мгновение зажмуриваюсь, но потом на меня снова
падает эта громадная бесформенная тень. Если бы не она, не было бы так
жутко. Этот человек... разве он не знает, разве ему не сказали, что я
маленькая, что меня нельзя катать так высоко?!..
Качели взлетают к самому небу и падают к самой земле, к дорожке,
посыпанной песком, и мелкие ракушки на глазах вырастают, темные и тусклые
в густой тени. Новый толчок сотрясает все вокруг, земля и небо, как в
калейдоскопе, меняются местами - и вдруг я выпускаю перекладины и
взмахиваю руками в воздухе. Мои пальцы ловят солнце, пытаются ухватиться
за тень, но в зажатых кулачках - ничего, кроме пустоты. Мне страшно, я
хочу заплакать, потому что, когда я плачу, потом все становится хорошо, но
сейчас у меня нет на это даже секунды... Я еще раз судорожно хватаю воздух
и ощущаю в руках шершавое, надежное дерево.
Кошмарная черная тень надвигается на меня и становится еще кошмарнее. Я
отчаянно зажмуриваюсь, и вдруг качели сотрясает дрожь, я уже не взлетаю к
свету... Подбородок царапает что-то жесткое и колючее, сползая на шею, я
бы сорвала, отбросила это, но боюсь даже на мгновение выпустить
перекладины...
И вдруг становится светло. Я широко раскрываю глаза - и сощуриваю их от
ослепительного солнца. Мир изменился, из него исчезло что-то очень плохое
- я знаю, что: черная тень от черного, враждебного человека. Я вижу вдали
его маленькую и нестрашную спину, мне весело, я забываю о шершавом
воротнике, который давит шею, я смеюсь, я хочу снова взлететь к самому
небу!
И качели начинают раскачиваться - все выше, выше! Как я могла раньше
бояться, ведь это так здорово! Я разжимаю руки, я смелая, если бы еще чуть
выше - я могла бы дотянуться до солнца, яркого, бело-золотого, слепящего
солнца...

Я наклоняюсь вперед и уже не чувствую спинки качелей, а сиденье такое
гладкое, и вдруг оно делается наклонным и скользким, с него можно
съезжать, как с горки, слишком короткой горки... Я хочу снова ухватиться
за перекладины, только и они выскальзывают из-под моих рук...
Резкая боль петлей охватывает шею - это правда, у меня на шее петля!!! А
под ногами - пустота, и я уже целую вечность, то есть несколько
бесконечных мгновений не дышу, и сейчас порвется тоненький, как травинка,
позвоночник...
И я вспоминаю о девочке по имени Роми, нет, я всегда помнила о ней, ведь
это я сама, нет, это часть меня, и поэтому - без меня она не может, как и
я без нее. Я не умираю, мне запрещено умирать.
Фантасмагория-3
Я лежу ничком, лицом в подушку, кажется, я кусаю ее, потому что мне
нечем, совсем нечем дышать. Я заставляю себя повернуть голову, вижу
тусклый свет, сквозь стиснутые зубы прорывается стон, и я рывком встаю.
Невыносимо душно, и я стягиваю с шеи чужой ярко-разноцветный шелковый
шарфик. Я ничего не помню.
Кажется, я видела сон, страшный, фантасмагорический сон, в котором было
слишком много солнца... А еще я вспоминаю прожекторы, со всех сторон
направленные на меня, беспощадные, слепящие. И этот шарфик, у меня никогда
не было такого шарфика, и я никогда не завязала бы его петлей вокруг шеи...
Надо сосредоточиться, надо припомнить, надо собрать воедино разрозненные
пятна видений - или реальности? Но что-то мешает. Что-то, ворвавшееся в
мой тяжелый сон и с тех пор ни на секунду не прекращающееся... звук.
Сколько времени звонит телефон - десять, двадцать минут? Почему он
звонит, не перестает? Медленно, очень медленно я протягиваю руку...
- Алло... Что?.. Пансион?.. Простите, плохо слышно... Да, я мать Роми...
Трубка падает и мерно раскачивается, с глухим стуком ударяясь о тумбочку.
Тук-тук-тук... Мои руки, отдельные от сознания, крутят пестрый шарфик, а
глаза не видят ничего...
Потом я срываюсь с места, набрасываю, не застегивая, плащ, сую ноги в
туфли, сминая задники... Лестничные пролеты, ступеньки, ступеньки,
ступеньки... на последней я спотыкаюсь, падаю на одно колено, вскакиваю,
выбегаю из подъезда прямо на дорогу, навстречу какой-то машине, может,
такси, которая с визгом тормозит, едва не врезаясь в кромку тротуара...
Водитель что-то кричит, я не слышу, я сама кричу, и уж он-то не может не
услышать меня... Мы едем слишком медленно, быстрее!.. Я вижу за окном
ажурную решетку пансиона для детей, я не жду, пока остановится машина, не
жду, пока широко откроют ворота, я лечу, чтобы убедиться, что это все
неправда, что это другая, не моя девочка...
...Вечность... Я выхожу из ажурных ворот - как это трудно и медленно,
куда-нибудь дойти, добрести... Взгляд блуждает по серым решеткам, серым
деревьям, автомобилям. Я не знаю, куда иду, я ничего не знаю, ни о чем не
думаю, ничего не чувствую... Из какой-то машины выходит человек, я
поднимаю глаза к его лицу, это Дэн, он подходит ко мне близко-близко...
Сорванным, звенящим шепотом я выговариваю:
- Роми...
Он отвечает:
- Я уже знаю. Нам сообщили на телевидение, в отдел криминалистики... Это
ужасно.
И я падаю лицом ему на грудь, я всегда знала, что когда-нибудь упаду ему
на грудь лицом, я знала, что он придет... что он будет рядом, когда я
никак не смогу сама...
Фантасмагория-4
Мои пальцы судорожно сжимают руку Дэна, она в перчатке, в мокрой
перчатке, потому что идет дождь. На похоронах всегда идет дождь... Слуга
держит огромный черный зонт над госпожой д'Аржантайль, высокой, прямой, со
снежно-белыми волосами из-под черной шляпки. Господин д'Аржантайль,
сухощавый, элегантный - тоже под зонтом, и только с густых волос Дэна
медленно сползают капли дождя... Я встречаюсь взглядом с его глазами, с
его бесконечно родными глазами, от уголков которых тоже ползут крупные
капли. Своей замшевой рукой Дэн накрывает мои посиневшие пальцы - я не
чувствую их, я ничего не чувствую, и я не плачу.
- Как это ужасно! Двухлетний ребенок... Каким надо быть извергом,
чудовищем... нет, у меня не хватает слов! А какое горе для родителей...
- Но она... смотрите, у нее совсем сухие глаза!
Они очень далеко, у самого входа в склеп, и они не знают, как
болезненно-тонко обострены все мои ощущения... Разговоры, разговоры под
барабанную дробь дождя... Все эти люди, которых я вижу впервые, без спросу
вломившиеся в мою жизнь и теперь распоряжающиеся ею - разве они реальны?
Неподвижные фигуры, по три-четыре сгруппированные под дождем, словно
грибы, я слышу, как жирная грязь прогибается под их каблуками...

- Похоронить девочку в фамильном склепе д'Аржантайлей - как это благородно
с его стороны... Ведь они давно расстались.
- Да, но он все эти годы заботился о ребенке...
Ненастоящие разговоры о ненастоящих, никогда не происходивших вещах...
так и должно быть. Я соглашаюсь со всем, я уже давно живу по законам
фантасмагории, я не живу вовсе... Невыносимые капли барабанят по моим
незащищенным плечам, прожигают черную ткань жакета, пронзают кожу - одна,
другая, третья, это слишком! Моим рукам неудобно и тесно между перчатками
ладоней Дэна. И еще что-то не так, мучительно неправильно - вот что: я
ведь не думаю, совсем не думаю о Роми! Роми, она настоящая, ей не место в
этом ирреальном мире, пронизанном дождем и шепотами. Дэн... Он сжимает мои
руки, он с отчаяньем смотрит на меня, он молчит. Вот он на месте здесь,
такой красивый, печальный и близкий, ведь он никогда не был по-настоящему
реальным для меня...
Фантасмагория-5
Нависающая портьера ломается тяжелыми темно-бордовыми складками, такого
цвета бывает только бархат. Винный отблеск на белом, покрытом светлыми
волосками изогнутом запястье Дэна. Он опирается лбом на оконное стекло
через жесткий сгиб руки, он не смотрит на меня... Это я смотрю на него, на
запястье и густые волосы, на полоску шеи над траурным воротником - я
просто не могу не смотреть, не в моих силах отвести взгляд... И главное -
все это уже происходило когда-то.
- Ты должна меня понять, - голос Дэна глухо отражается от стекла. - Все,
что было, все, что могло быть между нами, уже кончилось. Если бы мы даже
попытались что-то вернуть, возродить из пепла, у нас бы ничего не
получилось, мы только увлекли бы друг друга в пропасть. Мы слишком разные,
в общем-то, чужие люди. Особенно теперь...
Это уже было, и тогда он тоже не мог взглянуть на меня, а я не могла
опустить глаз. Это уже было, и поэтому то, что происходит сейчас -
неправильно, фальшиво, так просто не может быть... Я должна что-то
ответить ему, я отвечала тогда - но теперь это не имеет значения. Мои
слова были бы таким же пустыми, как и его, как бессмысленно пуст весь этот
неизвестно кем выдуманный окружающий мир...
- ...Особенно теперь, когда погибла Роми. Раньше я, возможно, не
понимал... но она - единственное, что нас связывало. А ты скрыла, ты
украла ее у меня, как ты решилась на такое?! Ведь мы могли бы попробовать
все начать сначала... но теперь уже поздно.
Бродячие слова из дамского романа. Они не имеют к нам никакого отношения,
Дэн просто цитирует не к месту неизвестно кого... Вот он гневно
оборачивается и в какое-то мгновение даже взглядывает на меня. Три года
назад он бы этого не сделал... но три года назад не было Роми... и сейчас
ее нет. Ничего не изменилось.
Я медленно отвожу взгляд, я больше не вижу Дэна, какого-то далекого Дэна,
которого, может быть, и вовсе не существует... Во всем мире есть только
тяжелая портьера с чуть потертым ворсом на изломе, а так - ничего. Пустота.
- Мир велик, - слова, рожденные пустотой. - Я нашел в нем свое место,
неплохое место, и тебе желаю того же. Я помог тебе в трудную минуту, моя
совесть чиста, но теперь я ухожу из твоей жизни. И прошу, нет, советую
тебе тоже уйти из моей.
Все это уже было.
Фантасмагория-6
На столике лежит прямоугольная рамка из черной пластмассы, а рядом -
фотография Роми, серьезной, хрупкой, фарфоровой Роми с большими, в упор
глядящими глазами. Отдельно - рамка, отдельно - фотография. Сейчас я их
соединю, и Роми больше не будет. Я знаю, почему-то я твердо знаю это - и я
отказываюсь, не могу их соединить, я обманываю саму себя и весь мир, не
хочу отдать мою девочку прошлому в пластмассовой рамке...
Но Роми нет. И она не умерла - ее убили. Тот, кто сделал это... я найду,
я уничтожу его! Мои ногти с резкой болью врезаются в ладонь. Да, я, только
я... Я способна на такое, я способна на все - кроме того, чтобы вставить
фотографию в черную рамку. Все остальное в моих силах... господи, какое
наваждение...
Нет, мне только казалось, что фантасмагория кончилась, что я могу
мыслить, могу что-то делать. На самом деле - нет, я не в состоянии даже
сфокусировать блуждающий взгляд, собрать воедино рассыпающиеся обрывки
мыслей... И, может быть, это уже никогда не кончится...
Оказывается, я хожу по комнате, одеваюсь, ищу сумочку, ключи. Я выхожу из
дому, пересекаю площадь, стою на остановке, сажусь в автобус. Я не знаю,
куда еду... я и не должна этого знать, ведь все, что происходит - отдельно
от меня, совершенно ирреально. Я схожу на конечной остановке за городом,
сворачиваю в сторону от трассы, я уже была когда-то здесь... давно...

совсем недавно... нет, я не имею ни малейшего представления о времени.
Я вижу красивый, такой ярко-белый особняк, но он мне не нужен, мне нужно
низкое, длинное строение в глубине парка, за чугунной оградой.
- Госпожа, это частные владения, и посторонним нельзя...
- В склепе похоронена моя дочь. Не думаю, чтобы господа д'Аржантайли имели
что-то против моих посещений. Я никого не буду беспокоить.
Я прохожу мимо швейцара, мимо неподвижного мраморного дога, мимо живой
изгороди, мимо решетки, потом, уже под низкой крышей, мимо бесконечных
рядов каменных плит с электрическими крестами... Розмари-Энн д'Аржантайль.
Я касаюсь гладкой поверхности плиты. Она не каменная, это какой-то
пластик, полированный и очень легкий... я понимаю, что легкий, когда он
бесшумно уходит вбок под моими пальцами.
Под ресницами Роми голубоватые тени, а вся она розовая, фарфоровая,
полупрозрачная. На ее шейке стоячий воротничок белого кружева, плотный,
крахмальный, и такие же манжеты на пухлых ручках, пальчики сложены на
груди, Роми никогда не сложила бы их так... Я касаюсь ее гладких, теплых
ручек, и Роми берет меня за палец, крепко, как всегда. И открывает широко
расставленные серо-зеленые глазки, и хочет что-то сказать, но я прижимаю к
губам палец свободной руки, и моя умная, все понимающая Роми только
улыбается. Я наклоняюсь к ней, и она обхватывает меня обеими ручками за
шею, а я, насколько возможно, прикрываю ее полой широкого плаща.
...Мы приходим домой, где на столике лежит детская фотография, а на ней,
косо - черная прямоугольная рамка.
Фантасмагория-7
Роми никто не должен видеть.
Никто из тех, кто читал газеты с громадными жуткими заголовками над
фотографиями детской площадки пансиона и широко раскрытых детских глаз.
Никто из тех, кто случайно встречал меня на лестнице и отводил взгляд от
моего белого лица под черной повязкой. Никто из тех, кто звонил мне в
первые дни, совершенно не зная, что сказать. И вообще никто.
Я стою перед дверью в ту маленькую полутемную комнатку, где прячу свою
дочь. Живую. У нее гладкая, полупрозрачная кожа, под которой пульсируют
маленькие жилочки, и еще у нее сине-фиолетовая полоса вокруг тоненькой
шейки. Я не хочу видеть эту полосу. Может быть, поэтому я стою перед
дверью и не могу заставить себя войти. Я боюсь. Боюсь Роми, своей
маленькой, нежной, беззащитной девочки?!
Резкий, как выстрел, звонок в дверь. Я вздрагиваю всем телом, бросаюсь
прочь от двери Роми, с двух шагов возвращаюсь, чтобы обезопасить эту дверь
поворотом ключа. Ведь Роми нет ни для кого, она существует только для
меня... И самое страшное: я все время неотвязно допускаю мысль, что ее
действительно нет, что я сошла с ума, что украла из склепа то, что
когда-то было моей дочкой... нет, это не так, сумасшедшие никогда не
осознают своего безумия...
- Здравствуй! Что, не ждала меня увидеть?
- Лорейн!
Да, я ее не ждала, я никого не ждала, я хочу только одного: чтобы она
ушла поскорее, не приближаясь к двери в соседнюю комнату. Моя лучшая
подруга... Сейчас она начнет меня утешать - и я не выдержу, я знаю, я
точно сломаюсь...
- Ну, как ты тут живешь? - Лорейн говорит быстро, не оставляя места для
ответа. - По-моему, неплохо устроилась, только шкаф я бы подвинула ближе к
батарее. Вчера видела по телевизору твоего красавчика - он как, не
объявился еще? Кстати, где твоя дочурка? Она здорова?
Я стою лицом к окну, она не видит, как отливает кровь от моего лица.
Правильно, Лорейн ведь ездила за границу, она не знает... Я должна это
сделать, должна решиться, пусть фантасмагория кончится, рассыплется в один
момент!..
Я слышу свой голос:
- Она, наверное, еще не проснулась. Но все равно, уже время полдника...
Зачем я закрывала дверь на замок?! Ключ не хочет поворачиваться в моих
дрожащих руках, дверь скрипит, в глазах Лорейн удивление... Открывается!
- Роми, малышка! Узнаешь тетю Лорейн?
Роми сидит на кроватке, глядя на нас своими серо-зелеными глазками, часто
моргающими от неожиданного света. Лорейн смеется, она вынимает из сумочки
шоколадку, она видит Роми - живую, мою! Я бросаюсь к моей девочке,
подхватываю ее на руки, целую, отламываю кусочек шоколада и кладу ей в
ротик...
И Роми кусает мои пальцы - больно, с настоящей, осознанной злостью.
Я улыбаюсь, я прячу руку за спину - Лорейн не должна была заметить. В
глазах Роми зеленые искорки - странные, потусторонние. Но ведь это моя
девочка, маленькая, фарфоровая, и она любит меня!
Звенящим полушепотом, медленно, словно заклинание, я говорю:
- Поцелуй маму.

Роми послушно тянется ко мне, прикасается мягкими губками к моей щеке, но
не целует - втягивает в себя мою кожу, как присоска, от такого поцелуя
останется след, надолго... Мне страшно, я сажаю Роми на кроватку, отрываю,
отталкиваю ее от себя - что-то жуткое, чужое, враждебное...
- Что это у тебя на шейке? - слышится голос Лорейн. - Кто это сделал?
Все смещается, смешивается, переворачивается в дикой фантасмагории.
Потолок, углы и стены надвигаются на меня - как и глядящий мне в грудь
розовый детский пальчик.

---

Я проснулась поздно, яркий луч, пробивавшийся сквозь щелку между ставнями,
уже дотянулся до середины комнаты. Если бы не ставни, солнце давно бы меня
разбудило - и зачем это я закрыла их?
Я отдернула шторы, распахнула ставни - солнце светило ярко, по-летнему, и
окно я тоже открыла. В лицо ударил свежий ветерок, душистый и довольно
прохладный, так что я отошла от окна в глубину комнаты. Почему-то
захотелось сделать зарядку - бывают же иногда благородные побуждения!
Наклоняясь из стороны в сторону, я начала прикидывать примерный план на
день: привести себя в порядок, позавтракать; сходить на рынок уже не
успею, надо сразу ехать в пансион за Роми, привезти ее, накормить, а пока
она будет спать, закончить ту главу, в которой убивают жену лорда. Если
получится, начать следующую. Потом погулять с Роми в парке, а вечером
можно позвонить редактору журнала... или не стоит, все-таки сегодня
суббота. Да, если Роми пораньше уснет, включу, может быть, "Шоу с Дэнни".
Что-то в этом распорядке меня не устраивало - как если бы кто-то другой
предложил его мне, совершенно не считаясь с моими собственными планами и
обстоятельствами. Я пожала плечами, удивляясь несуразности этой мысли, и
прошла в ванную. Душ не работал, я наклонилась над раковиной, энергично
плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды - и взглянула в
зеркало...
На меня смотрела почти незнакомая женщина, просто страшная в своей
крайней степени изможденности. Серое лицо с коричневыми пятнами под
выступающими скулами и резкими морщинами от крыльев носа к уголкам
бескровного рта. Глаза тонули в бездонных черных провалах, волосы
свешивались по краям лица тусклыми сбившимися прядями, мокрыми у лба и
висков. Женщина, которая долгие недели не видела света и воздуха, пережила
страшное несчастье, потеряла смысл и цену жизни... Нет, это не я!!!
Я - не такая. У меня блестящие волосы, выразительные глаза, яркое лицо,
на которое с профессиональной тщательностью нанесен макияж. Я победительно
улыбалась и держала в руке хрустальный бокал - где и когда это было?! Я
вспомню, я обязана вспомнить, я не позволю себе снова впасть в безысходный
омут фантасмагории...
- Мама, мамочка!
Голосок Роми едва пробился сквозь шум стекающей воды. Я резко закрутила
кран, приотворила дверь ванной:
- Иду, девочка моя! - и схватилась за щетку, ожесточенно вонзая ее в
спутанные волосы. Не могла же я показаться в таком виде своей дочери.
Волосы поддавались с трудом и болью, в большом количестве оставаясь на
щетке - похоже, что я уже месяц как не мыла голову. А как же я ходила на
работу, например, вчера - а что, собственно, я делала вчера? Последнее
яркое воспоминание - мониторы, прожекторы и хрустальный бокал, а все, что
было потом, расползалось в смутное впечатление кошмарного сна...
- Мама!
Да, кстати, как Роми оказалась дома? Сегодня суббота, должна быть
суббота, в другие дни я не сплю до обеда. По субботам я забираю Роми из
пансиона, я как раз собиралась ехать. Но она каким-то образом уже здесь,
она проснулась и зовет меня...
Я заколола волосы в бесформенный хвост на затылке, еще раз умылась,
вытерла лицо махровым полотенцем, энергичными движениями пытаясь вызвать
на щеках хоть какой-то румянец, и пошла в комнату Роми. Дверь почему-то
оказалась закрытой на ключ, внутри было темно и душно - и я держала своего
ребенка в таких условиях?! Сколько времени? В памяти снова зашевелились
отблески ночных кошмаров, готовые стать воспоминаниями реальности - но я
легонько прикусила губу и усилием воли заставила их раствориться. Не
сейчас.
Я подошла к окну, отдернула шторы и открыла форточку. Потом обернулась к
кроватке Роми и улыбнулась.
- Что-то мы с тобой сегодня разоспались. Ну-ка, давай вставать, умываться,
одеваться! Как ты думаешь, с чего мы начнем: с завтрака или с обеда?
Роми засмеялась - розовая, заспанная, фарфоровая. На ее шейке виднелся
едва заметный след, кожа в этом месте слегка шелушилась. Я не стала
осматривать этот шрам и думать о нем - просто отметила, что он есть.
- А потом пойдем гулять в парк, посмотрим на уточек. Ну давай, спящая
красавица, поднимайся скорее! Где наше платьице?

После завтрака я вымыла голову, навела косметику, стараясь смягчить
выступающие скулы и синие тени пол глазами. Перед тем, как выходить, я до
пояса высунулась в окно - и, поразмыслив, надела на Роми легкий джемперок
и комбинезон, а сама - тонкое шерстяное платье в дырочку с укороченными
рукавами.
Тогда - с прожекторами и бокалом - я была в теплом пуловере и еще
оставила в прихожей свой длинный непромокаемый плащ... Да, из моей жизни
непостижимо исчезли целые недели и даже месяцы, оставив по себе только
черную тень ирреальности и фантасмагории. Но я разберусь во всем этом...
потом.

---

Роми спала на моей кровати - маленькая нежная головка на слишком большой
подушке. Время от времени я оборачивалась посмотреть на нее - через плечо,
ведь моя спина закрывала ее от света настольной лампы. Было как-то
спокойнее слышать ровное дыхание девочки здесь, рядом, тем более, что я не
собиралась включать этот проклятый телевизор, и вообще сегодня была не
суббота.
Передо мной лежала кипа бумаги - чистой бумаги должно быть много - и я
нервно покусывала ручку, как всегда, когда не могла найти нужного,
единственного для этой фразы слова. Только сейчас слова не имели никакого
значения - никто, кроме меня, не будет читать того, что я напишу. А мне
самой нужна только зацепка, реальное графическое оформление неясных
кошмаров, происходивших - или не происходивших - со мной. Они вспоминались
смутно и хаотично, и я пыталась расставлять их по порядку - начиная от
разбитого бокала - и записывать как можно короче, как если бы это были
главы будущего романа.
Кукла на качелях. Та же ситуация, но на качелях - я. Известие о гибели
Роми. Дэн. Похороны Роми в склепе д'Аржантайлей. Еще один разрыв с Дэном.
Похищение Роми из склепа. Приход Лорейн и мой страх - кульминация всей
фантасмагории. Вот, кажется, примерно так.
Лорейн можно позвонить. Если она действительно вернулась из-за границы и
заходила ко мне, у нее должно было сложиться здоровое, непредвзятое мнение
обо всем увиденном. Нормальному человеку это должно было показаться
странным: душная полутемная комната, в которой заперт на ключ маленький
ребенок, изможденная женщина с нечесаными волосами и блуждающим взглядом -
если я уже тогда была такой... Когда это было? Если уже давно - почему
Лорейн не зашла снова? Нет, наверное, она приходила вчера, ведь после ее
визита я вообще ничего не помню...
Теперь самая важная часть кошмара: смерть и воскресение Роми. Моя дочь
жива - я невольно обернулась, через плечо взглянув на спящую фарфоровую
головку - да, жива: мы с ней сегодня гуляли в парке, встречали множество
разных людей, пожилые женщины улыбались Роми, потом она кормила уточек
вдвоем с каким-то мальчиком постарше, пока я разговаривала о детских
болезнях с его мамой. Теперь я не могу сомневаться в реальности своей
девочки - как тогда, перед приходом Лорейн. А след на шейке Роми... он
почти незаметен: бороздка шелушащейся кожи и несколько подсохших царапинок
под подбородком, так пораниться она могла где угодно, например, играя с
другими детьми в пансионе...
Когда мы возвращались из парка домой, я купила газету из-за бросившегося
в глаза жирно-черного заголовка: "Убийцы маленькой Роми до сих пор на
свободе". Но информация оказалась самой общей, из нее никак не следовало,
что речь идет именно о моей дочери. А может быть, действительно... Может,
два месяца назад я прочитала в газете об этом убийстве, об убийстве
двухлетней девочки по имени Роми. Так, дальше... я снова невольно
оглянулась и стиснула голову руками, пытаясь сфокусировать расплывчатую и
нелепую мысль. Убили какую-то девочку, и это настолько потрясло меня, я
настолько отождествила ее со своей дочерью, что поверила в смерть моей
Роми и во все остальное... конечно же, созданное моим воображением...
Проще говоря, я сошла с ума.
Конечно, я не могла вот так сразу принять эту версию, такую вероятную в
своей простоте. Завтра я пойду в библиотеку, подниму подшивки газет,
прочитаю все об этом убийстве. Там должна быть и фамилия Роми, и название
пансиона, и, наверное, фотография... А еще я позвоню в пансион, хотя бы от
имени той же Лорейн, и мне скажут... я знала, что: вот уже два месяца, как
эту девочку перестали привозить к нам...
И есть еще один человек, тот, который занимал центральное место в моих
безумных грезах - или же реальной фантасмагории. Дэн может точно сказать,
примчался ли он к воротам пансиона, узнав раньше всех о смерти маленькой
девочки, которую при жизни он ни разу не назвал дочерью. Дэну известно,
хоронили ли эту девочку в фамильном склепе д'Аржантайлей, под серым
дождем, в присутствии абсолютно чужих черных людей. О том, похищала ли я
ее из склепа, он может и не знать, это вообще могло остаться
незамеченным... Но Дэн знает, без сомнения, предлагал ли он мне - слабой,
разбитой, уничтоженной - снова исчезнуть из его жизни, приводя доводы с
той же логичной беспощадностью, как и три года назад.

Но звонить Дэну д'Аржантайлю я не буду.

---

От свежего воздуха и яркого солнца у меня закружилась голова, и, чтобы не
упасть, я прислонилась виском к тяжелым резным дверям библиотеки. Потом я
медленно спустилась по ступенькам и, почувствовав под неуверенной ногой
твердую землю, устремилась к ближайшей телефонной кабине. Иначе я не могла.
- Алло! Лорейн? Привет, как там моя маленькая?.. Дай ей трубку,
пожалуйста... Роми?! Ну как тебе у тети Лорейн?.. Рыбок покормила?.. и
ходили гулять?.. Умничка моя, красавица... Веди себя хорошо, я вечером за
тобой приеду... Спасибо, Лорейн... Как это не стоит, ты меня очень
выручила... Счастливо, до вечера.
Стало немного легче. Голосок Роми, заливистый, как птичье щебетание, с ее
только мне одной понятными словечками, звучал радостно и звонко, он был
таким живым, до непостижимого живым... Роми жила, она только что
разговаривала со мной, и теперь я должна была как-то увязать это с тем,
что точно, неопровержимо узнала десять минут назад.
Что мою Роми убили.
Когда мне утром сказала об этом начальница пансиона - "как, разве вы не
знаете? Случилась трагедия, ужасное, ужасное несчастье", - я ответила, не
забывая изменять голос, что этого не может быть. В конце концов, они тоже
могли заблуждаться, связав известие о смерти какой-то Роми с отсутствием в
пансионе моей дочери... Я понимала, что такое объяснение высосано из
пальца, но поверить в него было несравнимо легче, чем... Но потом я пошла
в библиотеку и долго сидела над толстыми подшивками газет, выискивая, одну
за другой, все публикации, относившиеся к этому страшному убийству,
потрясшему всю страну - хотя уже в первой заметке имя и фамилия моей
девочки были названы полностью, а центральная газета напечатала фотографию
Роми с закрытыми глазками и жутким шрамом на шее - мертвую...
Я пошла по улице, вдоль липовой аллеи с ее медовым, одуряющим запахом -
медленно, медленно. Надо было снова прокрутить в памяти все этапы
фантасмагории, этого жуткого, темного провала в моей жизни. Теперь я знаю:
Роми убили. Это сделал маньяк - вернее, как установила полиция, их было
двое. Ее повесили на верхней перекладине качелей на детской площадке
пансиона, во время тихого часа... Дежурную воспитательницу подозревали в
сговоре, но потом оказалось, что она просто бегала на свидание, кажется,
ее уволили... Но это неважно, это не вызывало у меня никаких ассоциаций.
Что-то другое... качели.
Качели присутствовали в моей фантасмагории, в той ее части, которую я
безоговорочно считала сном и продолжала считать, даже убедившись в
реальности всего остального. Но теперь... теперь я не была так в этом
уверена.
Кукла, которую я катала на качелях. Черный, жуткий раскачивающийся силуэт
на фоне голубого неба... теперь я вспомнила, та кукла была похожа на Роми.
Но ведь все это было раньше, чем мне позвонили из пансиона, а подробности
убийства я узнала еще позже... Настолько вещих снов не бывает.
Кроме меня, там присутствовал человек в плаще, лица которого я так и не
смогла рассмотреть. Это он надел на шейку Роми... куклы ту петлю, но ведь
потом он ушел, а я осталась раскачивать качели, до тех пор, пока кукла не
соскользнула с них. Да, нас было двое, как и написали потом в газетах, и,
если предположить, что все это непостижимым образом было реальностью...
Мои шаги все убыстрялись, я уже почти бежала, давно свернув с широкой
липовой аллеи, срезая резкие повороты петляющих улиц, глядя вперед и
ничего не замечая перед собой... Если так, если я действительно
раскачивала все выше и выше детские качели... Это я убила Роми! "Кто это
сделал?" - спрашивала Лорейн, и моя дочь в упор показывала розовым
пальчиком - на меня! А я, я боялась, панически боялась ее - живую...
Я резко остановилась и пошла медленнее, опустив голову, внимательно глядя
себе под ноги. Я еще не разобралась во всем, и я не отдамся снова во
власть фантасмагории. Не могла же я признать безусловной реальностью тот
ее фрагмент, в котором я сама сидела на тех качелях. Пожалуй, именно он
был самым необъяснимым, а с другой стороны, именно он давал ключ к тому,
что Роми осталась жива. Ведь и я тогда не умерла... А потом я проснулась,
и мою шею сдавливал чужой разноцветный шарфик, его повязали мне на
телевидении...
Телевидение. Я опять ускорила шаг в такт с новой силой заработавшей
мысли. У фантасмагории были свои четко очерченные границы. Она кончилась с
моим вчерашним пробуждением, распахнутыми ставнями и майским ветром. А
началась - два месяца назад, на телестудии, когда я пробовалась на роль
ведущей какой-то программы. Разбился бокал...
Я смотрела вниз, а теперь почему-то вскинула голову, и вдруг... Наши
взгляды не встретились, они лишь черкнули друг о друга, словно высекли
искру. Я должна была что-то сказать, крикнуть, а он... он должен был хотя
бы оглянуться... Но он сделал вид, что не заметил меня, а я сделала вид,
что поверила в это - и Дэн д'Аржантайль прошел мимо, мимо, мимо...

Нет, не сметь! Сосредоточиться, мне есть о чем думать - только о важном,
о необходимом, ни в коем случае не позволять себе - о нем...
Итак, разбился бокал. Что было со мной потом? Там, на телевидении, должны
знать хоть что-нибудь. Я пойду туда прямо сейчас, пока нет риска
столкнуться там с Дэном. Только надо придумать легенду, к кому и как
обратиться...
Я шла, ориентируясь на самый высокий в городе небоскреб с огромной
тарелкой на крыше, когда вдруг поняла, кто мне поможет. Просто неожиданно
вспомнился высокий бородатый парень и его компьютер, который знает все.

---

Стеклянные двери вращались без перерыва, выпуская небольшими партиями все
новых людей. Для большинства служащих телевидения рабочий день закончился,
хотя вообще-то эта махина работала круглосуточно. Я в нерешительности
остановилась около аккуратно подстриженного кустика недалеко от выхода. А
ведь меня могут и не пустить на территорию, во всяком случае сегодня. Что
я им скажу, кто я такая? Девушка, которая еще в марте участвовала в
каком-то конкурсе, а потом потеряла память и сорвалась в пропасть
фантасмагории? Или бывшая возлюбленная Дэнни д'Аржантайля - "Шоу с Дэнни",
вы же знаете - да, знаем мы таких, как вы, его нет, приходите завтра...
Дверь снова повернулась, из огромного здания вышла группа молодых людей,
они смеялись и шутили, в их жизни никогда не было фантасмагории, и громче
всех смеялся тот, что был на голову выше остальных, худощавый и
нескладный, с бородой, в просторном клетчатом свитере... как хорошо, что я
запомнила тогда его имя.
- Ник!
Он обернулся, и я издалека увидела, как взъехали вверх его черные брови.
Он тут же что-то сказал своим друзьям, и через несколько секунд уже
оказался возле меня.
- Здравствуйте, - заговорил он просто и естественно, словно мы расстались
сегодня утром. - Что-то вы не заходите - болели, наверное? Вы похудели
немножко.
Я посмотрела на него, потом опустила глаза и произнесла заранее
заготовленную фразу:
- Мне нужно с вами поговорить.
- Хорошо, - компьютерщик мельком взглянул на часы. - К девяти мне опять на
студию... а, черт с ним, не обращайте внимания. Идемте, посидим в кафе.
С этим человеком я виделась один раз в жизни, в течение десяти минут, два
месяца назад. Я боялась, что он вообще меня не узнает...
Мы прошли буквально два шага и тут же свернули в маленький карманный
погребок в полуподвале за деревянной дверью. Тут было довольно темно, не
очень накурено и, в общем-то, уютно. Ник провел меня за крайний круглый
столик, сам сбегал за двумя чашечками кофе и уселся рядом, сдвинув набок
длинные ноги.
- Я все время забегаю сюда после работы, - сказал он. - Очень удобно, ведь
я часто просиживаю ночи за компьютером, ночью можно полазить по сети...
Потом отсыпаюсь днем.
Он подул в чашку, вызвав волны на поверхности кофе, и отпил большой
глоток.
- А та передача, на которую вы пробовались... хотя вы, наверное, в
курсе... нет? Проект прикрыли. Не знаю, почему - ведь в конкурс, наверное,
вогнали кучу денег. Вам была очень нужна эта работа? Я мог бы прокрутить
каталог, может, что-то для вас подвернется...
- Спасибо, работа у меня есть.
Была два месяца назад. Скорее всего, меня давно уволили... странно, мне
даже не пришло в голову позвонить туда, все заслонили более важные вещи...
- А я читал вашу книжку, - сказал Ник. - То есть роман в журнале. Это
здорово, честно. Вы сделаете себя и без этого чертова телевидения. Оно
только кажется цветным и привлекательным, а на деле - очень неприятная
штука. Мой компьютер фиксирует все, что происходит в компании, и иногда
попадаются такие вещи...
- Ник, - сказала я, чашка кофе вздрогнула в моих руках, и несколько
капель пролились на стол. - Ник...
И я разом рассказала ему все, сбивчиво, бессвязно, путаясь в жутком
лабиринте фантасмагории, рассказала о качелях и ярком солнце, о пестром
шарфике и телефонном звонке, о сером мире и траурной рамке для фотографии,
о потусторонних глазах моей дочери и ее поцелуе... Ник смотрел на меня,
его глаза были серьезны, его большая, с длинными пальцами рука накрыла и
слегка сжала мою на деревянном столе. Я верила, верила ему, как никому в
жизни... но про Дэна д'Аржантайля я ему не рассказала.
Я замолчала, перевела дыхание и выпила глоток холодного кофе. Ник встал.
- Пойдемте, - сказал он. - Мой компьютер поможет... я помогу вам.

---

И снова я присела на самый краешек оббитого кожей дивана - больше в этой
узкой комнате сесть было некуда, на единственный вращающийся табурет перед
компьютером привычно опустился Ник. Его широкая спина почти полностью
закрыла от меня монитор. Я подвинулась чуть влево, и, угадав позади себя
мое движение, Ник сам сдвинулся в сторону и развернул дисплей ко мне.
- Так хорошо?
По темно-синему экрану бежали желтоватые строчки. Не глядя, Ник
периодически нажимал какую-то клавишу.
- Загружается, - сказал он. - Чертовски медленно, я всегда удивляюсь. У
меня в детстве был допотопнейший компьютер, одиннадцатая модель, отказывал
на каждом шагу - но зато загружался в два счета. Он и сейчас стоит у меня
дома, если мама никому не отдала. Знаете, я ведь с юга. Уже года четыре
как не был дома с этой работой...
- Разве у вас нет отпуска? - спросила я скорее из вежливости. Бегущие по
экрану строчки гипнотизировали меня, напряженно всматриваясь в них, я
пыталась поверить, что где-то здесь прячется подсказка, хотя бы маленький
намек на разгадку фантасмагории...
- Есть, конечно, - руки Ника забегали по клавиатуре, словно жили своей
отдельной жизнью, а он продолжал:
- Но я еще не разу им не пользовался. Глупо, конечно, но как-то не хочется
пускать кого-то другого к нему, - он кивнул на компьютер. - Но это
пустяки, летом точно возьму. Сразу все четыре отпуска, здорово, правда?
Да, кстати: приезжайте ко мне в гости! У нас там море, скалы... Вместе с
дочкой приезжайте, хорошо?
Я машинально кивнула - хотя Ник, конечно, не мог видеть этого жеста
согласия. Тем временем на дисплее выстроились ровные столбики цифр, курсор
пару раз пробежался по ним и остановился в самом верху одного из них.
- Вы здесь были четырнадцатого, правда, - вопросительной интонации в
голосе Ника не было. Это я даже приблизительно не помнила числа, я вообще
мало что помнила...
- Для начала посмотрим запись вашей пробы, - сказал Ник. - Может быть, это
что-то нам даст, какую-то зацепку. А там будет видно.
Он коротко коснулся клавиши, и на экране возникла блондинка в ковбойской
шляпке, на мгновение зазвенел ее высокий голосок - но в следующую секунду
Ник лишил ее дара речи, а потом заставил двигаться гротескно-быстро,
проматывая запись. И тут появилась я.
Ник включил звук, когда, пройдя через студию, я опускалась на табурет -
слишком громко скрипнуло сиденье, даже сухие цветы на столике зашуршали -
наверное, от движения воздуха. Я выставила вперед совершенно деревянные
ноги, нарочитым движением поправила волосы. И вся я была какая-то слишком
декоративная, ненастоящая, словно раскрашенная кукла или манекен в
витрине. Стало даже неудобно, что Ник видит меня такую - хотя это, конечно
же, не имело никакого значения...
Я заговорила - и чуть не передернуло от этого фальшивого, развязного и в
то же время испуганного голоса. И эти надуманные, книжные фразы... боже
мой, как я могла подумать, что имею какие-то данные для телевидения! А Дэн
- он всегда такой обаятельный, вкрадчивый, ироничный на экране... ну когда
я перестану по любому поводу вспоминать Дэна...
Я в компьютере отпила из бокала - так громко, с бульканьем. С резким
стуком поставила его на столик.
- Что это было, - вдруг спросил Ник, - в бокале? Что вы пили?
- Не помню... газированная вода, кажется...
Ник остановил изображение и обернулся ко мне.
- Газировки быть не могло, она бьет в нос.
- Значит, просто вода... Ник, я не помню...
Он так старался мне помочь, а я... глазеть на себя в упоении
антинарциссизмом я могла, а кроме этого... На глаза вдруг навернулись
нервные, неуправляемые слезы бессильной злости на собственную
беспомощность, и Ник, конечно, не мог их не видеть... Он пересел, почти не
разгибая ног, на диван рядом со мной, и я опустила потяжелевшую голову ему
на плечо. Краем глаза я видела, как по экрану дисплея вновь побежали
желтоватые строчки, сплошные, без букв, и расплывающиеся с каждым
мгновением...

---

- Роми!
Стремительным рывком я села - кожаный диван, Ник за компьютером и яркое
солнце из бокового окна. Уже утро, я отключилась, заснула здесь, я забыла
о Роми!.. Лорейн, наверное, ищет меня по всему городу, хоть бы она не
напугала мою девочку, хоть бы... Позвонить, срочно позвонить!
- Ник!
Он повернул голову и улыбнулся - морщинки вокруг сощуренных глаз и белые
зубы в темной бороде.

- Доброе утро. Ну и как вам тут спалось?
- Ник, мне нужно немедленно позвонить. Где здесь телефон?
Смеющиеся синие глаза сузились до щелочек, Ник беспечно махнул рукой.
- Не волнуйтесь, я еще вчера вечером позвонил. Ваша дочка передавала вам
привет и обещала быть послушной девочкой. А сейчас у нас шесть утра, вы ее
разбудите.
Я спустила ноги с дивана, машинально нащупывая туфли и одновременно не
отрывая взгляда от лица Ника. Я ничего не понимала.
- Но как же?..
Он пожал своими широкими угловатыми плечами.
- В городе двести восемнадцать Адамсов, но Лорейн Адамс только шесть. С
четвертой попытки я попал на вашу подругу - проще простого.
На прозрачном защитном экране компьютера я поймала под каким-то углом
свое отражение и попыталась пригладить рукой растрепанные волосы. Так
странно, а я и не помню, когда успела назвать Нику фамилию Лорейн -
наверное, она проскользнула случайно, между зубами, а он запомнил, и даже
не в этом дело, удивительно то, что он догадался позвонить, он не забыл о
моей дочери, в то время, как я...
- Ник, я даже не знаю... Спасибо огромное!
- Да что там, - он встал и уже стоя пробежался одной рукой по клавиатуре -
на экране возникла красивая узорчатая заставка, а потом он стал
спокойно-серым. - Скоро начнет собираться народ, так что давайте спасать
вашу репутацию. Тут есть боковой выход, он вообще-то на элементах, но мой
компьютер связан со всей системой, он эту защиту запросто снимает. Идемте,
я ввел пятнадцать минут.
Мы прошли через помещение, смежное с той самой студией - огромное зеркало
резануло глаза отраженным солнечным светом, а в студии за прозрачной
стеной было темно, наверное, она освещалась только искусственно. Я
повернула голову, словно всматриваясь в темное пространство - на самом
деле я просто отворачивалась от зеркала, ни за что на свете я не взгляну
больше в это зеркало...
В узком коридоре тоже было темно, я споткнулась и схватилась за руку
Ника. Внезапно снова всплыло, возникло из непроглядной тьмы жуткое,
наползающее, неотвратимое - фантасмагория... Ведь она родилась где-то
здесь, еще немного - и я перестану верить, что она закончилась. Твердые
пальцы Ника, эта единственная опора в бесконечной темноте... Удалось ли
ему узнать хоть что-нибудь? Он ничего не сказал, но ведь я сама все время
говорила о телефонном звонке. А спросить его сейчас - нельзя, как нельзя
говорить в полночь о привидениях и в доме приговоренного - о смерти...
Фантасмагория затаилась где-то здесь, она только и ждет... Перестать,
немедленно взять себя в руки!
Когда мы вышли на свет позади огромного здания телекомпании, на руке Ника
темнели круглые отметины моих пальцев. И глаза у него были в мелкую
красную сеточку, с припухшими утомленными веками, сощуренными от солнца.
Снова стало нестерпимо-стыдно: человек работал всю ночь, он делает все,
чтобы помочь мне, мне - боящейся обыкновенной темноты... Наверное, мне
всегда будет стыдно и неловко перед этими спокойными, все время
улыбающимися глазами. Жаль.
- Запись кончается раньше, чем у вас разбился бокал, - заговорил Ник так,
словно мы уже полчаса развивали эту тему, и я не вздрогнула, не напряглась
- просто слушала, заглядывая на ходу в его лицо. - Или он вообще не
разбивался. Понимаете, по вашему рассказу выходило, что вы потеряли
сознание перед камерой или что-то вроде того. Но если бы произошло
что-нибудь подобное, мой компьютер бы это зафиксировал, он фиксирует все,
что хоть как-то выходит за рамки. Получается, что вы отснялись и просто
ушли, без всяких происшествий.
Просто ушла - в фантасмагорию. Просто сошла с ума. Удивительно, насколько
отстраненно я могу это воспринимать сейчас. Просто шагая по узкой пыльной
улочке, каких много на задворках широких центральных кварталов, рядом с
нескладным компьютерщиком. Того, о чем он говорит, не может быть... а
почему? Потому что все случившееся произошло реально, я уже доказала это
себе... А теперь вот: не разбивался бокал.
- Бокал - что-то вроде спецэффекта, - продолжал Ник. - Что в нем было, не
знает даже мой компьютер, но я так думаю - обыкновенная вода. И вот, как
только я это допустил и начал прокручивать другие варианты, почти сразу же
попал в точку. Вы слушаете?
- Да? - я вздрогнула, сбрасывая эту ненормальную отстраненность, такую же
безумную, как страх в темном коридоре. Фантасмагория... нет, есть что-то
реальное, зафиксированное в памяти компьютера, я должна вдуматься в то,
что скажет Ник, переспросить, если чего-то не пойму, это мой единственный
шанс разобраться...
- Все довольно просто. Я разложил освещение по спектру, и оказалось так,
как я и думал: в двух крайних прожекторах был "восьмой луч". Вы, конечно,
никогда о нем не слышали, это вещь совершенно запрещенная, даже в военной
промышленности. Но на телевидении его используют довольно часто.

- Восьмой луч?
- Или восьмая составляющая спектра, это, конечно, условное название, по
физике оно гораздо сложнее, не в этом дело. Понимаете, на экране можно
сотворить все, что угодно, сделать неотразимым красавцем и умником любого
ничем не примечательного парня. Но если снимается программа с аудиторией,
режиссура и компьютерная графика посредственному ведущему не помогут.
Живых зрителей надо обрабатывать, и "восьмой луч" - самая удобная штука.
- Это воздействует на психику?
- Да, что-то вроде расщепления сознания. Каждый присутствующий какой-то
частью своей личности ощущает себя единым целым с шоуменом. А результат -
полное взаимопонимание, самое что ни на есть раскованное общение ведущего
с публикой. Чтобы это выглядело на экране, надо еще работать и работать,
но живая аудитория совершенно счастлива. Страшная вещь этот "восьмой луч".
Если бы его использовали, скажем, в предвыборной компании... но политики
этого друг другу не позволяют. Иначе никакой политики не было бы вообще. А
телевидение - это же так безобидно, на телевидении можно все...
- Но ведь я была в студии одна...
- Тем более. Это излучение, если не реализовано сразу, может сохранять
воздействие на довольно длительный срок. В студии вас только облучили, а
потом...
А потом ярко светило солнце, и на качелях качалась кукла, а я... нет, это
была не я! Что-то вроде расщепления сознания, сказал Ник. Моего сознания -
но зачем?!
- Ник, может быть... это было случайно?
Я смотрела на него в упор, и он кивнул головой - нетвердо, несмело, он
отвел утомленные покрасневшие глаза, слишком честные, чтобы не быть
открытой книгой. Как было бы хорошо - если бы случайно, если бы просто
забыли убрать прожекторы после очередного жульнического шоу, а я по
неприятному, но не настолько уж роковому совпадению попала под воздействие
этого безусловно запрещенного "восьмого луча". Если бы можно было на этом
поставить точку, ведь все кончилось хорошо, моя девочка жива и здорова, и
летом мы с ней поедем в гости к хорошему бородатому парню-компьютерщику,
веселому и честному... Слишком.
- Нет, - медленно сказал Ник. - В предыдущей записи, где
девушка-блондинка, те два прожектора светили нормально. Фильтры на
объектив накрутили перед вашей пробой.
Я напряглась - самая верхняя, тонкая, готовая лопнуть струна. Расщепить
мое сознание. Непостижимым образом слить его с сознанием убийцы Роми -
одного из двух, о которых писали в газете. Не случайно, целенаправленно...
Кому-то зачем-то это было нужно, мне не важно, зачем, важно - кому. Сейчас
я возьму себя в руки, я буду спокойна-спокойна, и я узнаю.
- Ник, - мой голос звучит извне, звучит твердо и почти равнодушно. -
Теперь нам надо выяснить, кто был тогда на студии, кто мог это сделать.
Кто имел доступ к этому "восьмому лучу", уже пользовался им, наконец...
Ваш компьютер должен это знать.
И тут Ник остановился, и это получилось так резко, неожиданно, страшно.
Он повернулся вполоборота, лицом ко мне, наши глаза встретились.
- Мой компьютер знает все, - сказал Ник, - но я не буду его об этом
спрашивать.
- Почему?!
Медленно, раздражающе медленно Ник вынул из кармана джинсов пачку
сигарет, зажигалку, закурил - а я и не знала, что он курит, да что там - я
его совсем не знала... Мы стояли так близко, друг против друга, и ветерок
нес клубы дыма прямо мне в лицо - и это выводило меня из себя, меня вдруг
стало выводить из себя каждое его движение. Я повторила - тихо, сквозь
зубы:
- Вы мне можете объяснить, почему?
- Могу, - Ник затянулся и отбросил сигарету. - Кто бы это ни был: это
слишком могущественные люди, чтобы вы вступали с ними в борьбу. Вы
погубите и себя, и свою дочь. Я же вижу, вы не сумеете вовремя
остановиться.
- И делаете это за меня?!
Нет, я не могла спокойно смотреть на это заросшее, помятое, красноглазое
лицо. Вовремя остановиться... вовремя струсить! Ну что ж, я узнала от него
достаточно, больше, чем если бы докапывалась сама. И куда это мы шли по
этой пыльной задворочной улочке, ведь мне совсем в другую сторону...
- Спасибо вам за помощь. До свидания.
...Стремительными, широкими, уверенными шагами я вышла к телекомпании,
обогнула ее и направилась к автобусной остановке. Прежде всего - поехать к
Лорейн и забрать Роми. А потом... потом я что-нибудь придумаю.
Я завернула за угол, подняла голову - и вдруг поняла, что напрасно думала
последние дни, будто избавилась от фантасмагории, будто в моей жизни
что-то изменилось, будто это вообще жизнь... Нет, фантасмагория
продолжалась, потому что там, на нашем месте, под ажурной вывеской с
часами, стоял Дэн, и он сказал:
- Здравствуй.

Фантасмагория-8
Его глаза... Я совсем забыла его глаза - а они небольшие, карие, глубоко
посаженные, такие мягко-бархатные... А впрочем, у него глаза грустной
собаки. У него уже совсем обрюзгшее лицо, мягкие белые щеки, даже почти
двойной подбородок. И белый воротничок из-под ворсисто-серого дорогого
пиджака. И тяжелая, неспортивная фигура, и чересчур ухоженные руки с
ногтями, покрытыми бесцветным лаком... И брюки, легким изломом ложащиеся
на поблескивающие модельные туфли.
Я оглядываю тебя с ног до головы, и я вижу тебя насквозь, Дэн
д'Аржантайль. Я вижу тебя такого, какой ты есть - ни на грамм не стройнее,
ни на секунду не моложе, ни на взгляд не обаятельнее. Я - отдельна от
тебя, и я свободна. Я могу долго, неподвижно, целую вечность смотреть в
твои бархатные собачьи глаза, чужие, не имеющие надо мной власти...
Его пальцы сплетаются, расплетаются, скручиваются жгутом - они всегда
были такими подвижными и такими нежными, его белые ухоженные пальцы. Ему
трудно, мучительно трудно заговорить со мной - и, наверное, поэтому я не
ухожу, я жду, пока он соберется с силами, мне его просто по-человечески
жаль. Я имею право на жалость, я - сильная, я - свободная.
И он говорит:
- Я знаю, ты можешь просто отказаться меня слушать, ты можешь уйти, и это
будет уже навсегда. То, что произошло между нами - страшно. Мне
понадобилось три года, чтобы понять, насколько это страшно - но лучше три
года, чем целая жизнь. Я не знаю, как ты прожила эти три года. Наверное, я
заставил тебя страдать, наверное, я разрушил какую-то часть твоего
светлого, прекрасного мира, и ты перестроила его заново, ты возненавидела
или даже забыла меня. Я не пытаюсь оправдаться. Я хочу, чтобы ты поняла:
даже если я пытаюсь вернуть невозможное, я делаю это не ради себя самого
и, может быть, не ради тебя. Ты знаешь, я общаюсь с очень многими людьми -
и по работе, и по своей натуре - и нигде, никогда, ни у кого я не встречал
такого союза, как тот, что соединял когда-то нас. Мы убили его... хорошо,
я убил, но и ты дала ему погибнуть. Это страшно, понимаешь? Не только для
нас, страшно вообще.
И я, конечно, отвечаю ему:
- Ты всегда умел красиво говорить, Дэн. У твоих слов только один
недостаток - я им не верю. Может быть, я поверила бы тебе, если бы ты
банально сказал, что любишь меня - и мне было бы только хуже, если бы я
этому поверила. А оказывать нашим союзом услугу человечеству - заманчиво,
конечно, но я уже не играю в эти игры. Наверное, то, что я говорю -
слишком, извини меня, Дэн, но ты опоздал.
Он смотрит на меня, он покусывает губы, он ждет - ведь я же молчу, я не
могу заставить себя сказать ему все это. Я знаю, что должна произнести
именно эти слова - единственно правильные, единственно достойные. Этот
человек, он же ничего не значит для меня...
Я делаю шаг вперед, и еще один, я кладу руки ему на плечи, я долго, целую
секунду смотрю в его глаза, а потом прячу лицо на его груди.
Фантасмагория-9
Скрипач играет только для нас двоих, он перебирает быстрыми пальцами нити
мерцающего света, и темно-бордовое вино вспыхивает алыми искрами на дне
двух бокалов. Мой почти полон, а Дэн уже допил до половины. Он кладет свою
белую, узкую, теплую руку поверх моей, холодной и напряженной до
побелевших косточек. В его глазах - те же пурпурные отблески, и от этого
они еще более теплые, его глаза... А мне холодно, моя выпрямленная спина
не касается мягкой спинки стула - потому что все это неправда. И вино, и
скрипка, и касание пальцев Дэна, и его улыбка... И вместе с тем это
реальность, единственно возможная реальность - слишком сложно, слишком
много для меня, нервный озноб пробегает сверху вниз по напряженной спине.
- Ты счастлива? - мягко спрашивает Дэн.
Да! Я счастлива. Сейчас я поверю в это... моей руке уже становится тепло.
Я подношу к губам бокал - терпкое красное вино, немного света и скрипки...
Я счастлива...
- Теперь все будет хорошо, - говорит Дэн. - Страшно разбить рукой стекло,
но зато потом осколки сверкают, как бриллианты.
Осколки... Бокал в моей руке... В бокале ничего не было, зачем я вообще
думаю про какой-то бокал? Разве существует что-то за размытыми границами
мерцающего света, что-то, кроме карманного мира круглого столика на двоих,
кроме человека, который всю жизнь будет вот так смотреть на меня и
касаться моей руки?..
Существует. Роми.
- Роми никогда тебя не видела, - медленно, словно преодолевая напряжение,
говорю я. - Она у Лорейн, поедем туда, сейчас?
Стоп-кадр. Это когда лицо живого человека внезапно превращается в маску.

Останавливаются глаза, губы, даже мельчайшие, неуловимые движения мышц
лица, которые делают его живым. И только по зрачкам бродят красные блики,
отдельные на мертвом лице.
Я успеваю удивиться, испугаться, полуоткрыть губы не то для вопроса, не
то для крика - но через мгновение лицо Дэна снова обретает подвижность,
словно опять пустили пленку, и он говорит:
- Нет, я не могу... это слишком сразу, - и вдруг, резко и неожиданно для
меня:
- Помнишь водопад?
Я вздрагиваю, потому что помню. Потому что это слово растворяет прошедшие
годы, поднимает со дна разочарование и боль обманутого доверчивого
ребенка. Дэн обещал отвезти меня на водопад - и не сделал этого, только и
всего. Но вечность назад это было важно для меня, настолько важно, что
потом мне было больнее вспоминать этот водопад, чем все остальное, чего
Дэн не сделал, а он не сделал слишком многого... Вечность назад...
- Хочешь, поедем туда завтра? - спрашивает он так просто, но в голосе
замерла внутренняя дрожь. - Завтра воскресенье, я свободен. Ты, я и Роми...
Длинную секунду он смотрит на меня, он уже знает, что я согласна, что не
в моих силах отказаться от себя - прошлой, юной, верившей, что
когда-нибудь так и будет... Потом он встает.
- Извини, я должен идти. У меня еще дела на студии...
Он залпом допивает вино, а мой бокал еще полон, и лучи тусклого света, и
блики, и скрипка...
Фантасмагория-10
Мое отражение в длинном узком зеркале - это зеркало на одного, и я одна.
Швейцар приоткрывает дверь, он смотрит на меня недоуменно: почему я не
ухожу? Я медленно провожу рукой по волосам... действительно, почему?
Что-то держит меня, что-то привлекает и никак не может полностью
завладеть моим вниманием. Узкое высокое зеркало, оно отражает только
меня... и светящийся прямоугольник над моей головой. Экран телевизора.
Я оборачиваюсь, и, угадав мое движение, портье нажимает на кнопку пульта,
прибавляя звук. И я отступаю на шаг назад, и еще на один, я касаюсь локтем
холодной поверхности зеркала, потому что...
- Субботний вечер, и с вами снова "Шоу с Дэнни"!
Несколько минут я стою неподвижно, я слежу за его уверенными движениями и
гибкой, сильной фигурой, за обаятельной улыбкой и большими сверкающими
глазами. Просто слежу, наблюдаю отрешенно и даже без удивления.
Безупречная работа компьютера, примерно такого же, как стоит на столе у
Ника. Странные они, эти люди в студии, они-то должны видеть того реального
человека, который только что ушел отсюда... Камера скользит по аудитории -
влюбленные глаза женщин, мужчины с готовностью подхватывают реплики,
брошенные в зал экранным, ненастоящим Дэном. Так забавно: я, только что
простившаяся с ним - холодна, критична, а они, совсем чужие ему люди...
...Портье отшатывается назад, потому что я - вихрь, страшный,
неуправляемый, способный сбить с ног, уничтожить:
- Можно позвонить?!!
Гудок в трубке, и еще один, гудок за гудком, непереносимо-медленные... Я
знала - гудок - знала это уже давно. Как только увидела его под часами -
гудок - нет, раньше, когда Ник говорил о шоу-программах и "восьмом
луче"... Нет, я знала - гудок - с самого начала, знала, что это он, что
некому кроме него... гудок, и еще...
- Алло?
- Лорейн?!
- А, это ты... я была в ванной, я вообще не хотела...
- Где Роми?!!
Голос - далекий и безмятежный:
- Твой только что приходил и забрал ее. Сказал, что свозит на водопад...
Падает трубка, и с отчаянным звоном соскальзывает со стойки телефон, и
надрывно стонет, задрожав, огромное зеркало...
Фантасмагория-11
Ветер со свистом врывается в полуопущенное окно, рвет мои волосы,
залепляет ими отчаянное лицо. Автомобиль несется по автостраде, и быстрее
уже нельзя, и поэтому хочется кричать, но ветер бьет в лицо, перехватывает
дыхание, и я только стискиваю руки, сейчас я сломаю свои пальцы... И
сумерки, жесткие, давящие сумерки, закрывающие горизонт непроглядной
пеленой. И ветер, холодный, резкий, пыльный...
Черный человек, спокойно надевающий петлю на пластмассовую шейку куклы.
Только на самом деле она не была куклой. Она была его дочерью.
Резкий, помноженный на скорость поворот - я ударяюсь виском о край
спущенного стекла, острая боль пронзает меня всю, до кончиков онемевших
пальцев, все это реальность, а не дикий, кошмарный сон. Нет, не реальность
- фантасмагория. Он был уверен, что убил Роми и что убедил меня, будто я
сама убила ее... А потом увидел меня, идущую на телестудию, что-то
подозревающую, способную что-то раскрыть... Он забил тревогу, он
запаниковал, он захотел во что бы то ни стало все узнать - и встретил меня
там, на нашем месте, под часами... А потом - потом я все сказала сама, я
сказала ему, что Роми жива. Роми, которая по его дикому, страшному,
непостижимому желанию должна быть мертвой.

Машина несется на закат, на один из тех неповторимых закатов, что каждый
вечер пылают над водопадом. Над водопадам, где я не была с Дэном. Где я не
была с Роми. Где сейчас...
Скрежещут тормоза, я бросаю кошелек водителю, я перебегаю перед потоком
встречных машин автостраду, я бегу по камням и траве наперерез тропинкам,
мои острые каблучки проваливаются в землю и скользят по щебню и валунам, я
позволяю себе полусекундную остановку - сбросить туфли - я лечу, почти не
касаясь мокрой земли. А вокруг непроглядные сумерки, и только впереди -
ало-багровый пожар, мне нужно туда, на закат...
Негромкий, неумолимый, непрекращающийся рокот - я так внезапно начинаю
слышать его, этот страшный голос водопада. Под ногой - пустота, я падаю в
мокрую траву, я поднимаюсь, взбегаю на возвышенность - и вижу там,
впереди, на тускнеющем фоне заката, черную плоскую фигуру мужчины с
ребенком в поднятых над головой руках.
И вот тогда я кричу - беззвучно, хрипло - я уже не бегу, внешняя,
посторонняя сила несет меня туда, и черный человек оборачивается мне
навстречу...

---

Я медленно провела рукой по мокрому лбу, облепленному спутанными
волосами. В траве громко звенели сверчки, накладываясь на мерный рокот
водопада. В воздухе дрожали мириады мельчайших, почти неощутимых брызг, и
они мягкой прохладой оседали на мои горячие щеки.
- Красиво, правда? - сказал Ник.
Закат потухал, он был уже не багряным, а бледно-лиловым, последние
блестки отражались в бурлящей пене там, где разбивались струи водопада. В
сгущающихся сумерках блеснула улыбка Ника, засветилось, обернувшись ко
мне, фарфоровое личико Роми. Ник протянул ее мне - маленькие теплые ручки
обвили шею, цепкие, настоящие, живые. Я все еще не могла выговорить ни
слова, дыхание вырывалось из груди неровными хриплыми толчками.
- Но этой Лорейн Адамс я не доверил бы даже аквариума с рыбками, - сообщил
Ник - так спокойно, словно между делом, как умел только он один. - Это ж
надо - так просто отдать ребенка совершенно постороннему мне, и хоть бы
что. Даже не спросила, куда мы пойдем, пришлось самому десять раз
повторять, чтобы она запомнила. Представляю, что б вы подумали, если бы
позвонили, а эта красавица ничего не знает...
Роми крепко прижалась к моей неровно вздымающейся груди - словно
прислушиваясь к сердцу, которое отбивало дикий, совершенно сумасшедший
ритм. Я наклонила голову и поцеловала завитки ее мягких, нежных, душистых
волосков. Боже мой... Если бы Ник хоть что-то представлял себе, он ни за
что бы не привез ее сюда. Зачем ему вообще понадобилось забирать Роми у
Лорейн, вмешиваться не в свое дело, вынуждать меня снова испытать
невозможный кошмар фантасмагории?
Хотя фантасмагория началась намного раньше. Когда Дэн...
Я попыталась перевести дыхание - но глубоко вдохнуть не могла, слишком
тесно прижалась ко мне Роми. Я вдруг почувствовала острую застежку на ее
комбинезоне, она больно впивалась мне в грудь... И одновременно накатила
страшная, непобедимая слабость, Роми стала большой и тяжелой, а ноги,
которых я совсем не чувствовала, могли подогнуться в любую секунду...
Ник шагнул вперед, взял Роми у меня из рук.
- Обопритесь на меня, вот так. Здесь мокрая трава, лучше не садиться, а т
простудитесь. Сейчас выйдем на трассу, там полно такси, довезу вас домой.
Я почти не видела его - на серо-лиловом фоне сумерек перед глазами
плясала сеть мелких черных точек. Я широко раскрыла глаза и сделала
несколько глубоких вдохов, мертвой хваткой вцепившись в плечо Ника. Я
должна взять себя в руки. Ничего пока не случилось. Пока. Я не имею права
на слабость.
Я выпрямилась, сделала несколько шагов, а потом присела на корточки,
чтобы надеть туфли. Очищая мокрые чулки от налипших листьев и травинок, я,
наконец, смогла заговорить.
- Простите меня. Я чересчур перенервничала, Лорейн не сказала мне, что это
вы... и я вообще переживаю, когда Роми с кем-то посторонним...
Пожалуй, получилось как-то невежливо. А впрочем, он сам первый произнес
это слово. Я встала, чуть покачнувшись на высоких каблучках, и мы пошли
вперед, по направлению к трассе. Ник молчал - так непохоже на него -
наверное, мои слова все-таки его обидели. Надо бы хоть как-то их
смягчить...
Не глядя на него, я сказала вперед, в темноту:
- Я всегда слишком волнуюсь за Роми. Мне кажется, что мы с ней - одно
целое, у нас с ней общее сознание...
Это было как вспышка - яркий всепроникающий свет в огромной темной
комнате. Я даже остановилась, и Ник обернулся - все ли со мной в порядке?
- но в следующее мгновение я уже шла вперед, шла легко, стремительно,
летяще. Само собой было сказано ключевое слово, и теперь я понимала все,
абсолютно все.

Восьмой луч, позволяющий сливать воедино сознания совершенно посторонних
людей. Дэн облучил на студии меня, а затем - того, кто должен был убить
Роми. Хотя настоящим убийцей был он сам, тот безумец даже не понимал, что
совершает - я помню, кукла на качелях. Кукла или маленькая девочка... не
все ли равно, это воспоминание, став моим, должно было деморализовать
меня, навсегда связать мне руки. Дэн д'Аржантайль продумал и просчитал все
- кроме одного.
Ведь это была не чужая, посторонняя, отдельная от меня девочка. Это была
моя Роми.
У нас всегда было общее сознание. Я и моя, только моя маленькая девочка -
мы всегда были частью друг друга. Восьмой луч обострил, возвел в
превосходную степень нашу внутреннюю связь, и она была куда сильнее, чем
слияние сознаний с чужим, случайным человеком. Первая фантасмагория
сменилась второй, более жизненной, настоящей, яркой. Я - на качелях. Роми
на качелях. Я - Роми. Они не смогли убить ее, потому что я была с ней, я
не позволила ей умереть. А может, не так-то легко убить двойное сознание,
двойную силу, двойной запас жизни. Не знаю, как именно - но Роми осталась
живой, хотя внешне, для всех умерла. А потом взяла и воскресла - боже, до
чего же это все просто...
Я опустила голову и тихонько рассмеялась от огромного, несказанного
облегчения. Теперь фантасмагория уже не вернется. Никогда.
- Тише, - шепнул Ник.
Я обернулась. Мы уже вышли к трассе, и фары проезжающих машин
периодически освещали его лицо. И безмятежное личико Роми, приникшей к его
плечу. Она спала.
- Ник, - прошептала я. - Я знаю, как это было.
Он повернул голову и вытянул шею, стараясь отодвинуть лицо как можно
дальше от спящей Роми.
- Простите, из-за меня вам пришлось волноваться. Но теперь-то вы
понимаете, это мог быть и он. Ваша подруга отдала бы девочку ему так же
запросто, как и мне. Мне пришлось поторопиться, нельзя было рисковать.
Полоски света пробегали по его лицу - а я смотрела на него во все глаза.
Он знал! Но как же так - ведь я же ни разу, ни единого разу не упомянула
имени Дэна д'Аржантайля... "Мой компьютер знает все. Но я не буду
спрашивать его об этом..."
Снова мелькнули фары, и глаза Ника встретились с моими.
- Как только всплыл "восьмой луч", я запросил данные по всем, кто мог
иметь к этому отношение. Не смотрите так, я-то должен был знать, кто ваш
враг. Я, конечно, не мог сразу быть уверен - но когда увидел вас с ним..,
- Ник не договорил и, придерживая Роми одной рукой, проголосовал
проезжающему мимо автомобилю.
Машина затормозила где-то позади, мы с Ником развернулись и пошли к ней,
ускоряя шаг. По дороге Ник прошептал быстрой скороговоркой, как нечто само
собой разумеющееся:
- Завтра вы с Роми едете к моей матери. Там ему вас не достать, это точно.
Я устроилась на заднем сиденье, взяла на руки спящую Роми и взглянула
через боковое стекло в темноту, туда, где приглушенно, но все-таки ощутимо
рокотал водопад. Все было закономерно в происходящем, кроме одной
единственной случайности: водопад. Ник зачем-то привез сюда Роми. А я -
это простое совпадение - завтра я приеду сюда с Дэном.

---

- Здравствуй, Дэн.
Он грузными, нервными шагами мерил маленький пятачок асфальтированного
пространства по чугунными витыми часами. И вздрогнул - так, будто бы не
ждал меня. В глазах - мгновенный, не стертый вовремя испуг, надбровные
валики сведены в напряженную морщину - точно так же их умела сводить
двухлетняя Роми, и поэтому лицо Дэна вдруг показалось мне совсем детским и
беспомощным.
- Здравствуй, - он улыбнулся и, подойдя, взял обеими руками мою
неподвижную и послушную руку. - Ты одна? А где... наша дочь?
Пауза была слишком заметной, еще немного - и его голос бы дрогнул.
Честное слово, я думала, что Дэн д'Аржантайль, профессиональный
телеведущий, беззастенчивый негодяй и убийца, сможет куда лучше владеть
собой. Даже теперь я ухитрялась думать о нем лучше, чем следовало бы.
Смешно. Я улыбнулась и слегка пожала его мягкие холодные пальцы. Это я
могла железно, безупречно владеть собой, я!
- Роми в пансионе, - сказала я беззаботно. - Мы можем заехать за ней, это
по дороге. Ты ведь на машине?
- Да, конечно, - Дэн выпустил мою руку, и его пальцы стали сплетаться
привычным бессознательно-нервным движением. - Это было ребячество - ходить
пешком и все такое. Деловому человеку, особенно моей профессии, без
автомобиля невозможно...
Я слишком хорошо его знала - Дэн сейчас меньше всего вникал в смысл своих
слов. Я могла бы конспектировать его мысли. Придется заезжать в пансион...

машина... могут запомнить номер... а может, лучше на сегодня?.. И страх.
Дэну так и не удалось полностью стереть его со своего лица. С лица,
которое еще вчера имело надо мной такую власть. Что в одну секунду бросило
меня в пучину фантасмагории. А теперь вот об этом странно вспоминать. Я
чувствовала себя абсолютно, противоестественно спокойной: ни страха, ни
ненависти, ни презрения, ни даже азарта предстоящей борьбы. Я опиралась на
руку совершенно чужого человека и не могла до конца ощутить его своим
настоящим врагом.
Мы нырнули в узкую пыльную улочку - ту самую, на которой я вчера сбежала
от Ника. Дэн вел меня в сторону телекомпании. Но, не доходя до
стеклянно-бетонной громадины, мы свернули вправо и вышли на стоянку
автомобилей.
Машину Дэна я узнала сразу. Еще издали - длинную, тускло поблескивающую,
сине-стальную. Еще один жутковатый призрак моего только что закончившегося
прошлого - но теперь даже это не имело для меня настоящего значения.
Только воспоминание: сверкающие витрины супермаркета, недоуменные глазки
Роми и бегство от единственного в мире лица в окне автомобиля... Я
встретилась с Дэном глазами - он как раз открывал дверцу сине-стального
цвета и принужденно улыбнулся. А ведь именно тогда он впервые увидел Роми,
а до этого даже не догадывался, что она уже почти два года живет на свете.
Да будет проклят тот день - так можно было бы написать в романе,
сознательно стилизуя выспренность. Дэн д'Аржантайль узнал, что у него есть
дочь... и решил ее убить. Почему?! Я обманула Ника, я оставила в пустой
квартире Роми, я пришла сюда - потому что должна узнать. Чтобы обезопасить
Роми и себя - но не только поэтому. Сейчас я холодна и спокойна, я могу
иронически усмехнуться, глядя на сведенное неодолимым страхом лицо Дэна,
но где-то в глубине я знаю: пока этот человек несет в себе какую-то
загадку, он все еще что-то значит для меня.
Машина рванулась вперед, и Дэн отключился от меня, сосредоточился только
на дороге. Распределять внимание на много объектов он никогда не умел...
Боже мой, да ведь трудно даже представить человека, менее подходящего на
роль телешоумена, чем Дэн д'Аржантайль! Постановка, монтаж, компьютерные
эффекты, наконец, "восьмой луч" и, может быть, множество других тайных и
недозволенных приемов, - вот что делает его популярность. Но почему -
именно его? Удача? Древняя, как мир, совершенно случайная улыбка фортуны?
Дорого впереди была пустой и ровной, как стеклышко. Дэн сбавил скорость и
обернулся ко мне.
- Ты говорила, пансион Роми по дороге. Как туда ехать?
А еще у тебя слабая воля, Дэн д'Аржантайль. И на тебя можно просто нажать.
- Дэн, - я смотрела на него в упор, глаза в глаза. - Поехали на водопад
сейчас, вдвоем. Я хочу.
Я не отрывалась от его глаз, беспомощных карих глаз под фамильными
складками на лбу. А Дэн лихорадочно думал о том, что все сорвалось, что
поспешность может его погубить, и что теперь единственно правильное -
просто отвезти меня на этот проклятый водопад, и все. Придерживая руль
одной рукой, он вытер тыльной стороной ладони мелкие капельки пота на лбу.
Наконец-то Дэн д'Аржантайль принял самое простое, ни к чему не обязывающее
решение, и я физически ощутила, насколько ему стало легче.
...Я выскользнула наружу раньше, чем Дэн, обойдя вокруг машины, успел
распахнуть передо мной дверцу. Горячее солнце стояло прямо над головой, и
трава, такая влажная вчера вечером, теперь была совсем выцветшей и жухлой.
Словно и не весна. И водопад - он рокотал негромко и назойливо, как не
выключенный ночью телевизор, и резал глаза, многократно отражая в каждой
капельке палящее солнце. Я прищурилась, заслонила глаза ладонью и
почувствовала на плече руку человека, которого три года изо дня в день, из
минуты в минуту мучительно представляла рядом с собой - именно здесь.
- Я люблю тебя, - прошептал Дэн.
Вот оно - о чем ты так упорно мечтала. Почти как настоящее.
Я резко обернулась, и безвольная мягкая рука Дэна упала с моего плеча.
- Почему ты хотел убить Роми?
Полмгновения - и передо мной стоял человек, казалось, навсегда потерявший
способность двигаться. И лишь лицо - белое и плоское в лучах солнца,
только с черными пятнами глазниц - его лицо напоминало брошенную книгу,
страницы которой быстро-быстро перебирает ветер. Сотни мелких, неуловимых
выражений, перегоняющих друг друга, противоречивых, взаимоисключающих. И
внезапно, в самый разгар этой сумасшедшей чехарды губы Дэна шевельнулись.
- Ты... должна понять меня.
Фантасмагория-12
Капля, две, три, миллиард капель... с оглушительным грохотом низвергаются
струи водопада - сверкающие, слепящие, непостижимые. И в этом сумасшедшем,
перевернутом мире человек, убивавший мою дочь, говорит: ты должна понять
меня.
Я отворачиваюсь - не видеть его! - я отхожу к водопаду, к обрыву, к
самому краю. То, зачем я сюда приехала, вдруг делается бессмыслицей. Я не
хочу знать того, что он скажет, я не хочу ничего понимать, не в моих силах
понять такое...

Грохочет водопад, но я слышу дыхание - его дыхание - совсем близко, возле
шеи. Он стоит у меня за спиной, кажется, в нескольких миллиметрах, он не
смеет так приближаться ко мне!
Но я не ухожу, я лишь не замечаю его - только сверкание дрожащего облака
брызг, только я и шум водопада. И вуаль ресниц над сощуренными глазами, и
слезы - потому что его слишком много, этого ослепительного блеска... И
все-таки слова - бессмысленные, ненужные, но ведь они есть, от них никак
не скроешься.
- Моя жизнь, - говорит он, - она ведь не такая, как у других... у
большинства людей. По твоим меркам я, может быть, и несчастный человек: я
не способен потерять голову от любви, я никогда - это точно, никогда - не
женюсь. Но зато я любим миллионами людей, очень разных - и одиноких, и
влюбленных, женатых, многодетных - всех! И я, в отличие от этих миллионов,
войду в историю. Пойми, это не мания величия, я имею право так говорить.
Только не думай, что все это легко. Моя жизнь - она как пожарная лестница.
Можно идти только вперед и вверх - шаг в сторону, и ты разбился, ведь
падать придется с умопомрачительной высоты. Ты же всегда говорила, что
понимаешь меня, так скажи: мог я позволить себе этот шаг?
Его слова уже влились в гул водопада, и вдруг он молчит - почему?
Наверное, потому что в конце был вопросительный знак - что-то здесь
неправильно, неужели он действительно нуждается в моем ответе?
Что ж, я отвечаю.
- Я никогда не разыскивала тебя, хотя, поверь, это было бы нетрудно. Мы с
Роми не нуждались в тебе, мы не трогали твою... пожарную лестницу.
Мой голос - иронический и спокойный, он не должен дрогнуть... так почему
же он дрожит и переливается слезами, почему?!
- Ты не понимаешь! - Дэн повышает голос, и я, не видя его, отчетливо
представляю детски-капризные складки на его лбу. - Место на вершине только
одно. Ты думаешь, я занял бы его с фамилией Смит? Карьера одиночки - это
сказка для маленьких детей. За мной стоит моя семья, семья д'Аржантайль, и
я не мог, - теперь голос дрожит у него, мелким, но ощутимым тремором, - я
не мог показать себя недостойным этой фамилии. Если бы отец узнал... что у
меня есть внебрачный ребенок... а я ничего не делаю для него...
Я медленно оборачиваюсь - круглые собачьи глаза, почти черные и влажные,
он вот-вот расплачется, маленький ребенок с дрожащей нижней губой. Я
должна его понять... Понять, что иначе быть не могло - только кладбище,
серый дождь и чужие черные люди, готовые принять в свою семью мертвую
Роми. Что богатый, знаменитый мальчик не мог поступить по-другому - только
похоронить ее в фамильном склепе, а меня с красивым монологом изгнать из
своей жизни в пустоту, очерченную траурной рамкой. Чтобы папа не
рассердился.
И я слышу, как кто-то другой, посторонний, куда более любопытный, чем я,
спрашивает:
- А сегодня... ты хотел все-таки убить нас обеих?
И он пожимает плечами. Словно я спросила, который час, а часов у него
нет. Словно жизнь продолжается просто и нормально, словно мир вовсе не
перевернулся.
- Я не знаю... Я не хочу знать, это мистика какая-то. Как ты ее оживила? И
вообще, даже если бы... Я сразу запаниковал, но потом подумал... Это уже
не имело бы смысла.
И не хватает дыхания, и уже давно потеряли смысл слова, и с какой-т
неудержимой, неуправляемой силой взлетает моя рука, и плоское,
невыразительное подобие лица искажается от боли, а звук этих пощечин
перекрывает грохот водопада... Одна-другая, третья-четвертая, нет, я не
могу находиться так близко к нему!..
Его глаза - и мои, одна сплошная ненависть. Я делаю шаг назад, и мою
спину обдает холодное дыхание водопада. Почему я не могу заставить себя
оторваться от этих трусливых глаз? - еще шаг...
И перевернутый мир раскалывается, разламывается надвое, последняя опора
предательски уходит из-под ног, я взмахиваю руками, словно никогда не
умевшая летать птица, я вижу перекошенное небо, все в сверкающих брызгах,
я на миг ощущаю жгучую невесомость падения... И вдруг - мертвое кольцо,
сомкнувшееся вокруг запястья.
- Не бойся, - я не вижу лица Дэна, один негромкий голос и прерывистое
дыхание. - Попытайся... упереться ногами в скалу. Только не паникуй и
потихоньку выбирайся... слышишь?

---

- Нет, Ник, я никуда не поеду.
Мы с Роми сидели на полу, и, отогнув угол ковра, строили из красных и
желтых кубиков сказочный дворец для кукольной принцессы. Большой,
нескладный Ник остановился в дверях, боясь неосторожным шагом разрушить
наше строение. Роми тоже этого боялась и поэтому не сделала попытки
побежать навстречу Нику - моя маленькая практичная девочка - а он совсем
расстроился и мялся у дверного косяка, такой неприкаянный, что невольно
становилось и смешно, и жалко.

- Проходи около стенки и садись на диван, вот так, - я улыбнулась, глядя,
как он осторожно переставляет свои длинные ноги. - Я сейчас приготовлю
кофе.
- Подожди, - Ник сел и подхватил на колени все-таки подбежавшую к нему
Роми. - Я не понимаю... Я уже позвонил матери, она ждет, и я позаботился,
чтобы на телевидении никто не узнал... Вам обязательно нужно ехать! - он
покосился на исследующую его свитер Роми и следующую фразу произнес,
старательно подбирая нейтральные, не окрашенные опасностью слова. - Я не
думаю, что эта история окончилась.
- Она окончилась, Ник.
Вчера я все-таки сумела осознать и по-настоящему поверить в это. Я
возвращалась домой в машине Дэна, дорога была медленной и долгой, мы
молчали и не смотрели друг на друга, и между нами уже не было ничего.
Никаких взаимных претензий и обязательств, никаких эмоций и никаких
долгов. Эта история окончилась. Немного неожиданно, достаточно быстро и
слишком просто. Как мои романы с лихо закрученным началом и легким
разочарованием в конце. Разочарование... Как легко и незаметно удалось ему
занять место законного облегчения, которое я непременно должна была
испытать, когда поняла, что весь этот кошмар остался позади...
Потому что - фантасмагория. Жутковатый театр, в котором я была чуть-чуть
больше зрителем чем героиней. Эти воспоминания никогда не станут
жизненными, в лучшем случае они останутся сильным впечатлением от
театрального действа. У Роми, я надеюсь, их не останется вовсе. А у
Дэна... такого человека больше не существует.
Ник что-то прошептал на ухо Роми, спустил ее с колен, и она убежала в
спальню. Не вставая, Ник длинной рукой осторожно прикрыл дверь.
- Пойми, нельзя быть такой беспечной. Этот человек, раз он уже решился на
такое... ты отдаешь себе отчет, насколько он опасен?
Ник смотрел на меня серьезно, слишком серьезно, этот взгляд никак не
подходил к его вечно смеющимся длинным глазам. Он ничего не знал, да и
никогда не узнает. Ему достаточно факта: Дэн для меня больше не опасен. И
я уже не опасна для него.
- Ты... действительно в этом уверена?
- Да.
Ник встал и, меряя комнату большими шагами, задел сказочное строение.
Несколько кубиков со стуком откатились к стене. Он нагнулся, неловко
пытаясь пристроить их на прежнее место, и, потерпев неудачу, выпрямился.
- На всякий случай запомни, - сказал он. - Мой компьютер знает все. О
"восьмом луче" и не только. Если вдруг... я бы не хотел, но если так
случится, что тебе понадобится... Все об этой телекомпании.
Я кивнула. Может быть, и понадобится. Для нового детективного романа.
Ник помолчал, а потом в уголках его глаз вновь возникла улыбка, но не
лукаво-бесшабашная, а какая-то застенчивая, чуть ли не умоляющая.
- И все-таки... моя мать ждет. У нас же очень красивые места, море...
поехали!
- О чем ты говоришь? Мне надо искать работу, придумать, куда устроить
Роми, связаться с издательством... Надо как-то налаживать жизнь, ты это
понимаешь?
- Мама!!!
Дверь спальни широко распахнулась. На пороге стояла маленькая принцесса -
гордая и прямая, как струночка, фарфорово-белая, мечущая молнии из круглых
серо-зеленых глазок под грозно и обиженно сведенными бровями. Роми
гневалась - и что поделать, я была вынуждена признать, что она имела на
это право.
- Маленькая моя, - я подхватила разгневанную инфанту на руки, - я
помню, я тебе обещала... Ник, но только на неделю, не больше!

1998

Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
ФИНАЛ НОВОГОДНЕЙ ПЬЕСЫ
Журналисточка была весьма и весьма смазливая. Аккуратное овальное личико,
атласная каштановая челочка до самых бровей, большие блестящие глаза с
длиннющими ресницами и к тому же родинка над четко очерченной верхней
губкой. Журналисточка то и дело задумчиво подносила шариковую ручку к
маленькому ротику, округляя его буквой "о", и, разумеется, знала, что
выглядит в этот момент безумно сексуально.
А вообще-то, честно признала Марша, - она, эта журналисточка, была
по-настоящему красивая.

И Франсис, естественно, не мог этого не заметить.
Журналисточка лукаво повела бровями, покусывая ручку, а Франсис небрежно
пригладил указательным пальцем усы. Еще неделю назад там было нечего
приглаживать, зато кололось более чем чувствительно. Вспомнив об этом,
Марша решила улыбнуться и больше не обращать внимания на барышню напротив.
И вообще, следовало бы сосредоточиться.
Хотя Три мушкетера по-прежнему молчали, - несмотря на то, что в анонсе
пресс-конференции упор делался именно на их имена. Но за длинным столом
восседали также директор и главный режиссер театра, оба с юными
пресс-секретаршами, тощая пожилая помреж и сценический красавец Артур
Кларидж, - в миру, как оказалось, довольно потрепанный жизнью блеклый
веснушчатый блондин, едва заметный за пришедшемся напротив него клубком
проводов, микрофонов и диктофонов.
И все они с наслаждением разглагольствовали о предстоящей премьере и на
смежные темы, греясь в лучах теплого желтого света над столом. В остальной
части помещения свет был нормальный, белый, и снующие мимо Марши
телеоператоры тихо ругались, поминутно меняя баланс камер. В подобные
тонкости ее посвятил Франсис, за три года работы менеджером пресс-центра
изучивший всю подноготную таких сборищ, как он это называл. Марша
улыбнулась. Франсис сидел рядом, она видела его в профиль. Красивый,
энергичный, стремительный. Ее мужчина.
А Три мушкетера молчали - такое чувство, что вся эта пресс-конференция
забавляла их не меньше, чем Франсиса. Только в самом начале невысокий
квадратный Филип Фальски объявил, что им, драматургам-соавторам,
совершенно невыгодно заранее убивать интригу, пересказывая сюжет пьесы. И
все. Дальше они не проронили ни слова.
Но Франсис говорил, что с пресс-конференции надо брать абсолютно все, а
уже потом разбираться, что из взятого можно использовать. Что ж, Марша
пыталась так и делать. С переменным успехом.
- Бен Уэст, Си-Эн-Би. У меня вопрос к господину директору. Прогнозируете
ли вы, что новая пьеса даст большие сборы, нежели "Снежинка и Музыкант"? И
если да, на чем основаны ваши предположения?
Директор театра говорил так быстро, словно отстреливался из пулемета, и
Марша сокращала слова до одной буквы, понимая, что навряд ли потом поймет
что-нибудь из этих записей. Она попыталась отыскать взглядом свой диктофон
в общей груде звукозаписывающих устройств. Вроде бы удалось, только на нем
одном была ярко-зеленая петелька, - но горит ли лампочка, отсюда все
равно никак не разглядеть. И Марша - черт его знает, почему, - могла бы
поклясться, что не горит.
- Тина Паркинсон, "Театральная жизнь". Когда вы планируете начать
репетиции на большой сцене?
Журналисточка изящно перегнулась через стол и шепотом спросила Франсиса:
- Вы из какой газеты?
- "Древняя башня", - он и глазом не моргнул, называя страшно дорогой и
элитарный столичный журнал. Барышня изумленно подняла тонкие бровки, и они
скрылись за гладенькой, волосок к волоску, челкой. Ну как, скажите, можно
уложить волосы настолько ровно? У Марши это никогда не получалось. Никогда.
- А я из "Обозрения", - шепнула журналисточка. - Вы, наверное, не знаете,
это небольшая газета.
- Лу Эванс, "Светский вестник". Господин Кларидж, вы не впервые играете
главную роль в пьесах, принадлежащих перу этих авторов. Скажите, чем для
вас интересен новый образ и будет ли по-прежнему вашей партнершей...
На букве "р" в фамилии "Кларидж" в ручке кончилась паста. А актер, как
назло, отвечал пространно, приводя любопытные подробности из собственной и
чужой личной жизни. А впрочем, ну его. Ее интересуют прежде всего
драматурги. Три мушкетера, и точка. Она прикрыла глаза и попыталась
проговорить про себя подготовленный вопрос. "Марша Брассен, свободный
журналист..."
- Интересно, должно быть, работать в таком журнале?
Шепот журналисточки звучал мягко, ласково, вкрадчиво. Прилизанная кошечка.
Ее тонкие пальчики - естественно, с безупречным маникюром темно-вишневого
цвета, - меленько барабанили по столу слишком близко к большой, узкой,
благородной руке Франсиса. Ну сколько можно, в конце концов?
Марша протянула руку и положила сверху на его кисть. И с привычным
ироническим удовлетворением оглядела на собственные пальцы - вот, как раз
такие один писатель-классик называл похожими на сосиски. И маникюр никак
не сделать, потому что ногти расходятся вверх в форме трапеции, и нижние
фаланги заметно поросли мягкими рыжими волосками...
Зато на безымянном пальце, - или безымянной сосиске, если хотите, -
обручальное кольцо.
Журналисточка заметила это и больше не интересовалась преимуществами
работы в элитарном журнале "Древняя башня".
- Господа журналисты, время пресс-конференции подходит к концу. Последний
вопрос, пожалуйста.
Марша вздрогнула. Как это?! Вопрос, ее вопрос... Тот самый, по которому
Три мушкетера запомнят ее, оценят эрудицию и остроумие, и после никак не
смогут отказать в эксклюзивном интервью... Интервью драматурги-соавторы
давали редко, предпочитая отмалчиваться или отшучиваться на таких вот
пресс-конференциях. Это должно было стать совсем неплохим началом
журналистской карьеры Марши...

"Не тушуйся, не спи и ломись напролом, - сказал Франсис накануне. - Они
все так делают, эти журналюги. Все у тебя получится."
Она лихорадочно вскинула руку. Вопрос... Надо срочно вспомнить точную,
красивую формулировку... "Марша Брассен, свободный жур..."
- Лара Штиль, "Обозрение". У меня вопрос к господам Мушкетерам. Откройте
секрет, как это вы пишете втроем?
/.../
- Брысь, - с легким отвращением бросил Филип Фальски.
Неприятно, когда к только что выбравшейся из перчатки руке прикасается
гладкий блестящий металл. Неприятно, когда этот металл теплее руки, -
насекомообразное сооружение из тонких блестящих планок.
И вообще, неприятно.
Черт бы побрал Ала и все его мальчишеские штучки.
- Фу, Диез! Ко мне!
Голос хозяина донесся чуть ли не с другого конца улицы. Филип никогда и не
пытался понять причин, побудивших одинокого мужчину на первые же
заработанные им большие деньги - с чьей помощью заработанные, это
отдельный разговор, - приобрести эти безразмерные апартаменты в особняке
позапрошлого века. Стены поднимались вверх метров на шесть, а комнат было
восемь или девять, - может быть, и больше, - каждая площадью с небольшой
танцевальный зал. Впрочем, мебель, насколько Филипу было известно,
присутствовала только в прихожей, спальне и рабочем кабинете, что
значительно облегчало работу двум барышням, которые поддерживали чистоту в
этой холостяцкой квартирке. Филип часто сталкивался тут с ними, - одна
была совсем молоденькая, а другая, брюнетка, выглядела лет на тридцать
пять, - и был уверен, что Ал спит с обеими. Что, разумеется, черт возьми,
разумеется, было его личным делом.
Однако "Жизнь и мечта" - общее дело. Res publika, как сказали бы в Древнем
Риме. На вчерашней пресс-конференции, а особенно на последующих
переговорах с директором театра Фальски чувствовал себя гладиатором на
арене. Даже эта пигалица, не то Бетти, не то Пегги, директорская
секретарша, зачем-то влезла в разговор и невиннейшим голоском сообщила,
что и ей было бы "страх как интересно" почитать новую пьесу. Само собой,
девчонку заранее проинструктировали проявить это, прямо скажем, неуместное
любопытство. То есть, земля уже начинала потихоньку тлеть под ногами.
Конечно, он не в первый раз заключал договор на постановку еще не
написанной вещи. Главное - перетасовать будущих партнеров так, чтобы
каждый считал недостаточно информированным только себя и, соответственно,
боялся в этом признаться. Актер на главную роль был уверен, что режиссер
уже читал пьесу и потому взял на роль именно его, - кого же еще? - а
режиссер, слушая разглагольствования звезды о новом образе, молча
комплексовал, что какому-то актеру дали текст раньше, чем ему самому. И
так далее, и так далее. Администрация же, как правило, и не стремилась
ознакомиться с творческой стороной проекта, им хватало громких имен.
Но так далеко, как на этот раз, - с назначением даты премьеры, билетами и
пресс-конференцией, - не заходило еще никогда.
Общее дело, как же. Вчера за всех отдувался он один.
- Фил, ну где ты там, проходи! - крикнул Альберт из глубин квартиры.
Филип отряхнул снег с бобровой шапки и повесил ее на разлапистый лосиный
рог. Рогами была утыкана вся длинная прихожая: оленьими, буйволиными,
антилопьими, вообще непонятно чьими. Еще одно мальчишество Ала. Он завел
коллекцию лет десять назад, еще в своей старой чердачной комнате. Они
тогда удачно обыграли этот момент в пьесе "Мой милый муж" - спектакль
давно сошел со сцены, но тогда это был их первый настоящий успех. А
шуточки гостей Ала по поводу рогов не иссякали до сих пор, доставляя ему
колоссальное удовольствие.
Филип прошел сквозь две смежные комнаты, абсолютно пустые - огромные
коробки, ждущие, когда хозяин соизволит чем-нибудь их заполнить. До блеска
натертый паркет и пыльная лепнина потолка, куда не так-то просто
добираться уборщицам.
Альберт Сон сидел в кресле у камина, вытянув параллельно огню безразмерные
ноги. Между потертыми джинсами и синими носками открывалось сантиметра три
белой кожи, густо поросшей рыжими курчавыми волосами. Большой палец левой
ноги выглядывал в дырку носка. Клетчатый свитер Ала с растянутым верхом
тоже зиял прорехами минимум в двух местах, а лопатообразная рука лежала на
блестящем нотном пюпитре.
Вернее, это пюпитр боязливо жался к хозяйской руке, чуть скосив набок
тонкую металлическую перекладинку для нот.
- Убери его, - попросил Филип.
- Ты становишься занудой, Фил, - безмятежно сообщил Альберт. - Хуже Шведа.
Но поднял-таки руку и протяжно свистнул.
- На место, Диез!
Пюпитр засучил тремя блестящими ножками, издал пронзительный звук
надорванной скрипичной струны и, мелко пританцовывая, засеменил в сторону
спальни. У самых дверей он остановился, высоко подпрыгнул, смешно
растопырив треножник, выдал длинную музыкальную руладу, несколько раз
обернулся вокруг своей оси и боком скользнул в щель приоткрытой двери,
которая тотчас захлопнулась за ним.

За этой дверью Филип не был. Никогда.
- Джо еще нет? - поинтересовался он.
- Как видишь, - Ал лениво потянулся. - Он звонил. Заменяет кого-то на
уроке, опоздает минут на двадцать, - он зевнул. - Так что не гони лошадей,
Фил.
Спокойно, приказал он себе, спокойно, двадцать минут ничего не решают, а
умиротворенное выражение физиономии Сона - тем более. Хотя интересно было
бы посмотреть, как бы он зевал, если б это ему пришлось вчера мирно
беседовать с директором, секретарша которого воспылала интересом к
драматургии. Филип незаметно прикусил губу. Спокойно, ты становишься
чересчур дерганым, старик. Действительно хуже Сведена - так у того нервная
работа и сварливая жена. Он, Фальски, избавлен хотя бы от второго.
- Садись, - предложил Альберт.
Стулья с массивными дубовыми ножками оказались у противоположной стены
более чем просторного кабинета. Ал то и дело переставлял мебель с помощью
своих девиц. Его личное дело, разумеется, - но мог бы и подумать, что
сегодня придется работать, и работать втроем. Филип принес два стула - для
себя и Джо, поставил у камина и сел, расправив фалды элегантного пиджака.
Собственно, дело даже не в поведении Альберта. Раздражала квартира сама по
себе - огромная, пустая, нелогичная, словно бы не имевшая четких границ. И
все эти штучки, - Фил покосился в сторону спальни.
- Как оно работает? - спросил он машинально, помимо желания.
Ал приподнял домиком лохматые брови.
- "Оно" не работает. Он живет.
Естественно, не стоило спрашивать. И не в первый раз он в этом убеждался.
Квартира, черт бы ее побрал, - но надо же где-то собираться. У Джозефа
жена, дети, у него самого гостиничный номер, горничные эти, портье,
коридорные. Остается Ал, ничего не поделаешь.
- Что ты вчера наговорил той газетчице? - поинтересовался он, круто меняя
тему.
Сон улыбнулся одними прищуренными хитрыми глазами.
- Не переживай, ничего лишнего.
И добавил мечтательно:
- Но какая женщина, Фил!...
Дверь спальни скрипнула, приоткрывшись ровно настолько, чтобы в щель
протиснулся боком сложившийся по вертикали пюпитр. Расправив нотную
подставку, металлическое создание - аппарат, существо? - поскакало на трех
ногах через смежные комнаты к выходу.
Несколько тоненьких никелированных палок. Неприятно.
- Джо пришел, - заметил Ал.
Через пару минут появился Сведен - запыхавшийся, спешащий. На его
блекло-соломенных волосах таяли снежинки. Нечувствительный к холоду, Джо
никогда не носил шапок и вообще довольно легко одевался всю зиму. Похоже,
его предки действительно были северянами - но сам Джозеф если и напоминал
шведа, то давно выродившегося и измельчавшего. Невысокий, щуплый, с
белесым лицом и водянистыми голубоватыми глазами.
Пюпитр крался за ним, тихонько полязгивая каким-то плохо пригнанным
сочленением.
- Диез, - негромко отозвал его Альберт. - Привет, Джо.
- Госпожа Полянски заболела, - пробормотал, не поздоровавшись, Сведен. -
Математичка, я ее заменял в седьмом и девятом классах. Пять часов без
единого окна.
Фальски поморщился. Было бы слишком большой роскошью выслушивать сейчас
бесконечные жалобы Джозефа. Ал понимающе кивнул и достал ноутбук. Не
вставая, откуда-то из-за камина. Да, ну и квартирка. Хотя пора бы
привыкнуть.
- Значит, так, - начал Филип. Сведен тем временем никак не мог устроиться
на стуле, ерзая на сиденье и мучительно вздыхая. - Директор вчера
намекнул, что если репетиции не начнутся через неделю, нас не поймут. Так
что придется поработать, даже если это кому-то не нравится.
И что за тон я взял, подумал он. Действительно, старик, становишься
занудой не хуже Шведа. Гениально создаешь подходящую обстановку для
совместного творчества.
Он выдержал паузу, набрал воздуха и заговорил заново:
- Есть потрясающая идея, ребята. Ну, не то чтобы очень... Но вместе мы
вытянем! Значит, так. Герой - обычный среднестатистический мужик: работа,
жена, дети... Мелкий адвокат или учитель, если ты не против, Джо. Ни
денег, ни надежд на будущее. И вот под Новый год...
Ал громко хмыкнул.
- У нас коммерческий проект, - жестко пояснил Филип. - Новогодняя история,
в меру фантастическая, в меру сентиментальная. "Жизнь и мечта", одним
словом. С названием я помучился дай боже, зато теперь под него можно
подогнать все, что угодно. Не понравится - предлагайте свои идеи.
Черта с два они что-нибудь предложат. Идеи всегда принадлежали ему, и
никому больше. Сведен был способен только выполнять черную работу, а Сон...

- И вот под Новый год к нему приходит незнакомец и обещает претворить в
жизнь все его мечты. Все! А взамен просит...
- Душу, - равнодушно проронил Ал.
Внутри Филипа все взвилось, перевернулось и схватило Сона за горло. Это
было уже слишком! Эти двое тянули до последнего, не могли найти времени,
чтобы собраться, - с тех пор, как закончили "Снежинку и Музыканта", то
есть уже больше полугода! Они, наверное, думают, что торговая марка
"Сведен, Сон и Фальски" обеспечит им спокойную жизнь до глубокой старости,
- а между тем, если сорвется "Жизнь и мечта", это будет их последний
контракт. Интересно, тогда Альберт тоже будет безмятежно ронять насмешки,
протянув ножищи вдоль камина?
Он на мгновение стиснул в ниточку губы, а затем продолжил ровным голосом:
- В литературе не так уж много тем, Ал. Джо тебе скажет, сколько именно.
Талант писателя или драматурга в том и заключается, чтобы заставить вечную
тему зазвучать по-новому. Значит, так...
- Не психуй, старик, - перебил Альберт. - Меня другое интересует: как это
практически?
- Что?
Альберт Сон встал, в одну секунду сделавшись гораздо убедительнее, и еще
потянулся всем телом, задрав длинные ручищи.
- Объясни мне, Фил, - он смотрел на него чересчур сверху. - Каким образом
этот самый незнакомец собирался исполнять мечты того парня. Чисто
технически: как? Прости, но я пока что не понимаю. Я подумаю, конечно...
Филип бессильно застонал сквозь зубы. Это повторялось каждый раз, от
"Мужа" до "Снежинки". Как это делается, как практически... пока Альберт не
объявлял, что во всем разобрался, пьеса не рождалась. Никогда, даже если
Сведен и Фальски за его спиной сговаривались не обращать внимания на эти
глупости. Не получалось, не писалось, даже не вымучивалось, - и они
покорно ждали результатов эмпирических изысканий Ала. Но тогда было время
- время! - которого теперь катастрофически не хватало...
- Это неважно, Ал, - он старался, чтобы голос звучал безаппеляционно, чего
было трудно добиться, находясь где-то внизу. - Театр, как ты знаешь, -
условное искусство. Есть масса постановочных фокусов, которые придадут
эпизоду сценическую достоверность. Да что я объясняю, ты же у нас
заканчивал режиссерские курсы! Кроме того, может, я неясно выразился, но
воплощение в жизнь мечты в данном случае не стоит воспринимать конкретно,
это просто символ...
Альберт Сон заложил руки за спину и теперь уже беспокойно заходил по
комнате, меряя ее из угла в угол гигантскими шагами. Творческий процесс
пошел. Только Фальски отнюдь не был уверен, что его это радует.
- Живой пюпитр Музыканта в "Снежинке" - тоже символ, - горячо заговорил
Альберт. - Но если бы на самом деле его не было, спектакль получился бы
мертвым, можешь мне поверить!
Мерзкая железка высунулась из спальни и тут же юркнула обратно.
Филип передернул плечами. Идея с живым пюпитром, - не рояль, не скрипка и
не дирижерская палочка, что было бы банально, а именно пюпитр,- возникла у
него, у кого же еще. Разумеется, на сцене бутафорское устройство на
шарнирах приводилось в движение с помощью невидимых нитей, как марионетка,
что вполне устраивало зрителей. Уже после премьеры, зайдя к Альберту
отпраздновать это событие втроем, по-домашнему, они с Джозефом были
встречены в дверях этим... аппаратом?... существом?...
- Зрители не полные идиоты, - все больше распаляясь, продолжал Ал. - Они
никогда не поверят в то, что в принципе невозможно...
До сих пор молча глядевший в камин Сведен вдруг заерзал и вскинул голову.
- Невозможно, - подтвердил он.
- Что?
Джозеф тоже встал.
- Это невозможно, я заранее предупреждаю, чтобы потом не было претензий. Я
не напишу. За неделю... да вы с ума сошли оба. Сейчас такое время...
контрольные, сочинения, диктанты... педсоветы постоянные... Конец
четверти, вы это понимаете?!
Я кого-нибудь убью, обреченно подумал Фальски. Если не одного, то другого.
Если не прямо сейчас, то через несколько минут. Если они и дальше...
Он поднял глаза и пересекся взглядом с Альбертом Соном.
Ал кивнул.
Он подошел к камину и, раскинув длинные руки, обнял обоих соавторов за
плечи.
- Мы все вс„ понимаем. Так что кончаем болтать и давайте работать, - он
сел, открыл ноутбук, взглянул поверх него на стенные часы и добил Филипа
лаконичной фразой:
- Потому что в семь часов меня ждут.

---

Она так и сказала в лицо Старику: меня ждут. Оделась и ушла под
восхищенные взгляды Рокси и Вероники. В конце концов, формально у него не
было никаких прав ее задерживать. А неформально... да ну его, не в первый
и не в последний раз она портила отношения со Стариком.

Гораздо хуже, что ее никто и нигде не ждал.
Шел снег - не густая горизонтальная метель, как вчера, а мягкий, пушистый,
плавно планирующий на замшевую перчатку большими резными снежинками.
Сквозь снежную сетку весело светился разноцветными огнями центральный
проспект города. Большинство магазинов уже украсили витрины новогодней
атрибутикой - на взгляд Лары, рановато, но все равно приятно для глаз. Она
подошла к одной витрине, где посыпанный блестками белый зайчик регулярно
подавал Снегурочке большой стеклянный шар, но в тот момент, когда
Снегурочкина рука соприкасалась с лапкой зайчика, хмурый Дед Мороз
поворачивал через плечо бородатую физиономию, и зайчик предусмотрительно
отдергивал подарок. А шарик вертелся на серебряной нити, отражая смеющуюся
Лару в белой шубке.
Очень даже здорово: вот так гулять под снегом, глазеть на витрины и
потихоньку проникаться этим призрачно-радостным новогодним настроением.
Когда все вокруг чуть-чуть ненастоящее, сверкают лампочки и гирлянды, а
навстречу идут счастливые, поголовно счастливые люди, и все они видят
тебя: юную, неотразимую, улыбающуюся, заснеженную и на высоких каблучках.
Походка становится легкой-легкой, и можно придумать, что тебя
действительно ждут в двух шагах впереди, за прозрачной белой пеленой, а
еще вдохновенно нафантазировать, что вот-вот все переменится и станет
немыслимо замечательно...
Самый предательский праздник - Новый год.
И самое страшное в такой вечер - возвращаться домой.
На той стороне улицы вывеска кинотеатра "Красное и черное" мигала то
красными, то почему-то зелеными лампочками. Чуть ниже светились
одновременно и красными, и зелеными огнями четыре огромные цифры Нового
года. Но афиш с названиями фильмов отсюда было не разглядеть из-за снега.
Лара решила прогуляться до конца проспекта, а потом перейти на
противоположную сторону и вернуться к кинотеатру. Если идет что-нибудь
стоящее, можно и посмотреть, - в кино она не была года четыре, если не
считать постоянных аккредитаций на премьеры. Вот, а потом, после фильма,
- это будет уже часов десять-пол-одиннадцатого, - неплохо бы пойти в
ночное кафе, такое, где чашечка кофе стоит, как недорогая шляпка. И
закатить феерическую оргию, достойную этого вечера, и вовсе не нужно,
чтобы кто-нибудь тебя ждал...
А вдруг? В такой вечер все может быть.
Вернее, в такой вечер кажется, что все может быть.
В конце концов, нужно только пережить этот мимолетный фантасмагорический
промежуток времени, оставшийся до Нового года. Потом будет легче. Потом
начнется обыкновенная зима.
На пути Лары внезапно возник миражом сказочный теремок театральной кассы.
Что ж, посмотрим, что нам предлагают сегодня столичные театры. Это на тот
случай, если в "Красном и черном" показывают безнадежную ерунду. Ходить в
театр в одиночку - довольно грустное дело. Кассирша и гардеробщик, швейцар
и продавщица программок, - все смотрят на тебя с непонятным сочувствием,
словно девушка, за спиной которой не маячит джентельменистый пиджак, -
существо несчастное и обиженное природой. Передышка на спектакль, -
темнота в зрительном зале уравнивает всех, - а потом... антракт. Антракты
придумали для тех посетителей, которым театр как вид искусства глубоко
безразличен, а нужен мужчинам - как место выгула дам, а дамам - вечерних
платьев. Вся эта публика либо устремляется в буфет, либо светски
дефилирует по коридорам и лестницам, оживленно болтая и флиртуя, а ты
слоняешься между ними, для приличия разглядывая фотографии актеров на
стенах. Ты - и еще две-три молодящиеся старушки-театралки. Впору и самой
почувствовать себя глубоко старой.
Так что Лара остановилась возле кассы исключительно из любопытства.
Снежинки садились на стекло напротив какого-нибудь "Тартюфа" или
"Укрощения строптивой" и, чуть помедлив на классике, сползали вниз уже
бесформенными мокрыми комочками. А вдруг сейчас за спиной послышится
вкрадчивый голос: "Вы любите театр? Разрешите пригласить вас на..." А что,
она бы пошла. И не секунды не чувствовала бы себя чем-то обязанной. А
дальше... мало ли что могло бы случиться дальше...
- Вы любите театр?
Отражение в стекле было высоким, темным и неясным, и на нем контрастно
высветилось белое пятно ее шубки. Не оборачиваться. Потому что, - не в
первый же раз! - если обернуться, невероятная сказка тут же исчезнет.
Лара обернулась.
Мальчишка оказался совсем молоденьким, лет семнадцати, длинным, худющим и
прыщеватым. Нахальные маленькие глазки, толстые губы в морозных трещинах и
дешевая папироска в углу рта.
Лара сузила глаза и ответила холодно и уничижительно:
- Люблю, но к вам это не имеет никакого отношения.
Если немедленно отойти от кассы, пацан мог бы расценить это как бегство и,
чего доброго, увязаться следом. Поэтому она только сделала несколько шагов
в сторону и завернула за угол театрального теремка. Вот так всегда.

Какой-нибудь переросток спугнет романтическое настроение, и огни проспекта
начинают светить тусклее, и снег тает, налипая на сапожки, и в кино
хочется все меньше и меньше... И вообще: может быть, домой?..
С этой стороны кассы за стеклом висела только одна афиша. Большая,
аляповатая, помпезная. "Спешите взять билеты! Новогодняя премьера! Сведен,
Сон и Фальски. "Жизнь и мечта".
Еще и это! Вечер безнадежно потерял всякую привлекательность. Мокрый снег
сыпал прямо в лицо, размывая тушь на ресницах, порыв промозглого ветра
проник в рукава, и Лара со вздохом прикинула расстояние до метро. Все на
свете несправедливо, ты чужая на празднике жизни, к тому же и праздника
никакого нет и в помине.
Сегодня утром она положила на стол Старика неплохую корреспонденцию на
двести полновесных строк, где нашли свое место и шуточки Сона с Фальски, и
личные откровения Артура Клариджа, и восторженные, с некоторым рекламным
привкусом, эскапады директора театра. Словом, все, что можно было выжать с
той проклятой прессухи. Старику материал понравился, - а как же иначе,
все-таки она Лара Штиль, и она легла спать в полчетвертого, - Старик
поставил его в номер на третью полосу основательным подвалом, и все было
бы нормально. Если бы уже вечером только-только заявившаяся в редакцию
Вероника не протянула сладким голоском, - в присутствии Старика, конечно:
"Лара, дорогая, а я видела тебя по телевизору! Во всех новостях показали,
как ты берешь интервью у того высокого... у Альберта Сона!"
Перед этим Вероника успела, разумеется, взглянуть одним глазом на гранки
уже ушедшего в типографию номера.
Старик ледяным голосом предложил Ларе выйти, - но, как обычно, никуда не
пошел, а прямо в отделе сорвался и устроил ей скандал минут на двадцать
пять, не меньше. После чего приказал немедленно садиться за компьютер
разбирать сообщения информагентств, поскольку ни на что другое она, Штиль,
патологически не способна.
Было бесполезно напоминать ему, что она пришла на работу в девять утра,
сдала вполне сносный и одобренный материал, написала четыре заметки по
агентствам и съездила на заказное интервью к министру культуры. Бесполезно
жаловаться на вероломство драматурга, бессонную ночь и металлических мух
перед глазами. И выдернуть пару пучков мелированных волос Вероники тоже
бесполезно, - а жаль.
Лара подождала, пока словарный запас Старика исчерпается, коротко сказала
"меня ждут", оделась и ушла.
Хотя на самом деле никто и нигде ее не ждал.
Становилось все холоднее. Она засунула левую руку за пазуху шубки, а в
правой все равно была сумочка, и пальцы уже навряд ли когда-нибудь
добровольно разогнутся и отпустят ручку. А метро располагалось в самом
конце проспекта, туда еще топать и топать, и было странно вспомнить, как
полчаса назад она собиралась запросто прогуляться из конца в конец, чтобы
вернуться к кинотеатру. Шарфик сполз, открывая голую шею, поправить его
без зеркала вряд ли бы удалось, и Лара, с сожалением вынув из-за пазухи
руку, прижала к подбородку меховой воротник. Вид, наверное, как у мокрой
ощипанной курицы на снегу.
И наплевать.
Слева вдруг пахнуло теплом с крепким запахом кофе. Лара остановилась. В
этих помпезных забегаловках в центре города кофе стоит, как вполне
приличные перчатки. В то время как дома она может выпить его совершенно
бесплатно... часа через полтора, не раньше.
Ну хорошо. В счет гонорара за ту несчастную корреспонденцию.
И ей было совершенно все равно, как называется это кафе, который теперь
час и врал ли ей высокий человек со светлой бородкой и хитро прищуренными
глазами, пообещавший, помнится, ждать.

---

Он сказал, что придет вовремя, и на том конце провода Марша серьезно
пообещала ждать.
Франсис повесил трубку и откинулся в кресле. Собственно, на сегодня работа
уже закончилась, и все об этом знали. Кроме Вик, естественно.
Последнюю сегодняшнюю пресс-конференцию давал Склавиньский, известный
скандалист, попиратель авторитетов и осквернитель национальных святынь.
Накануне Вик страшно переживала, что его очередное шоу для журналистов
может выйти за рамки приличий и плавно перетечь в безобразное
рукоприкладство. А ей вполне хватило вчерашней давки из-за билетов, -
сдержанно повторяла начальница, балансируя на грани срыва и наводя тем
самым ужас на сотрудников. Девушку, задержавшуюся вчера с объявлением об
аккредитации, Вик чуть было не уволила, - и уволила бы, если б не Франсис.
Он единственный в пресс-центре умел находить пути к спрятанному за
железной броней нежному женскому сердцу шефини.
Но все прошло нормально. Склавиньский уже порядком поднадоел публике, и на
столе перед ним даже через четверть часа после официального начала
конференции выстроилось всего три диктофона и один старенький микрофон
допотопной телекамеры местного канала. Журналисты тоскливо поглядывали в
окно, отчаявшись услышать что-нибудь жареное или хотя бы новое, а
телевизионщики вообще смылись через двадцать минут. Чего ж ты хотел,
парень, - подумал Франсис, провожая Склавиньского после прессухи к выходу,
- святыни и авторитеты рано или поздно должны были закончиться. Особенно
если целых полгода так интенсивно их попирать и осквернять.

Проводив гостя, Франсис позвонил Марше, а затем достал из ящика
письменного стола пачку газет. Газеты были вчерашние, но в одной из них он
еще утром приглядел большой, на всю последнюю полосу, кроссворд. Сражение
с этим монстром должно было с пользой убить оставшиеся полтора часа
рабочего времени.
- Господин Брассен, чем это вы тут занимаетесь?
Франсис вскинул голову, - конечно же, над ним стояла незаметно подошедшая
- подкравшаяся? - Вик.
То есть генеральный директор пресс-центра госпожа Викторина Хиггинс.
- Просматриваю прессу, госпожа Хиггинс, - как ни в чем не бывало ответил
Франсис, правой рукой виртуозно переворачивая газету первой полосой вверх,
а левой неотразимо поглаживая усы. Вик должна растаять, или он теряет
квалификацию.
Вик растаяла и даже улыбнулась.
- Шел бы ты домой, Франсис, - внезапно посоветовала она, и девушки за
соседними столами резко повернули головы, как если бы в офис вошел одетый
в пижаму Артур Кларидж. Франсис и сам крайне удивился, но упускать момент
было бы глупо и не по-джентльменски.
- Как скажете, госпожа Хиггинс, - учтиво ответил он, вставая. И добавил
негромко и по-человечески:
- Хорошо, что со Склавиньским обошлось.
Начальница кивнула и вышла из офиса. Для ее возраста у нее была очень даже
неплохая фигура, особенно ноги. Особенно со спины.
Франсис спустился на улицу и направился к пресс-центровской стоянке. На
машину уже навалило толстое одеяло снега, хотя по идее его регулярно
счищали подрабатывающие тут мальчишки. Он натянул кожаную перчатку и
ладонью смахнул снег с гладкого темно-вишневого корпуса. Машину подарила
Марша. Вернее, родители Марши - на свадьбу, - но идея была ее. И теперь
все свои карманные деньги она неизменно тратила на подарки мужу, хотя
Франсис неоднократно пытался раз и навсегда авторитарно запретить ей это.
А теперь вот жена решила устроиться на работу, - так что платиновые
авторучки и эксклюзивные галстуки от ведущих модельеров посыплются на него
сплошным потоком, хочет он того или нет. Пухленькая глупышка Марша.
Франсис улыбнулся. Надо же - если бы он тогда не начал ухаживать за ней
назло длинноногой красотке-вамп по имени Линда, редкой, кстати, стерве и
шлюхе, - мог бы за здорово живешь пропустить свою женщину. Свою.
Единственную.
Снежинки плавно кружились в воздухе, мягко опускаясь на только что
очищенный вишневый капот. Франсис уже открыл дверцу и, облокотившись на
нее, посмотрел вдаль. Улица, где располагался пресс-центр, перпендикулярно
выходила на центральный проспект города, и сквозь снежную сетку
просматривался отрезок освещенной разноцветными огнями праздничной жизни
вечернего города. Жизни, к которой Франсис со времени женитьбы не имел
никакого отношения.
Он взглянул на часы. Было всего лишь половина седьмого.
И в самом деле, - думал Франсис, двигаясь на заснеженный маяк проспекта, -
за все это время ему ни разу не пришлось выбраться в город без Марши.
Короткие вылазки из пресс-центра по мелким личным поручениям Вик не в
счет. Вечерами же он неизменно торопился с работы домой по кратчайшему
расстоянию между двумя точками, - это было уже на уровне условного
рефлекса, который Марше удалось выработать у мужа в сжатые сроки, -
горячими ужинами и тщательно скрываемыми слезами в роли пряника и кнута.
Иногда, чаще по выходным, Франсис и Марша отправлялись в центр города
вдвоем, гуляли по проспекту, разглядывали витрины, сидели в кафе, изредка
ходили в кино или театр. И очень здорово проводили время, - впрочем, с
Маршей было здорово всегда и везде, с ней, по большому счету, и выходить
никуда не нужно было, с такой теплой, уютной, домашней... На черта ей
сдалась эта работа?
Франсис вышел на проспект. Кружились разноцветные снежинки, мигали огни,
играла музыка. И в обоих направлениях двигались неторопливо или поспешно,
сутулясь или покачивая бедрами, пленительно улыбаясь или внимательно глядя
под ноги, - женщины.
Много женщин.
Юных девушек, красавиц, толстушек, натуральных блондинок, топ-моделей,
учительниц, крашеных брюнеток, молодых мам, проституток, дам в возрасте,
неформалок, спортсменок, бизнес-леди, девчонок, феминисток, снова
красавиц...
Черт возьми!
Ладно, - уговаривал себя Франсис, - разумеется, он женатый человек,
разумеется, ровно в восемь он будет дома. Раньше просто не имеет смысла, -
ведь бедняжка Марша, чего доброго, кинется жарить ему яичницу, не слушая
уверений, что муж способен поголодать минут сорок в ожидании какого-нибудь
фаршированного судака или кнедликов по-варшавски. Конечно, нужно признать,
что и яичница у нее выходит потрясающе вкусная... но зачем такие жертвы? В
восемь - значит в восемь. Как раз пройтись туда и обратно по проспекту.

Без жены, в чем есть своя ностальгическая прелесть.
Кстати, - пусть вредный комплекс вины спрячется подальше в подсознание и
не высовывается, - на том конце проспекта есть ювелирный магазин. Почему
бы не купить Марше какую-нибудь безделушку? Не на Новый год, а просто так.
На случай, если сегодня молодой жене снова взбредет в голову, что он ее
больше не любит. Марше взбредало это в голову довольно часто по самым
мелким поводам, а то и вовсе без таковых: не похвалил ужина, забыл
позвонить с работы или вот как вчера: не выслушал, отмахнулся, спеша
уладить конфликт в конференц-зале. А потом слезы, и хорошо, если в
открытую, гораздо хуже заставать жену среди ночи беззвучно плачущей в
подушку. Глупенькая. Кого же я, по-твоему, люблю?
Прямо перед Франсисом шла девушка в короткой белой шубке и пушистом
ангорском берете, еще более белом. Стройненькая, держится прямо, сапожки с
белой оторочкой на высоких каблучках... и ножки! Ножки что надо, не
придерешься. Когда-то у Франсиса с Полем была игра: слоняясь по проспекту,
высматривать барышень и находить в них недостатки. Один высматривает,
другой критикует, и наоборот. Побеждал тот, в чьей даме друг не сумел
найти серьезных изъянов... хотя на практике, учитывая острый язык Поля и
наметанный глаз Франсиса, никто никогда не побеждал. Просто, когда игра
надоедала, оба находили очередных кандидаток безупречными и, согласно
правилам, шли к ним знакомиться. Иногда, - не всегда, врать не будем, -
вечер заканчивался еще веселее, чем начинался.
И где теперь Поль? Да и не только он, практически все друзья постепенно
растворились в пространстве, потеряв интерес к женатому Франсису...
Барышня в белом со спины была очень даже ничего. Конечно, по настоящему
оценить фигуру зимой на улице не представляется возможным, но в данном
случае потенциальная ошибка держалась в пределах статистической
погрешности, как выразился бы Поль. Франсис усмехнулся. Наверное, это
старость: играть самому с собой в исконно мужские игры. Ну-ну, старость
наступит тогда, когда для игры не будет нужна и женщина. А пока что... Он
пригладил усы рукой в перчатке. Надо посмотреть, как у нашей красотки с
лицом.
На этот счет тоже были свои правила. Забегать вперед женщины, чтобы
взглянуть на ее физиономию, - несколько странно выглядит со стороны да и
попросту невежливо. Клиентка должна обернуться сама, уловив затылком
мужские флюиды... или по другой причине, не важно. Допускалось
использование зеркальных витрин, но сейчас они все, как назло, были
увешаны шариками, гирляндами и прочей новогодней атрибутикой. В дробных
островках зеркал не получалось даже отыскать объект, не то что
по-настоящему разглядеть. Оставалось только следовать за незнакомкой,
посылая ей эти самые флюиды, что Франсис и делал более чем старательно.
По-человечески интересно: есть ли еще порох в пороховницах?
Внезапно белая шубка резко повернула налево и скрылась за светящейся
дверью, - профиль мелькнул слишком быстро, чтобы его рассмотреть. Франсис
поднял голову к неоновой вывеске. "Плезир", надо же.
Ностальгические воспоминания нахлынули мутной волной. В этом заведении
когда-то мы с Полем и прочими друзьями... Чаще, конечно, не только с
друзьями, но Марше он об этом не говорил. Впрочем, ей все равно тут не
понравилось: в "Плезире" разрешалось курить, да и официантки то и дело,
забываясь, обращались к Франсису на "ты". К тому же "Плезир" без особых
усилий мог за один вечер поглотить целиком менеджерскую зарплату. В
прежние времена и такое случалось. В прежние времена...
Франсис помедлил перед дверью, восстанавливая в памяти содержимое своего
бумажника. Да, положение дел таково: либо подарок Марше, либо коньяк и
кофе на двоих в "Плезире". Ведь если барышня окажется выше всякой критики,
по правилам игры придется с ней знакомиться, а знакомство в таком месте
обязывает...
Выпить кофе с коньяком, взять телефончик, - потом бумажку можно будет
ненавязчиво отдать на милость снега, - и ровно к восьми вернуться домой.
Последнее Франсис знал абсолютно точно. Уж тут он был в себе уверен.
Кстати, может быть, она не такая уж красавица, - тогда он с чистой
совестью повернется и потопает в ювелирный. Риск - неотъемлемый компонент
игры.
Мужской игры.
Швейцар в пурпурном мундире с золотыми позументами широко распахнул дверь
перед еще сомневающимся Франсисом, и сомнения так или иначе пришлось
отбросить. Швейцар был уже другой, помоложе и выше на целую голову. А
гардеробщик тот же самый - невысокий пожилой негр со скорбной физиономией.
Когда Франсис вошел, негр как раз принимал белую шубку и еще более белый
берет у худенькой старушки в коротком фиолетовом платье, обтягивающем
совершенно плоскую, хотя и стройную старушечью фигурку. Волосы у дамы были
тоже фиолетовые или, скорее, нежно-сиреневые, под цвет тонких капроновых
перчаток. А ножки ведь действительно, черт возьми, ничего!

Пожилая леди заметила внимание Франсиса, - не каждый день, наверное, на
нее с идиотским видом пялятся годящиеся во внуки молодые люди, - и одарила
его ослепительной улыбкой, сверкнув свежевставленными жемчужными зубами.
Вот тут-то он и расхохотался.
Не в голос, разумеется, и не во весь рот, - снаружи все выглядело вполне
невинной улыбкой в глубине усов, - но на самом деле это был хохот, да еще
какой! Более чем громовой, более чем саркастический. Мои поздравления,
господин Брассен!
Бабулька проскользнула внутрь, напоследок стрельнув в сторону Франсиса
ярко-фиолетовыми - какими ж еще? - глазами. Печальный негр за гардеробной
стойкой вопросительно уставился на него, и Франсис вдруг обнаружил себя в
зеркале напротив стягивающим с плеч замшевую куртку. В конце концов,
интересно же, что делать этой древней старушенции в таком месте! Поль,
будь он здесь, непременно бы полюбопытствовал. И еще он, вдоволь
нахохотавшись, объявил бы во всеуслышание: "Вот что делает с людьми
женитьба!" Хорошо хоть, что Поля здесь нет.
Жалко, что Поля здесь нет.
Девушка в серебристом платье пела нежную неаполитанскую песню, и на
потолке мягко мерцали крупные неаполитанские звезды. Девушка была уже не
Анни, другая, а песня и звезды те же самые. В такое время "Плезир" еще
почти пустовал, молодые парочки занимали только два-три столика, а
остальные, сервированные бокалами и рюмочками богемского стекла,
поблескивая, дожидались посетителей. У самого входа струйка сигаретного
дыма очерчивала тонкий луч прожектора, ответственного за звезды на
потолке. А старушка словно провалилась, и, оглядывая салон в ее поисках,
Франсис автоматически поздоровался с человеком, пускающим дым. В прежние
времена само собой разумелось, что он знал в лицо всех завсегдатаев
"Плезира", только в лицо, ближе по негласному правилу никто ни с кем не
знакомился, - в "Плезире" каждый имел право на уединение. Впрочем, Франсис
и в прежние времена искал тут чего угодно, но не одиночества. В прежние
вре...
- Господин Брассен, если я не ошибаюсь?
В этот момент звезды мигнули и погасли, серебристая девушка исчезла,
вспыхнул горячий красный свет, и под жгучие латиноамериканские ритмы между
дальними столиками появилась Анни в черном платье с разрезом от бедра и
алыми розами за декольте и в волосах. Франсис помахал ей, хотя певица вряд
ли могла это заметить, а потом повернулся к окликнувшему его незнакомцу.
Человек за крайним столиком был узколицый, бородатый, в его прищуренных
глазах светились алые отблески, что в сочетании с красноватыми клубами
дыма создавало впечатление какой-то мефистофельщины. Он загасил сигарету и
поднялся во весь рост.
И тут Франсис его узнал. Альберт Сон, драматург со вчерашней
пресс-конференции.
Тридцать три года, - самый молодой из Трех мушкетеров, - холост, родом с
Юга, Скорпион по Зодиаку, Дракон по восточному гороскопу, рост два метра
пять сантиметров, но в профессиональный баскетбол никогда не играл,
интервью дает еще реже, чем Сведен с Фальски. Франсис усмехнулся. Все это
рассказала ему Марша, которая целую неделю перед прессухой собирала досье
на драматургов и совершенно не могла общаться на какую-либо другую тему.
Сон навряд ли столько о нем знает. Странно, что он вообще его узнал. Да,
пресс-конференцию им устраивал Франсис, но все переговоры с ним вел Филип
Фальски. Сон мог видеть менеджера только мельком, когда он встречал и
провожал их у пресс-центра. Что ж, у мужика хорошая память. Наверное, это
профессиональное.
- Не ошибаетесь, господин Сон.
Драматург опустился обратно за столик и указал Франсису на соседний стул.
- Присаживайтесь. Если вас не ждут, конечно.
Франсис вспомнил о старушке и усмехнулся. Потом подумал о Поле, о ребятах,
об Анни, поющей теперь не ему, даже о той длинноногой шлюхе Линде, - и
вздохнул.
Никто его не ждал. Конечно.
Он присел за столик напротив драматурга.
- Два коньяка, пожалуйста, - бросил Сон официантке. Новенькой, ни за что б
не назвавшей Франсиса на "ты". - Здесь хороший коньяк, гораздо лучше, чем
виски.
- Я знаю.
Что ж, почти как в прежние времена. Выпьем превосходного фирменного
"плезирского" коньяка, - пусть не со старыми друзьями и подругами, так
зато с самим Альбертом Соном. Все-таки великий драматург. Тридцать три
года. Холост.
Везет же.
И тут Франсис по-настоящему, чуть не до крови прикусил язык, как если бы
произнес это вслух. Мысль не прикусить, даже если она такая мелкая, подлая
и кощунственная. Счастливая мужская свобода, то есть возможность
ежевечерне торчать тут, просаживая деньги на выпивку и баб, - и Марша.

Сравнил. Додумался же сравнить!
Он уже собирался встать и уйти, вежливо поблагодарив драматурга за
приглашение, когда Сон поинтересовался, который час. Было всего лишь
пятнадцать минут восьмого, и Франсис решил, что уходить прямо сейчас не
имеет смысла. Он обещал Марше быть вовремя и сдержит обещание с точностью
до минуты. Торчать же почти полчаса на улице или в машине было бы глупо,
тем более что...
Альберт Сон!
И Марша, бедняжка, неделю рывшаяся в старых газетах, не спавшая полночи
перед той злосчастной прессухой. И в результате так и не задавшая ни
единого вопроса театральному светилу, сидящему сейчас с ним за одним
столиком.
Если этот Сон нормальный мужик, он должен понять. Если он холост, это еще
не значит, что он ни разу в жизни не был готов расшибиться в лепешку ради
того, чтобы какая-нибудь глупенькая женщина не плакала втихомолку по
ночам. Если они, двое мужчин, посидят полчасика в "Плезире" за бутылочкой
фирменного коньяка... А Марше можно будет и не говорить, что интервью уже
у нее в кармане, а просто дать какой-нибудь контактный телефон, якобы
оставшийся в пресс-центре. Этот материал у нее действительно оторвут с
руками где угодно, она вернется домой сияющая и счастливая, пряча в
сумочке какую-нибудь безделушку для него, Франсиса, она проникнется
уверенностью, что способна сдвигать с места горы... Альберт Сон, ну что
тебе стоит?...
Анни допела латиноамериканскую песню, и музыканты после секундной
передышки заиграли джаз. Лампы под потолком зажглись холодным синеватым
светом.
- Четверть восьмого, - медленно повторил драматург. - Да, сегодня уже
навряд ли... Ну что ж. У меня есть не совсем обычное предложение для вас,
господин Брассен.
- Франсис, - надо бы поскорее перейти с ним на "ты". Официантка принесла
две хрустальные рюмки коньяку, и Франсис хотел попросить всю бутылку...
черт, денег может и не хватить, лучше не стоит.
- Только не спеши считать меня сумасшедшим, Франсис, - с готовностью
непринужденно отозвался Сон, еще больше прищуривая совершенно синие теперь
глаза. - Барышня, это ведь хороший коньяк? Тогда принесите нам всю
бутылочку. Даже если я сейчас предложу за здорово живешь купить твою душу.
- За бизнес, - Франсис приподнял рюмку. - И во сколько же ты ее
оцениваешь, Альберт?
- Дорого, - серьезно ответил Альберт Сон. Слишком серьезно.
И тем более неожиданной показалась его улыбка, внезапно взорвавшаяся на
лице. Искристая и победная, счастливая и смущенная, радостная и усталая.
Улыбка девушки, одевающейся на первое свидание, улыбка мальчишки,
подстрелившего самую недоступную мишень в тире, улыбка солдата,
осознавшего, что война окончена и он жив... Улыбка была направлена поверх
головы Франсиса, и он невольно обернулся...
- Познакомьтесь, - раздался из-за спины голос Сона. - Мой друг Франсис
Брассен. Госпожа Лара Штиль.
И совсем негромко, - Франсис решил, что можно этого и не слышать:
- Я уже переставал ждать.

---

Ждать оставалось совсем чуть-чуть.
Марша потянулась, сладко зевнула и вспрыгнула с ногами в мягкую глубину
дивана. Внутри с натугой взвизгнули пружины. Грибной аромат рагу доносился
и сюда, хотя она тщательно завернула сотейницу в несколько слоев махрового
полотенца и закрыла все это сооружение в еще теплой духовке. Ждать
оставалось минут пять-семь, не больше. Марша раскрыла тупую детективную
книжку. Прежде чем возвращать этот шедевр Люси, надо хотя бы узнать, кто
там убийца.
Под локтем зашуршала газета, и Марша - ну можно быть такой неуклюжей? -
вытянула из-под себя смятый листок "Обозрения". Скомкать и выбросить или
отнести на кухню и положить в хозяйственную стопку? Для первого варианта
не нужно было вставать, и, сформировав из газетной полосы компактный
теннисный мячик, Марша запустила его в сторону корзины для бумаг у
противоположной стены. И, естественно, не попала.
"Рецепт воплощения жизни в мечту" Лары Штиль, ради которого, собственно,
Марша и купила сегодня утром газету, оставил неуловимый неприятный осадок,
какое-то гнетущее чувство чуть ли не на целый день. С одной стороны,
совершенно ясно, что для написания такой статьи не нужно брать никакого
интервью. К тому же было непохоже, чтобы та журналисточка видела хоть один
спектакль по пьесе Сведена, Сона и Фальски. И уж конечно Лара Штиль не
копалась в старых газетах, выискивая любопытные факты из биографий
драматургов. Она всего лишь поприсутствовала на пресс-конференции. Всего
лишь!

А получилось у нее так здорово, что Маршу пару раз кинуло в холодный пот
при мысли, что она могла не выбросить свои вчерашние художества, а, чего
доброго, предложить их в какую-то редакцию. Да если бы им случайно попало
в руки "Обозрение", если б они прочитали и сравнили...
А если бы прочитал и сравнил Франсис?!
Франсис, которому эта женщина улыбалась и строила глазки, - она, красивая,
стройная, смелая, независимая и, оказывается, по-настоящему талантливая!
Франсис, который женат на толстой, бесцветной, глупой и бездарной
неудачнице.
Строчки детектива прыгали и перемешивались перед глазами, а на другом
конце комнаты, смутно белея на границе бокового зрения, валялся в
полуметре от мусорной корзины теннисный мячик из газетной полосы.
Марша вспорхнула с дивана и пересекла комнату, двигаясь легко и плавно.
Статью Лары Штиль надо уничтожить, разорвать на мелкие кусочки, а еще
лучше сжечь. На письменном столе лежала, переливаясь, никелированная
зажигалка Франсиса в виде чешуйчатой рыбки с зелеными камушками вместо
глаз. Марша взяла ее в руки, и вдруг рыбьи глаза с глухим стуком поскакали
по столу, один из них скатился на пол, и она нагнулась, пытаясь нащупать
его на ворсистом ковре...
И тут в дверь позвонили.
Франсис!
Только почему он звонит, у него же ключ?...
Невесомая и воздушная, Марша метнулась к двери и щелкнула замком. И
отпрянула, - прямо под ноги выскочило блестящее сооружение из тонких
металлических палочек, пританцовывая на трех растопыренных ножках. Она
сразу же узнала его: живой пюпитр из спектакля "Снежинка и Музыкант", на
который она ходила дважды. Во второй раз, когда они были в театре с
Франсисом, посреди второго акта в пюпитре что-то сломалось, и Музыканту
пришлось на руках уносить его со сцены...
Франсис появился следом - румяный, заснеженный. И отступил в сторону,
пропуская их.
И они вошли: щуплый и белесый Джозеф Сведен, высоченный бородатый Альберт
Сон и черноволосый приземистый Филип Фальски.
На всех рагу не хватит, - лихорадочно пронеслось в голове, - боже мой,
Франсис, ну разве так можно, почему ты не предупредил меня, когда
звонил?!...
- Познакомьтесь, - сказал Франсис, - это госпожа Марша Брассен, свободный
журналист. Господа Сведен, Сон и Фальски, известные также как Три
мушкетера.
Он держался строго и официально, как будто пришел с визитом к совершенно
чужой женщине. Франсис! На его отросших усах медленно таяли снежинки.
Драматурги молча кивнули и вошли в прихожую. Пюпитр запутался между
длинными ногами Сона, тот споткнулся и чуть не потерял равновесия. Сведен
и Фальски негромко рассмеялись. А Франсис...
Франсис закрыл входную дверь - с той стороны.
В узкой прихожей стало слишком людно, чтобы быстро пробраться к выходу, да
это было и невежливо - вот так стремиться напролом к двери, игнорируя и
даже расталкивая знаменитых гостей... но такие мелочи не имели никакого
значения...
- Франсис!!!
Он уже спускался по лестнице и остановился с явным неудовольствием.
- Иди к гостям, Марша. Бери интервью.
- Франсис...
Он вздохнул, потрогал пальцем усы, прикусил нижнюю губу, снова вздохнул.
Заговорил:
- Ты должна меня понять, Марша. Я встретил другую женщину, - женщину,
которая подходит мне гораздо больше, чем ты. Извини. Я сделал для тебя
все, что было в моих силах. У тебя впереди блестящая карьера, так что ты
вполне можешь обойтись без меня. Прощай.
- Франси-и-и-и-ис!!!
Гулкое эхо лестничного пролета подхватило и умножило ее крик, а из
квартиры выскочил металлический треножник и запрыгал по ступенькам,
ритмично дребезжа при каждом прыжке...
Марша проснулась и резко села на диване. Телефон звонил уже, наверное,
очень долго, и она бросилась в маленькую комнату, спросонья попав ногой
только в один тапок. Свет в этой комнате не горел, и в темноте Марша
налетела на что-то твердое, опрокинувшееся с раскатистым грохотом.
Наверное, этажерка, предположила она, тормозя у телефонной тумбочки и
протягивая руку к трубке. Обычно в таких случаях именно этот звонок
оказывается последним, и после всех опустошений по дороге в награду
достаются только короткие гудки.
- Алло.
- Марша, золотце, привет. Это Люси. Я тебя случайно не разбудила?
А как же! Очень даже случайно. Пожалуй, не стоило так лететь к телефону...
- Нет, что ты. Я очень рада тебя слышать.

И к тому же этот дурацкий сон. На редкость дурацкий.
- У меня потрясающие новости! Мы с Питером не придем к вам на Новый год, и
знаешь почему? Мы решили встретить его в Южном полушарии! Скажи, это
шикарно: у вас тут снег, холодина, все делают вид, что так и надо, Новый
год, то да се, - а у нас лето и пальмы! У Питера выгорело одно денежное
дело, а он давно мне обещал... Кстати, мы сегодня отмечали это в
"Плезире", и знаешь, кого там видели? Только не говори ему, что это я тебе
сказала... В общем, твоего благоверного! И не подумай, что одного - с
дамой!
Марша вздохнула. Уже не в первый раз. И как Люси не надоест?
Марша не сомневалась, что подруга в лучшем случае ошиблась, а скорее всего
попросту вдохновенно сочиняет. И ответила первое, что пришло в голову:
- Это была его начальница.
Люси на том конце провода была явно разочарована.
- Да? А она у него очень даже ничего, я тебе скажу. Молоденькая, фигурка
очень даже, челочка гладенькая и такая родинка пикантная над губой...
И что-то оборвалось, и накатилась неудержимая волна чего-то темного и в то
же время издевательски пронзительного и откровенного, как лязг
металлического пюпитра в том нелепом жутком сне...
- Я знаю. Пока, Люси, передавай привет Питеру. И счастливого Нового года.
Она повесила трубку и медленно, стараясь не споткнуться об опрокинутую
этажерку, добралась до стены. Пошарила ладонью и включила свет.
На стенных часах большая стрелка лихорадочно дернулась, перескакивая к
двенадцати, а маленькая мелко завибрировала на десяти.
И Франсиса не было.
/.../
- ... Исполняются мечты, - ненавязчиво журчал негромкий голос Сона. -
Обычно это представляют себе так: вот человек заключил сделку, - он
иронически усмехнулся, - с дьяволом... или с кем-нибудь еще, и все его
фантазии начинают сбываться со скоростью автоматной очереди. Или же более
плавно, почти естественно, одна за другой... Это детали, а суть одна и та
же: у него рано или поздно не остается ни одной мечты. История с
предсказуемо грустным концом: глубокая депрессия, полное душевное
опустошение и смерть, чаще самоубийство. Без мечты человек не может. Я
имею в виду, если всю жизнь до этого они у него были, мечты... Что очень
важно, несбыточные мечты.
Брассен недоуменно пожал плечами.
- Что хорошего в несбыточных мечтах?
- Ничего, - согласился Сон. - Но человек так устроен, что сживается с
ними, привыкает, словно к сильному наркотику. Безнаказанно сломать эту
зависимость невозможно.
Он помолчал. Хорошая пауза, эффектная. Альберт Сон по-прежнему сидел на
полу, теперь он перенес тяжесть тела на одну подобранную под себя ногу, а
другая, согнутая в колене, выступала вперед, и с нее свободно свисала
большая костистая рука. Кончики пальцев насквозь просвечивались
красноватым огнем камина. Не хватает лишь рубинового перстня на пальце, -
подумала Лара, из последних сил принуждая себя воспринимать все это с
ироническим скепсисом. Она перевела взгляд на Брассена - белокурый
красавец уже подался вперед, широко раскрыв глаза и на полном серьезе
приготовившись слушать продолжение.
- С вами все произойдет совершенно иначе. Я долго думал... путь только
один. Диссонанса в психике не будет, если начать с самого начала, с самой
первой мечты. Человек, для которого с детства не существует ничего
несбыточного, - сильный и счастливый человек. Новые мечты возникают у него
естественно и органично, его ничуть не смущает, что они обязательно
сбудутся. Я наложу такой фильтр на ваши судьбы в обратной перспективе...
если вы согласитесь, конечно.
- Но ведь это, - медленно выговорил Брассен, - это означает... совсем
другую жизнь?
Сон не стал спорить.
- Жизнь, основанную на ваших о ней представлениях. Расхождения с
оригиналом, так сказать, зависят от того, насколько вы счастливы теперь.
Грубо говоря, все хорошее останется с вами, а плохое... Ну, я не предлагаю
вам приторную идиллию. Будут и разочарования, и неприятности, и
неисполнившиеся желания, как в любой нормальной человеческой жизни. Речь
идет только о мечтах, - он улыбнулся. - В четыре года вы могли сколько
угодно закатывать истерику на набережной - мама все равно не покупала вам
третьего за день мороженого, и это обстоятельство не изменится. А вот
велосипед, который с шести до двенадцати лет снился вам каждую ночь...
- У меня был велосипед, - с легким вызовом бросила Лара.
Улыбка пропала с лица Сона.
- Меня не интересует, что вам снилось, - проговорил он неожиданно жестко.
- И вы можете отказаться. Хотите - сейчас. А можно и после того, как
попробуете. Ровно через неделю я гарантирую вам возвращение... в
теперешнюю жизнь.

- В это же самое место и время? - по-деловому поинтересовался Брассен.
- А было бы неплохо? - драматург довольно зло усмехнулся. - Да нет, при
чем тут место и время... Я с ними не работаю. Только мечты.
Скрипнула дубовая спинка стула, качнувшегося под тяжестью навалившейся на
нее широкой мужской груди. Лара взглянула на Брассена с почти настоящим
сочувствием. Он верил. Верил каждому слову, произнесенному этим
глуховатым, проникающим в душу голосом. Дурачок, если б ты действительно
писал для "Древней башни" или хотя бы в "Обозрение", если б ты целый вечер
потратил на бессмысленную расшифровку кассеты, наговоренной тем же
обаятельным голосом и с той же обволакивающей убедительностью...
Кстати! Есть гениальная идея.
Если изощренный план чисто женской мести полетел, пора признаться, ко всем
чертям, почему бы не отомстить господину Альберту Сону в лучших традициях
одной из древнейших свободных профессий?
Если получится.
А почему бы и нет?
Лара поставила на пол кофейную чашку и громко спросила:
- У меня не размазалась помада?
Брассен даже вздрогнул от неожиданности, а Сон с театральной
беспомощностью развел руками. Разумеется, вы мужчины и ничего в этом не
понимаете. Лара вздохнула, открыла сумочку, вынула круглое зеркальце и
придирчиво изучила вишневый контур четко очерченных губ. Защелкивать
сумочку назад она не стала, так и оставила распахнутой на коленях. Не
такой уж он мощный, наш старый верный диктофон...
Потом отыскала взглядом прищуренные серые глаза драматурга и громко
спросила в упор:
- Скажите, Сон, а вам зачем все это надо?
Он приподнял домиком брови.
- Мне?
- Вам.
Драматург встал. Потянулся, хрустнув сцепленными замком пальцами.
И вдруг заходил по комнате широкими размашистыми шагами. Неторопливо
пересек ее по диагонали - от камина к цепочке стульев, постоял у дальней
стены, так же неспешно вернулся обратно. Легонько поскрипывали в такт
шагам половицы древнего паркета. Зубы Лары медленно впивались изнутри в
нижнюю губу.
Он словно издевался. Как будто не только знал о диктофоне в сумочке, но и
довольно четко представлял себе радиус его работы. Совсем маленький,
несерьезный радиус. Даже если встать вот тут, слева, у каминного изразца,
то, учитывая два с лишним метра моего роста, ваша машинка ничего не
запишет, не так ли? Я так и думал, госпожа Шторм... то есть Штиль.
Спокойно, как ни в чем не бывало, он произнес:
- Хорошо, я вам отвечу.
Скрипнул стул под напрягшимся Брассеном. Этот звук непременно запишется на
пленку. Даже более чем отчетливо.
Ну и наплевать! Выключить диктофон к чертям собачьим, чтобы не позориться,
и пусть Сон будет доволен. Только не сейчас, когда в тишине уютно
потрескивают огненные язычки. Такого удовольствия, как громкий звук
отжимаемой кнопки, я ему не доставлю. Пускай начнет говорить.
И Альберт Сон начал говорить.
Но за секунду до этого неуловимым кошачьим движением он переместился на
краешек свободного стула напротив Лары и всем корпусом наклонился вперед,
так что задняя пара дубовых ножек оторвалась от пола.
А шевелящиеся губы оказались почти что в полуметре от раскрытой сумочки.
- Дело в том, что я пишу... то есть мы - Сведен, я и Фальски - не так
давно написали пьесу, это будет новогодняя премьера Театра на Проспекте.
"Жизнь и мечта", вы знаете, мы говорили о ней на пресс-конференции. Эта
пьеса - далеко не самое сильное наше произведение. Возможно... я
высказываю свое мнение, Джо и Фил могут со мной не согласиться... Словом,
откровенно слабая пьеса. Хлипкая, бездоказательная сказка. На Новый год,
учитывая средства, затраченные на рекламу, она пойдет и, может, будет
иметь какой-никакой успех. Но после, когда зрители оправятся от новогодней
эйфории, спектакль скорее всего снимут. Так вот, чтобы этого не
случилось...
Лара снова кусала изнутри губы - чтобы не расхохотаться, не взвизгнуть от
восторга или хотя бы не расплыться в глупой блаженной улыбке. Браво,
Альберт Сон! Такие заявления из ваших уст будут пикантной неожиданностью
для читателей "Обозрения". А может...
Действительно, ну его к черту, это "Обозрение", с Рокси, Вероникой и
Стариком вместе взятыми! С настолько сногсшибательным материалом вполне
реально предложить себя в какую-нибудь лучше финансируемую и менее
прогнившую изнутри контору. Почему бы не совместить приятное с полезным?
Браво, Сон! Продолжайте.
- Есть немало технологий подогревания интереса публики к провальным
пьесам. Например: появление в центре общественного внимания реальных
прототипов персонажей вещи. Через пару недель после премьеры в центральных
журналах - таких, как "Люкс" или "Древняя башня", - появится интервью с
человеком, все мечты которого регулярно сбываются. С неким Франсисом
Брассеном, например. Во врезке, да и несколько раз в самом интервью
корреспондент ненавязчиво вспомнит, что история господина Брассена
послужила толчком к написанию нашумевшей пьесы Сведена, Сона и Фальски
"Жизнь и мечта". Тем, кто до сих пор не видел спектакля, станет стыдно
перед знакомыми. Или же попросту любопытно. И пьеса будет идти, так как
привлечет все новых и новых зрителей. Вот зачем это нужно мне. То есть нам.

Узловатые пальцы Сона копошились в нижней половине его лица, касаясь
крыльев носа и перекрывая губы. Врет, скучно подумала Лара. Мог бы
удосужиться прочитать хоть одну книжку по практической психологии и языку
жестов, все-таки драматург, пригодится... Врет и даже не в состоянии этого
скрыть.
Стоп. Так что же, получается, раньше он говорил правду?
Да нет, что за ерунда.
- Я ответил на ваш вопрос, Лара?
Закончить на этом? Или подбить его еще на пару-тройку столь же абсудных
откровений? Она откинулась в кресле и скрестила руки на груди. Око за око.
Кассету за кассету. Вы наговорите мне на целую полосу, господин Сон.
- Допустим. Но не слишком ли много усилий? Почему бы просто не заплатить
какому-нибудь брассену, - так потом и напишем, с маленькой буквы, -
заплатить за то, чтобы он дал такое интервью?
Брассен дернулся, чуть не сломав спинку стула.
- Я не...
Как будто кто-то его спрашивал.
- Ну, серьезные дела так не делаются, - Альберт Сон улыбнулся, на секунду
убрав руку ото рта. - Да и теперешняя жизнь Франсиса не очень-то отвечает
сюжету нашей пьесы.
- А после... будет полностью отвечать?
- Разумеется.
В его голосе прозвучали жесткие нотки, такие неожиданные на фоне
обаятельной улыбки. Как и тогда, после реплики Лары про велосипед. Из
соседней комнаты донеслось что-то похожее на телефонный звонок, но Сон не
обратил на него внимания. Он встал, нагнулся и принялся собирать кофейные
принадлежности, недвусмысленно намекая, что разговор окончен. Ну нет, это
вы так думаете. Кое-что еще вы должны мне сказать, иначе материал
останется без самой вкусной изюминки.
- Господин Сон, - Лара встала и сделала шаг с раскрытой сумочкой в руках,
приближаясь к нему на диктофонное расстояние, - а если этот самый
прототип... некто брассен... откроет журналистам, что это вы исполнили его
мечты?
Драматург прищурился. Руки его были заняты блюдцами и чашками с кофейной
гущей.
- А он не будет об этом помнить. И вы тоже, Лара. Вы будете искренне
считать, что ваша жизнь всегда была именно такой, с исполняющимися
мечтами. Вы, скорее всего, вообще забудете нашу встречу. Впрочем, ровно
через неделю я вам о ней напомню, и вы сможете отказаться. Если не
откажетесь уже сейчас.
Лара поморщилась. Слишком уж часто он повторял эти слова. Словно старался
внушить, вдолбить в сознание: откажись, пока не поздно. Пока я не сел в
глубокую лужу со своей сказочкой о сбывающихся мечтах.
Не надейтесь, Альберт Сон. Я не откажусь.
Она широко улыбнулась и хотела было защелкнуть сумочку... Нет, еще
чуть-чуть.
- Последний вопрос. Сон - это ваша настоящая фамилия?
Он пожал плечами.
- Разумеется, настоящая.
И зачем-то повторил, словно представлялся кому-то:
- Сон.
/.../
В порту раскатисто выстрелила пушка и тоненько пробили склянки. Полдень.
Солнце жарило напропалую, и футболка Франсиса, белая с полустершейся
физиономией когда-то популярной эстрадной дивы, высохла за пять минут.
Джинсы оставались сырыми дольше, но снаружи этого не было видно, а палящее
светило потихоньку делало свое дело. К половине первого ни одна живая душа
на набережной не заподозрит, что сей демократично одетый молодой мужчина
только что сделал вплавь несколько километров. Сколько точно, он не знал.
Плыть пришлось часа два, не меньше.
Вообще-то корабль уходил из порта не сегодня, а послезавтра, но лейтенант
Брассен слишком хорошо знал женщин, чтобы давать Ларе Штиль так
непростительно много времени на размышления. Женщины способны на
безрассудство только тогда, когда точно знают, что им не представится
больше шанса проявить его.
К черной доске подошли мужик со стремянкой и худенькая незаметная барышня.
Она влезла вверх по ступенькам, стерла все предыдущие надписи и аккуратным
ученическим почерком вывела мелом в графе "температура воздуха" число 32,
"температура воды" - 24, а волнение моря, явно прикинув на глаз, оценила в
три балла. Тут Франсис бы поспорил. С тремя баллами он бы не наглотался
столько воды, пока доплыл.
Но Поль, скотина! Вчера Франсис ждал его с таким нетерпением, что
совершенно не следил за картами и в результате проиграл почти двадцать
монет матросу Жуку, тоже загулявшему накануне. Лейтенант не сомневался,
что Жук передергивал, но какое это имело значение, когда вот-вот должен
был вернуться Поль и рассказать... Вернулся. Рассказал, черт возьми!

И сначала Франсис поверил.
Равнодушные глаза из-под гладкой челки. "Как вы сказали? Лейтенант
Брассен? Да, что-то припоминаю... но у меня совершенно нет времени
разговаривать о таких мелочах. Простите". И узкая рука на локте белого
смокинга. И Поль, глупо хлопающий ресницами.
А что, вполне правдоподобная картинка. Это же Лара Штиль, она могла
повести себя так. Даже после того вечера в парке и на набережной. Даже
после спасения из бушующих волн, честь которого уступил ему по
непостижимым мотивам Альберт Сон... А может, она узнала? Может быть,
вдоволь нахохотавшись над раскатавшим губу лейтенантом, этот двухметровый
столб ненавязчиво нагрянул к ней на следующий день: "А знаете, вчера я
пошутил, госпожа Штиль. А тот пацан, как его, Брассен, он даже не нашел в
себе смелости признаться..."
И потухшим голосом Франсис скучно спросил:
- А письмо?
Поль усмехнулся.
- Порвала, не читая. В мелкие клочья.
Франсис прикусил губу, примерился и без всякого предупреждения заехал Полю
прямо между его честных глаз.
Матрос Жук поспешно собрал карты, укоризненно покачивая головой и цокая
языком, а уходя, повертел напоследок пальцем у виска.
Ну и гад же Поль! И последний идиот к тому же. Представить себе Лару,
рвущую в мелкие клочья письмо от какого-то лейтенанта Брассена, да еще в
присутствии какого-то лейтенанта Риволи... Надо уметь врать, ты, друг
называется! Разумеется, Поль сделал это из самых лучших побуждений, спасая
его, Франсиса, от необдуманных преступлений перед воинской дисциплиной и
маячащего на горизонте трибунала. Разумеется. Постоянные шастанья на
премьеры шедевров великого режиссера Витти и с десяток фотографий
недосягаемой звезды Лары Штиль на стене в каюте тут совершенно не при чем.
Однако понятия о чести у Поля имелись. Франсис знал об этом и не допускал
мысли, что друг вообще не брался за его поручение. Без сомнения, он видел
ее и передал письмо. Она взяла, иначе Поль вернул бы его.
Взяла - значит прочитала.
Прочитала - значит, может быть, хоть на одну десятую процента вероятности,
- придет.
И он обязан ее ждать. Слово, данное женщине, нельзя нарушать под страхом
смерти, -кроме тех случаев, когда обещаешь провести рядом с этой женщиной
остаток жизни. И вероломство лучшего друга, не договорившегося,
естественно, насчет лодки к борту, не могло остановить Франсиса. И шторм -
четыре-пять баллов, никак не меньше! - тоже не мог.
Вот только плыть в полном обмундировании с кортиком включительно -
удовольствие ниже среднего. Да и вид после такого заплыва не ахти.
... Франсис облокотился на чугунную решетку и вытянул ноги, подставляя
сырые джинсы жаркому солнцу. Гражданской одежды он не носил уже целую
вечность: а что прикажете делать, если женщины всего мира, как известно,
предпочитают мундир? Даже в отпуску лейтенант Брассен не был намерен
терять столь важную составляющую своей популярности. Так что ему с большим
трудом удалось отыскать эти шмотки на самом дне шкафчика. Певица, чьи
элементы осыпались с футболки, сошла с эстрады лет семь-восемь назад, а
рассчитанные на юношескую талию джинсы слегка жали в поясе. Зато свежий
ветерок беспрепятственно обдувал тело, нейтрализуя увековеченные хлипкой
барышней тридцать два градуса, ничто не мешало расправить как следует
плечи, и вообще, Франсис давно не испытывал настолько фантастического
чувства раскованности, всемогущества и не знающей преград свободы!...
Если Лара не придет, он не потащится к ней в коттедж и не будет больше
торчать, как дурак, на съемках. Он придумает что-нибудь такое... ну,
придумает что-нибудь. В конце концов, ни на одной женщине на свете этот
самый свет еще ни разу не сходился клином. К его, лейтенанта... нет,
сегодня просто Франсиса Брассена, услугам весь южный, красочный город,
который они покидают послезавтра, чтобы уйти на север, к зиме, холоду и
снегу. И если уже пришлось сбежать из-под ареста в самоволку, можно найти
тысячу способов провести ее так, чтобы запомнилось и самому, и всем, кто
ему сегодня повстречается. А ну ее, эту Лару Штиль! Надо было уступить ее
Полю.
Он потянулся. Плечи еще болели после плавания.
- Франсис, вы будете богаты. Я не узнала вас.
Он даже вздрогнул. И только потом ослепительно улыбнулся ей навстречу.
На Ларе было простое сине-белое платьице, стилизованное под матроску, и
здоровенные темные очки на пол-лица. Честное слово, он бы тоже не узнал
ее. Шестнадцатилетняя девчонка, неумело изображающая важную даму, желающую
остаться неизвестной. Родинка подрагивала над смеющимися ненакрашенными
губами, край челки прятался за оправой очков, отражавших море и всю
набережную. Франсис припомнил свои только что оборванные появлением Лары
мыслишки. Ну и дурак.
- Думаете, мне было легко вырваться? - тем временем весело щебетала она. -
Я провернула операцию, как агент иностранной разведки. С утра мы были на
пляже, а потом я отправила Фрэнка домой, чтобы он не сгорел: трогательная
забота, правда? Но он действительно сгорает на открытом солнце, - и вы
тоже, кстати, у вас уже вся шея малиновая, и руки! - давайте отойдем в
тень, Франсис. Так вот, сама я осталась еще на полчасика, а потом пошла к
вам. Оставила мужу записку углем на нашем плоском камне, - видите, какая я
жестокосердная авантюристка? Не стоило вам связываться с такой женщиной. И
все-таки ужасно жаль, что вы уезжаете. Я не могла не попрощаться с вами, а
вообще-то в три у меня съемки, да и Фрэнк будет волноваться, вдруг он не
найдет мою записку? Там такой шторм, ее может смыть. Так что, Франсис...

Никогда раньше он не слышал, чтобы она вот так болтала без умолку.
Совершенно непредсказуемая женщина.
Он галантно предложил ей руку, но Лара проигнорировала согнутый локоть и
по-детски протянула открытую ладонь. И в самом деле, офицерская
галантность как-то не шла к старой футболке и просоленным джинсам. И
Франсис взял маленькую прохладную ладошку девочки в матроске, и их пальцы
переплелись дружески-бесхитростным замком.
- Жарковато, - начал Франсис, кивая на черную доску. - Может, посидим
где-нибудь? Я знаю отличное местечко, там есть кондиционер...
Лара замахала руками.
- Ни в коем случае! Вы даже не представляете, как мне надоели все эти
"отличные местечки"! Вчера мы с Фрэнком... ну да ваш друг вам, наверное,
рассказывал. Вам жарко, Франсис? Мне не очень. Давайте пройдемся вдоль
набережной, если вы не возражаете, как тогда...
Что ж, он не возражал.
И они зашагали по ракушечным плитам, держась за руки, словно парочка
влюбленных подростков. Лара то и дело пускалась вприпрыжку и даже
пританцовывала, и еще он заметил, что она старается не попадать ногой на
стыки между плитами. За очками не было видно ее глаз, и все равно
ощущалось, что они постоянно улыбаются, даже когда оставались серьезными
губы. Девчонка! Через пару десятков метров Франсис предпринял попытку
обнять ее за талию и не встретил сопротивления. Более того, он
почувствовал, как узкая рука скользнула ему за спину, и большой палец
удобства ради зацепился за петлю для пояса на джинсах.
А море было синее-синее, у берега сине-зеленое, почерканное белыми пенными
гребнями и сверкающее от бликов на спинах волн. Море пестрело
разноцветными парусами прогулочных яхт, нанятых отважными или попросту
неопытными и доверчивыми туристами.
- У вас бывает морская болезнь, Франсис?
Лара остановилась, слегка откинувшись на его плечо, и оглядела те яхты,
что раскачивались у набережной на приколе, угрожающе кренясь бортами до
самой воды.
- Я моряк! - слегка оскорбленно ответил он.
- Моряк! - она заливисто рассмеялась. - А самостоятельно управлять яхтой
вы умеете, моряк?
Кстати! Идея просто замечательная, и как он сам не додумался? В море не
будет так жарко, ветер позволяет поставить парус, что ужасно романтично и
потому должно произвести на нее впечатление, и на яхте, в конце концов,
они будут одни... А Лара уже вывернулась из-под его руки, подбежала к
самой решетке и перегнулась через нее, высматривая подходящую, по ее
мнению, посудину.
- Вот эта, смотрите! Справитесь?
Звонкий голос разлетелся далеко вокруг, и немолодой, сильно потрепанный
жизнью хозяин яхты устремился им навстречу.
- Морская прогулка под парусами! Незабываемые ощущения! Путешествие в
любой конец побережья по вашему желанию! Доставьте удовольствие госпоже!...
Франсис скептически осмотрел неустойчивую скорлупку, разве что не
черпающую бортами воду. "Изольда"! Чем меньше водоизмещение, тем
претенциознее название, это неписаный закон. Штурвал нельзя будет
отпустить ни на минуту, а если бы и можно, - в каюте наверняка не на что
даже присесть, не говоря уже о...
- Боюсь, это не то, что нам нужно, - вежливо сказал он матросу. Тот потух
на глазах, но не уходил, просительно глядя на Лару и, похоже, все еще на
что-то надеясь.
- А по-моему, то, - капризно заупрямилась она. - Мне очень нравится! Я
люблю все маленькое и аккуратное, я сама такая, - она сдвинула на
переносицу очки, метнула кокетливый взгляд и вернула непроницаемые стекла
на место. - Ну как, берем?
Франсис вздохнул. Если женщина начинает нарочито кокетничать и
капризничать, спорить с ней нет никакого смысла.
- Ну что ж, - он жестом подозвал пожилого моряка, под мохнатыми бровями
которого словно лампочки включили. - Мы берем вашу яхту. Только я сам
поведу ее, это наше условие. В залог оставляю свое личное ору...
Черт! Никакого личного оружия у него с собой не было. И вообще ничего
такого, что можно бы оставить в залог.
- Мои часы, - вступила в разговор Лара. - Это раритет, награда
Шеррингского кинофестиваля, там на крышке рубинами выложено мое имя.
Только не выковыривайте рубины, хорошо? - она ослепительно улыбнулась
матросу. - Мы покатаемся где-то час... или полтора максимум, как вы
хотите, Франсис?
И вдруг лампочки под бровями хозяина яхты превратились в резкие кинжальные
прожекторы. Он разжал пальцы, уже взявшиеся за браслет Лариных часов, так
что она едва успела их подхватить. Гневным взглядом моряк насквозь прошил
лейтенанта Брассена, затем мимоходом скользнул по Ларе, отвернулся,
зашагал назад к яхте...

Что за чертовщина?
... Обернулся через плечо и с невыразимым презрением в голосе хрипло
выкрикнул:
- А проваливал бы ты подальше, Франсис!
Кажется, он добавил еще что-то нецензурное, чего Франсис предпочел не
слышать, поспешно оттащив Лару за руку подальше от места инцидента. Нет,
просто мистика какая-то. С чего бы вдруг этот хмырь так реагировал на его,
лейтенанта, имя? Откуда ему вообще знать его?
И странное, неправильное чувство, словно что-то подобное уже было, точно
так же необъяснимо, нелепо и некстати. Дежа вю, не иначе...
- Вы знали раньше этого моряка? - безмятежно осведомилась Лара.
Черт возьми, как специально, чтобы все ему испортить. Когда в присутствии
женщины тебя посылают в таких выражениях... Попробуй потом выглядеть
героем или просто настоящим мужчиной в ее глазах. И ведь неудобно дать по
морде пеньку вдвое старше тебя, и единственно возможный ответ не для
дамских ушей, так что приходится отступать, очень некрасиво поджимая
хвост... Под ее изумленным и насмешливо-снисходительным взглядом.
В прошлый раз, по крайней мере, она уже успела проститься и уйти.
Точно!
Прошлый раз был позавчера, когда его имя орала неизвестно откуда возникшая
безумная и бесцветная девица. Они как сговорились все, на этой проклятой
набережной!
- Так вы его знаете?
- Нет, конечно, - кажется, его ответ прозвучал торопливо и напряженно. - У
старика не все дома, вот и перепутал меня с кем-то.
- Ну, не такой уж он и старый, - голос Лары журчал праздно и равнодушно,
но заминать тему она не собиралась. - Мне он даже понравился. Настоящий
морской волк! У него, наверное, свои ассоциации с именем Франсис...
- Наверное.
Ну и что теперь делать? Когда ты сам отрезал себе пути для дальнейших
маневров, назначив сегодняшнюю встречу прощальной, и когда эту решающую
встречу вот так дурацки свел на нет случайно подвернувшийся под ноги
старый алкаш? Обломаться? Чинно проводить Лару Штиль на съемочную
площадку, где она должна появиться к трем часам?!
- Не расстраивайтесь, Франсис! - весело щебетнула она и, высвободив руку,
побежала вперед, все так же старательно избегая стыков между плитами.
Стройные загорелые ноги, обнаженные от колен, узкая спина, обтянутая
трикотажной матроской. Та самая танцующая спина в обрамлении золотой чешуи
в вечерней толпе, когда они с Полем... Черт, тогда он безошибочно
высмотрел и назначил себе эту женщину, и теперь... это больше, чем просто
желание.
Хотя и несравнимо меньше, чем настоящая мечта.
Так в чем же дело?
Он рванулся вслед за Ларой, догнал ее, обнял за плечи и шутливо развернул
в сторону моря.
- Посмотрите, а как вам вон та яхта? Видите, большая, красивая, и
называется "Мечта". Давайте прокатимся, вы еще успеете на ваши съемки!
Она пожала плечами.
- Давайте. На съемки можно и опоздать...
Странные обреченные нотки в звонком мажорном голосе. Меньше с тем,
показалось. Она согласна!
... Штормовой ветер ударил в лицо, Франсис слегка повернул штурвал,
направляя яхту к выходу из залива. Потом повернулся к Ларе, взял ее лицо в
ладони и снял с нее, наконец, эти огромные непроницаемые очки. Она
сощурилась на ярком солнце, опустила ресницы, слабо улыбнулась.
- А штурвал? Мы же собьемся с курса...
Довольный собой, Франсис расправил грудь и поучительно объявил:
- На нормальных современных яхтах, дорогая Лара, всегда есть автопилот.

---

Она и без него знала это.
Именно поэтому - маленькая скорлупка под названием "Изольда", на которой
никакого автопилота на было и быть не могло. И они стояли бы на палубе:
Франсис у штурвала, а она, Лара, рядом, держась за его локоть, мешая,
дурачась, умоляя дать ей порулить, - и чуть не опрокинула бы яхту,
добившись своего. Все было бы так весело, беззаботно, не всерьез. Час,
максимум полтора, а потом на съемки.
Последний шанс.
Потерянный, как и все предыдущие.
Франсис, он вообще не должен был приходить. Ведь ему же передали, что она
не захотела даже слышать о нем, порвала письмо... Не поверил. И она знала,
что не поверит, - иначе зачем было обманывать Фрэнка, бежать в жару по
парку, щурить глаза, напряженно вглядываясь сквозь темные стекла очков в
нечастых прохожих на раскаленной набережной? Просто так, для очистки
совести, уговаривала она себя, убивая очередной шанс на спасение.

Лейтенант Брассен спас ей жизнь, твердила она. И было бы несправедливо,
чтобы его, уже не поверившего Полю, уже сбежавшего с корабля, уже
пошедшего на риск быть разжалованным, - никто не ждал под черной доской на
набережной. Если бы он не пришел, она бы вздохнула с облегчением. И она
вздохнула с облегчением, не обнаружив вдоль всей чугунной решетки, стрелой
уходившей в перспективу, ни одной фигуры в кремовом мундире.
Значит, поверил, не стал рисковать, не пришел. Значит, они не
попрощаются... Жаль, конечно. Зато мир не перевернулся, и ее по-прежнему
ждет в маленьком коттедже у моря единственный на свете мужчина...
И в этот момент она увидела.
Вы будете богаты, Франсис.
А я пропала.
... - Мы обогнем мыс Эйн, - возбужденно говорил лейтенант Брассен, широким
жестом покорителя морей указывая направление. - Вы знаете, что там,
дальше? Я - нет. Но не может же быть, чтоб это оказался еще один праздный
курортный городишко!
- Ни в коем случае! - с готовностью подыграла она. - Мы откроем новую
землю, куда еще не ступала нога человека. Прекрасную лазурную бухту с
прозрачной водой и белым песком, окруженную неприступными скалами...
Таковы правила. Ты - безрассудная, взбалмошная красавица, давно привыкшая
очертя голову бросаться в любые водовороты, не думая о последствиях,
вообще ни о чем не думая, ты ведь живешь одними чувствами, не имея над
ними никакой разумной власти. Ты - неуправляемая кареглазая кошка, ты не
могла не прочитать письма, не могла не прийти, не могла не оказаться на
борту большой белой яхты, уверенно взрезающей волны на автопилоте. Ты с
самого начала знала, чем это кончится, и ты мечтала о том, чтобы кончилось
именно так и никак иначе...
И он - победительно-красивый, пронзительно-синеглазый, сильный и отважный,
он стоит на трепещущей палубе, ни за что не держась, чуть-чуть расставив
ноги, почти незаметно покачиваясь. Яркое небо, слепящие блики на волнах,
маленькая радуга в россыпи брызг из-под яхты. Все вокруг бушующе-живое и
настоящее, и он - неразрывная часть всего этого, без него распалась бы
сияющая гармония, он здесь просто необходим, он необходим ей, как только
может мужчина быть необходим женщине! - и так должно быть.
Вы безгранично свободны - ты и он - вы молоды и прекрасны, вы созданы друг
для друга.
На резком развороте - густое облако морской пыли в лицо, и заразительный
хохот, и волосы, облепившие щеки, и поток радостных обвинений, и шутливые
удары в широкую грудь, и совершенно мокрое платье, ну разве так можно,
Франсис, ну как я теперь, вот простужусь и заболею, а ты будешь виноват,
да, конечно, в каюту, конечно, кофе, конечно, это платье надо снять и
просушить, конечно, конечно...
Там, за мысом Эйн, похожим на динозавра, есть прекрасная лазоревая бухта,
где живут маленькие разноцветные рыбки, а дно выложено самоцветными
камешками и перламутровыми раковинами, туда еще не ступала нога
человека... И наши с тобой тоже не ступят, для этого надо вернуться на
палубу, изменить курс... но ты ведь не уйдешь, Франсис?! Не уходи, зачем
тебе видеть еще один праздный, никому не нужный город...
Боже мой, ты весь соленый... Волосы, губы, усы, глаза, ресницы, снова
губы, шея, плечи, белый налет на курчавых волосках на груди... Да что ты
говоришь? Неужели вплавь?! Только для того, чтобы меня увидеть?...
Сумасшедший, безумный, смешной, ненаглядный, любимый... Мальчишка, а если
б на тебя акула напала? Нет у тебя никакого кортика, забыл? А мне так даже
больше нравится, правда... ты такой молодой в этих джинсах... и всегда тут
замок заедает? Ну что ты делаешь, прекрати немедленно, ну разве можно, мы
же взрослые люди, перестань сейчас же, Фрэнк!
Ой, прости... Но это ведь то же самое имя, я потому и ошиблась... А давай
я так и буду звать тебя: Фрэнк. Тебе пойдет, а я зато не проговорюсь перед
мужем... Видишь, какая я коварная, вероломная, страшная женщина, зачем ты
связался со мной, Франсис? Может быть, во мне твоя погибель...у-у-у...
испугался? Ты ничего не боишься, я знаю... и я тоже ничего не боюсь с
тобой...
И больше - ни единого слова, только жаркий полет в раскаленном мареве и
горькая соль на губах. Я пропала, я давно пропала... Я растворилась, меня
не существует, и некому остановиться, некому повернуть назад, некому, да и
незачем в последнюю секунду сказать "нет"... Я люблю его. Я, может быть,
любила бы кого-то другого, но больше никого нет и никогда не было во всем
мире... Почему я раньше не знала этого? Как я жила раньше?!
... Сине-зеленый, с переплетенными петлями щупальцами осьминог на потолке.
Лара положила голову между расслабленным плечом и вздымающейся грудью
Франсиса. Осьминог. Можно пересчитать его фиолетовые кружки-присоски.
Одна, вторая, третья, четвертая... нет, пятая - это уже на другой ноге,
так недолго и сбиться. Сначала: один, два, три...
- Вот ты и опоздала на свои съемки.

Она перекатилась к стене, повернулась на бок, приподнялась на локте.
- Если точнее, я вообще туда не пошла.
Франсис резко встал и тут же взмахнул руками, едва удержав равновесие,
когда яхту резко качнуло волной. Негромко выругался сквозь зубы,
балансируя совершенно голый на ходящем ходуном полу, и огляделся вокруг в
поисках джинсов.
- Вообще-то ты еще можешь успеть, - говорил он, расправляя задубевшие от
соли штанины, - если сейчас полным ходом назад... То есть, опоздаешь,
конечно, на пару часов, но ты же звезда, тебе простительно. А завтра
встретимся с самого утра, чтоб не перебивать тебе работу...
- Завтра?
Но он же писал?!...
Ну да, разумеется. Как всегда. Как и все.
- Нам поменяли дату отплытия, - между тем сбивчиво объяснял Франсис, -
что-то там не согласовали с местными властями насчет питьевой воды...
Словом, у нас с тобой еще два дня, дорогая!
Лара села, опершись на вздрагивающую стену, обхватив колени руками. Как
скучно, когда врут. Особенно - если так неубедительно, коряво, жалко и
неумело. Да нет, не то что бы неумело - просто не тот случай, когда нужно
стараться, демонстрируя виртуозные навыки. Глупая влюбленная женщина
поверит и так.
- Не собираюсь я сегодня работать. Можешь не торопиться.
- Вот и отлично! - он влез, наконец, в штаны и втянул живот, застегивая
молнию. - Пройдем вдоль побережья. Кто его знает, может, там и вправду
бухта, по ту сторону Эйн, а?
- Может быть.
Она поднялась, придерживаясь за стену, нашла и встряхнула влажное
платье-матроску. На теле высохнет быстрее, тем более под солнцем. Франсис
уже закончил одеваться, выпрямился, без видимых усилий непринужденно
сохраняя равновесие, самодовольно черкнул указательным пальцем над верхней
губой. Смешно, безразлично подумала Лара.
- Поднимемся на палубу?
Он подал руку, и Лара взбежала по короткой лесенке, на ходу приглаживая
волосы, все равно мгновенно растрепанные ветром. Солнце уже ушло из
зенита, а шторм заметно поутих, только кое-где на пологих волнах время от
времени вздыблялись квелые пенные всплески. Она посмотрела на берег:
совершенно незнакомая изломанная линия голых скал, отвесными уступами
обрывающихся в море. Только через пару минут Лара узнала в крайней справа
скале мыс Эйн. С этой стороны он не был похож даже на грустного тритона.
Франсис обнял ее за талию и, прищурившись, тоже взглянул на береговые
скалы. Присвистнул.
- А мы далековато зашли... и время как-то незаметно прошло, правда?
Она кивнула.
- Незаметно...
Его лицо вдруг напряглось, стало серьезным и озабоченным. Отстранив Лару и
сделав ей знак молчать, Франсис прислушался.
- Кажется, что-то не то с мотором. Слышишь? Сейчас сбегаю посмотрю, в чем
дело. Не выпади пока за борт!
Он звонко чмокнул ее в щеку и убежал куда-то вниз. Лара выпрямилась у
борта, подставляя солнцу мокрое платье. Ветер дул довольно ощутимо, и она
почти замерзла. "Не выпади за борт"... а если бы выпала, что тогда?...
Вырывающиеся из-под носа яхты брызги водопадом обрушивались на
темно-зеленую колышащуюся глубину. Потом вдруг водопад иссяк, и неожиданно
высокая волна с силой ударила в борт. Лару передернуло.
Франсис показался на палубе, запыхавшийся, покрытый бусинками пота.
- Так и есть, перегрелся ко всем чертям, - возвестил он. - С этого идиота,
хозяина яхты, надо еще доплату взять за риск: мы же могли и на воздух
взлететь! Ну успокойся, не взлетели же... В общем, мотор я отключил, пусть
остывает, а пока...
Он сунул в рот палец, пригладив попутно усы, поднял его над головой, с
явной рисовкой классически определил направление ветра, затем взялся за
мачту и запрокинул голову.
- А пока мы пойдем под парусом!
Надо бы восхититься, вздохнула Лара.
- Под парусом? Какая прелесть! А ты умеешь?
- Я моряк!
Не будем мешать моряку. Покачивая раскинутыми руками, Лара порхнула к
самой корме, присела там на корточки, держась за свернутый канат и
свободной рукой обхватив колени.
Франсис метался взад-вперед по палубе, подтягивая и отпуская какие-то
веревки, развязывая узлы, закрепляя снасти и совершая еще множество
совершенно непонятных и потому внешне бессмысленных действий. И все равно
она внимательно следила за высокой светловолосой фигурой в растянутой
футболке и потертых джинсах, следила до рези в прищуренных глазах, не
упуская ни малейшего его движения.

Франсис Брассен. Синие-синие глаза, мягкий вкрадчивый рот, медальонный
профиль и тело античной статуи. Красивый, энергичный, стремительный... Ее
любовник. Неужели так должно было случиться?...
С оглушительным хлопком небольшого взрыва сорвался вниз огромный
грязно-серый парус. Нелепо заполоскал на ветру, игнорируя усилия
копошащегося вокруг человечка. И все-таки медленно, неохотно натянулся
гигантским косым гамаком, наполнился воздухом, со скрипом развернул
поперечную перекладину, - черт знает, как она называется... Франсис
ожесточенно тянул на себя толстую веревку, на его малиновых обгоревших
руках рельефно выступили клубки мускулов и жил. Скалистый берег вильнул за
корму, а потом медленно показался по другому борту...
Франсис закрепил веревку, издал радостный клич, подбежал к Ларе и длинным
страстным поцелуем впился в ее губы.
- Ветер почти попутный, так что через час-полтора будем на месте, - он
шумно переводил дыхание не то от поцелуя, не то от тяжелой работы. -
Правда, придется немного полавировать... Жаль. Черт, до чего ж я люблю
автопилот!
Ничего, - она едва не начала его утешать, - мы еще встретимся завтра, с
самого утра, чтобы не перебивать мне работу, да, утра нам должно хватить,
я придумаю, как нейтрализовать мужа, и мы возьмем яхту с нормальным
мотором... Лара больно прикусила язык. Зачем об этом говорить? Разве мало
того, что все действительно так и будет? Разве мало сознавать, что она
никуда от этого не денется?!...
Слава богу, послезавтра он уплывает. Если опять не врет.
Яхта постепенно набирала скорость, и Лара, сидя на корме, рассматривала то
берег, где мыс Эйн, который они плавно огибали, постепенно принимал
знакомые очертания, а впереди маячила на берегу залива пестрая подкова
города; то море, все более гладкое и все чаще приправленное разноцветными
парусами яхт, не рискующих отойти чересчур далеко от набережной. На
Франсиса она теперь старалась не смотреть вовсе, а когда все-таки
поглядывала искоса и коротко, почему-то всегда напарывалась на его
ответный жизнерадостный и откровенный взгляд.
Наконец, они причалили, и Лара получила у хозяина яхты свои часы,
оставленные в залог. Тут же вокруг сформировалась небольшая группка
мальчишек-матросов, требуя у нее автограф, - видимо, в компании отыскался
ценитель кино, успевший заглянуть под крышку приза Шеррингского
кинофестиваля. Со всех сторон тянулись грязные и татуированные руки,
потрясая какими-то мятыми этикетками, старыми билетами, денежными
купюрами... Все поплыло перед глазами, она споткнулась, и сильный рывок
извне выдернул ее из плотного кружка юных поклонников.
Она потирала запястье, а Франсис хохотал весело и самозабвенно, откинув
назад голову. И что он нашел в этом смешного? Завтра вся набережная будет
гудеть о том, что знаменитая актриса Лара Штиль уединялась на яхте с
каким-то...
Хоть бы его приняли за ее мужа. Многим кажется, что они похожи...
- Надо бы подбросить пару монет этим ребятам, - Франсис рылся по карманам,
то и дело вспыхивая последними отдельными смешками. - Черт, нету мелочи,
жалко. Они дали мне понять, что я таки действительно сплю с кинозвездой!
Он шутливо раскинул руки, заключил ее в объятия и стиснул жарко и крепко,
до боли. Горячие пальцы мяли тело сквозь платье, к лицу прижалась соленая
футболка с шершавой облезающей картинкой, оправа очков вонзилась в
переносицу. Ни возмутиться, ни крикнуть, ни вырваться - только застонать в
прикушенную губу и ждать, когда он отпустит.
Отпустил. Чуть отстранил, придерживая за плечи, а затем склонился над ней,
заранее округляя рот под куцыми усами...
- Ты с ума сошел, - приглушенно бросила она сквозь зубы. - Вокруг масса
людей, многие меня знают. Нас не должны вообще видеть вместе, а уж тем
более... Ладно, я пошла.
- Подожди, - он поймал ее за руку, - а как мы завтра?...
- Придумай что-нибудь. Ты знаешь, где меня искать.
- Идет.
И все-таки развернул ее к себе, и коротко, звонко поцеловал в губы на
прощание.
И она зашагала по набережной, сначала все быстрее, едва не срываясь на
бег, а потом, медленнее, еще медленнее... Жара уже спала, и огромные толпы
курортников выползли подефилировать к морю, двигаясь навстречу сплошной
галдящей стеной. И кто-то постоянно подворачивался под ноги, кто-то толкал
в бок, а кого-то толкала она, с кем-то никак не могла разминуться... И у
всех у них были плоские, никакие, тупые счастливые физиономии, словно одна
уродливая маска, небрежно вылепленная из коричневатого пластилина. А
ракушечным плитам под ногами не было конца, и Лара с тоскливым отчаянием
уговаривала себя, что дальше, по парку, идти будет намного легче... По
парку, где тенистая аллея петляет между пальмами и олеандрами и где только
позавчера лейтенант Брассен и Лара Штиль весело смеялись вдвоем...
Нет. Не надо этого, пожалуйста...

Она повернула в сторону, вышла на улочку, перпендикулярную набережной, и
поймала такси. Дорога до коттеджа по верхнему шоссе заняла всего пять
минут, боже мой, как хорошо...
И еще - господи, какое счастье! - там, в коттедже, не оказалось Фрэнка.
На подлокотнике кресла лежала записка - большая, заметная, размашисто
написанная синим маркером: "Лара, мы в заповеднике, приходи как можно
скорее. Мы с Винченцо ждали до последнего. Фрэнк, 15.30. P.S. Я тебя
люблю".
Рядом огромным нелепым веником торчал букет полностью увядших и
осыпавшихся темных роз.
И почему горничная их не выбросила?
Накатила мутная, непреодолимая усталость, смешанная с мелким противным
ознобом. Лара прошла в ванную, пустила горячую воду, вернулась, с усилием
стащила через голову платье, на синих полосах которого солевой россыпью
проступили следы морских брызг. Потом набросила на плечи халат, с минуту
постояла над мертвыми цветами, затем, царапая руки шипами, подняла букет
вместе с вазой, вышла на порог и выплеснула все содержимое вазы в
ближайшие кусты. На полу и крыльце осталась густая дорожка коричневых
лепестков... но на нее уже не было сил.
Клубы пара и обжигающая вода. Да, так хорошо... Напрочь выпарить ненужные
мысли и лишние чувства. Ничего особенного не произошло, ты просто устала,
страшно, смертельно устала... Запрокинуть лицо, коснуться воды волосами,
затылком, глубже, глубже, зажмурить глаза... вынырнуть. Прохладная струя
воздуха освежает мокрую голову - легонько и приятно. Вот только откуда
такая свежесть в сплошном жарком тумане?
- Лара, ты вернулась? Слава богу! Я уже...
Фрэнк.
Даже входную дверь не закрыл...
- ... Уже собирался идти заявлять в полицию, заскочил вот за документами.
Надо позвонить Винченцо, он совсем места себе не находит. Съемки, конечно,
сорвались... ты бы хоть предупредила! Ты в ванной?
Нет никаких сил подняться... но это нужно сделать. Подняться и, подавшись
вперед расслабленным телом, с которого стекает на пол вода, защелкнуть
изнутри шпингалет.
Прости, Фрэнк, не могу тебя видеть.
Не видеть и не слышать никого...
Долго-долго лежать в постепенно остывающей, теперь просто очень теплой
воде и ни о чем, ну, почти ни о чем не думать... В конце концов он
закончится, этот сумасшедший, сумбурный, чудовищный и уже неотменимый день.

---

Честное слово, денек выдался что надо!
Расставшись с Ларой, Франсис еще немного пошатался по набережной.
Предвечернее солнце светило мягкими нежаркими лучами, воздух стал теплым и
почти неподвижным, и навстречу попадались одни красавицы, и все они
призывно улыбались неотразимому, хоть и одетому в штатское лейтенанту
Брассену.
Впрочем, сегодня он уже не желал новых побед. Зачем нивелировать мелочами
ту, великую, которую ему удалось-таки одержать! Что не вышло бы ни у кого
другого, - вот у Поля, например, ни за что! - потому что никто другой не
обладает и половиной его, Франсиса, сокрушительных достоинств. Он даже
заглянул мельком в зеркальное окно лотерейного киоска, пригладил пальцем
усы и сам же рассмеялся над этим простодушным самолюбованием. Нет, для
полного счастья лейтенанту Брассену было мало собственного восхищения
собой. О его грандиозной победе непременно должен был узнать еще
кто-нибудь.
Поразмыслив, он направился в "свой" публичный дом. Заведение располагалось
неблизко, но размять ноги хорошей прогулкой было даже приятно. Давно ему
не шагалось так легко и свободно - все-таки мундир имеет свои недостатки.
Правда, теперь надо подумать, как не попасться в таком виде на глаза
командованию, возвращаясь на борт... меньше с тем, обойдется. Можно
перехватить своих перед посадкой в шлюпки и одолжить у кого-то из ребят
китель, а джинсов в темноте не будет видно. Главное, чтобы ни одна
шестерка не настучала... но Франсис свято верил в мужскую солидарность и
офицерскую дружбу.
В борделе его ждало небольшое разочарование. Мадемуазель Аделаида была
занята с клиентом, впрочем, если господин согласен подождать... Черта с
два. Победители не ждут. Франсис повернул на сто восемьдесят градусов и
направился обратно к набережной. Жалко. Он с удовольствием поболтал бы
сейчас с Имре, просто поболтал... ну, может, и не просто. Симпатичная
девчонка... а он, скорее всего, больше никогда ее не увидит.
Впрочем, в такой вечер неудача с Имре не была способна испортить ему
настроение, - радостное, возбужденное и щекотное. В воздухе стремительно
темнело, в домах вдоль дороги одно за другим вспыхивали окна, раскрывались
и начинали пахнуть ночные цветы, то и дело где-то отзывались гитары, и
вообще, это было наилучшее место на земле хотя бы потому, что здесь
остановилась самая прекрасная на свете женщина - Лара Штиль. Его победа.

Его главный приз.
Франсис вышел на набережную, где уже вовсю горели огни, играла музыка и
веселились люди. Толпа слегка раздражала, она не соответствовала его
самоощущению. Толпа всасывала, с ней надо было слиться - а он, лейтенант
Брассен, был сегодня героем, которому положен постамент или хотя бы
триумфальная арка. Желание поведать кому-то - а лучше всему свету - о
своих подвигах щипало язык и кружило голову. К тому же Франсис уже давно
более чем как следует проголодался.
К пиццериям он всегда относился с подозрением: никогда не знаешь, подадут
ли тебе увесистый круг пышного теста с толстым слоем сытной начинки или
плоский блин, украшенный несколькими жалкими томатами, оливками или еще
черт знает чем. Просто удивительно, насколько разные блюда почему-то
объединяют общим понятием "пицца". Так что на сверкающую вывеску "Маре
маргарита" он не обратил бы ни малейшего внимания, если бы огромные
освещенные окна не позволяли разглядеть почти всю внутренность заведения.
И в том числе скопление кремовых мундиров за двумя крайними столиками.
Свои!
При виде лейтенанта Брассена в штатском приятели испустили изумленные, но
радостные клики, и Франсис в наслаждением погрузился в родную стихию. Ему
пожимали руки, наливали вино, кто-то орал, призывая официанта, кто-то
настырно допытывался о причине маскарада, а Поль почему-то хмурился и
гневно сверкал подбитым глазом. Кажется, накануне они малость повздорили с
Полем... какая ерунда! Франсис обнял лучшего друга и весело похлопал его
по спине. Как здорово, что он здесь. Как здорово, что они все оказались
тут!
В дружеской компании Франсис был готов съесть хоть живого осьминога.
- Накидайте всего и побольше, - бросил он официанту, спросившему о начинке
для пиццы. - И вина на всех!
Черт, а денег ведь после наема яхты почти не осталось. Ну да ладно, ребята
заплатят.
До чего же все-таки замечательно встретить друзей! Которые не только
оплатят счет и никогда не напомнят о долге, как никому не напоминал и сам
Франсис, но и с удовольствием выслушают сагу о великой победе лейтенанта
Брассена. Дав тем самым ему возможность в полной мере насладиться вкусом
этой победы.
- ... Возьмешь мою фуражку и китель, - Поль между тем оттаял и трогательно
заботился о возвращении друга на корабль, - я скажу, что мне жарко, а
потом...
- Так какого черта ты смылся, Франсис? - перебили его из-за соседнего
стола. И тут же другой голос вырвался из общего гвалта с предположением:
- Баба?
Франсис выдержал паузу, дождался тишины и с возмущением возразил:
- Женщина!
Грянул залп общего хохота, и лейтенант Брассен смеялся вместе со всеми и
громче всех, но он же первым и прекратил разгулявшееся веселье, - не
совсем, конечно, однако свел гомерический смех до отдельных ухмылок,
восстановил тишину и вполголоса, с шутливой конфиденциальностью начал свой
рассказ. Она волшебна, она прекрасна, ради такой женщины можно пойти на
все, что угодно, не то что сбежать из-под ареста, она... не делай такой
физиономии, Поль... Она кинозвезда!
И кто-то не поверил, кто-то покачал головой и повел бровями, но
большинство смотрели на него с откровенным восхищением, жадно ожидая
подробностей, и лейтенант Брассен заново пережил волнующее приключение
последних нескольких дней, со всеми препонами, разочарованиями, маленькими
и большими шагами к цели, соперниками, подвигами и, наконец, мигом
торжества. Голос рассказчика уже давно не был конфиденциальным, он рос,
звучнел и вскоре гремел чуть ли не на всю пиццерию. Нельзя сказать, чтобы
Франсис совсем ничего не опустил, не присочинил и не приукрасил, в конце
концов, он морской офицер, а не летописец-документалист, и вообще, законы
жанра требовали некоторой гиперболизации, как выразился бы Поль. Кстати,
он играл в повествовании не последнюю роль, время от времени серьезно
кивая в ответ на просьбу Франсиса подтвердить его слова. Все-таки он
настоящий друг, лейтенант Риволи, и все вокруг - настоящие друзья, и жизнь
продолжается, потому что прекраснейшая женщина в мире принадлежит ему,
лейтенанту Брассену, и второе наслаждение после обладания ею - возможность
говорить и говорить об этом...
Разумеется, он не назвал ее имени. Офицерская честь не позволяет трепать
имя возлюбленной даже в самой лучшей компании... жаль, конечно.
- Это еще что, - заявил по окончании рассказа толстый Брэд, тот, что
довольно точно угадал причину побега Франсиса. - Вот я в прошлом году...
Обращение к столь обветшалой древности офицеры встретили дружным смехом,
однако в целом моряки были не прочь выслушать еще одну пикантную историю.
Брэд говорил громогласно, местами неразборчиво из-за набитого рта, но
Франсис и не стремился вникать в детали. Если честно, сейчас его гораздо
больше интересовало, как побыстрее уничтожить огромный треугольный сектор
пиццы, довольно пышной и густо усеянной всякой всячиной. Голод требовал
свое.

- ... Ничего так бабенка, и тут мне говорят, что она супруга иностранного
посла! Не помню уже, какой страны, но сиськи у нее, я вам скажу...
Франсис залпом выпил бокал белого вина. Конечно, Брэд замечательный парень
и тоже имеет право побыть в центре всеобщего внимания, тем более что его
эпопея годовалой давности не шла ни в какое сравнение с искрометной
героической повестью лейтенанта Брассена. Он не сердился ни на приятелей,
позабывших на время о его существовании, ни на Брэда, вдохновенно
нагромождавшего одну непристойность на другую...
- ... И не снимается! Ни туда, ни сюда: заклинило, к такой-то матери!...
Просто все это было уже не то. Исчезло очарование победного триумфа в
кругу товарищей, и на глазах постепенно нивелировалось и сходило на нет
ощущение самой победы. Грустно. Он проглотил последний кусок пиццы. Нет,
не хотелось бы так быстро расставаться с этим волшебным чувством,
завоеванным с таким трудом...
- Куда ты? - спросил Поль. Остальные, увлеченные рассказом Брэда, даже не
заметили, как поднялся из-за столика лейтенант Брассен.
- Пойду пройдусь. Встретимся у шлюпок.
Поль тоже встал.
- Я с тобой.
Не понимает.
- Я же сказал: встретимся у шлюпок. Береги фуражку, она мне понадобится.
Толпа на набережной по-прежнему гудела и веселилась. Франсис пересек ее
наискось, вышел в темную пальмовую аллею и зашагал в сторону парка. Самое
отличное место, чтобы еще раз все вспомнить, прочувствовать, проникнуться
ощущением торжества. Оглушительно стрекотали сверчки и цикады, одуряюще
пахли ночные растения, громко шептались и звонко целовались взасос парочки
между деревьями. Он тоже мог поцеловать Лару тогда, в парке. И, возможно,
на этом бы все и кончилось... нет, лейтенант Брассен не новичок в таких
делах. Она пришла сама, она не могла не прийти, она сама положила руки ему
на плечи, сама приблизила губы к губам на борту яхты "Мечта", в каюте с
осьминогом на потолке. Сама Лара Штиль... Пусть он, Франсис, никогда и не
слышал о ней раньше, - она чертовски знаменита, тут он верил на слово
Полю. Да, собственно, не в том дело. Она красавица, великолепная женщина,
горячая и страстная любовница! - и ведь сначала она пробовала отвергать
его. Что опять-таки набавляет ей цену, цену его победы.
Внезапно ему остро, до щекотной дрожи в груди захотелось увидеть ее.
Просто увидеть, хотя бы издали. Насчет завтрашнего дня он, конечно,
погорячился, завтра придется снова отбывать вахту. Встретиться с Ларой
получится разве что в день отплытия, когда увольнительную на берег
получают все, даже неисправимые штрафники вроде матроса Жука, - и это
будет уже точно прощальная встреча. В том, что она состоится, Франсис не
сомневался ни на секунду, однако видеть Лару он хотел прямо сейчас. А
почему бы и нет? Подойти к ее коттеджу, бросить камешек в окно... она
поймет. Покажется на веранде или крыльце, а может быть, даже изыщет способ
выйти на несколько минут к лейтенанту Брассену... Несколько минут черной,
стрекочущей, ароматной тропической ночи - совсем немало, и при желании
многое можно успеть за эти несколько минут...
Да, и он ведь, кажется, забыл ей сказать, что любит ее. Как же так вышло?
Обычно он не забывал о таких вещах... Надо исправиться - тем более что,
похоже, это правда.
Он услышал за спиной чьи-то торопливые шаги и слегка удивился. Парковая
аллея уже давно была совершенно пустынна, даже ищущие уединения парочки
безнадежно остались позади. По-видимому, этот кто-то жил в одной из
приморских вилл или коттеджей и возвращался сейчас к себе. Франсис
посторонился, давая ему дорогу. Узкая темная фигура прошелестела мимо - и
вдруг остановилась, широко расставленными худыми ногами перегородив тропу.
- Ну вот мы и встретились, Брассен, - слегка заплетающимся языком зловеще
протянула фигура.
Франсис остолбенел.
Ночь была безлунная и чернильная, однако его глаза уже достаточно
освоились в темноте, чтобы довольно быстро опознать в нелепом парковом
привидении живого классика нео-какого-то-там-изма, - черт, забыл! - в
общем, старого знакомого, господина Винченцо Витти.
Этого еще не хватало.
- Вообще-то я спешу, - вежливо сообщил лейтенант Брассен. - Может, дадите
пройти?
- Никуда ты не пройдешь.
Классик немного покачивался из стороны в сторону, напоминая
останавливающийся метроном, голос его звучал нетвердо, словно смазанно, а
ощутимый запах винного перегара оскорблял свежий воздух ночного
приморского парка. Франсис вспомнил, - об этом говорила Лара, - что
режиссер и в самом деле живет неподалеку, на одной из здешних вилл. Если
он думает, что лейтенант Брассен поможет ему добраться до дому, то глубоко
ошибается.
- Ты пьян, - уже без церемоний бросил Франсис. - Уйди с дороги.

- Ты тоже пьян, - отозвался Винченцо, - что уравнивает шансы.
Что?
Некоторое время Франсис молча переваривал услышанное: шансы?... какие еще
шансы? - и лишь потом, вроде бы сообразив, зашелся в неудержимом
раскатистом хохоте. Шансы! Морду он ему бить собирается, что ли, этот
хлюпик?
Похоже на то, что Винченцо тоже зависал в той самой пиццерии, когда
лейтенант делился с товарищами по оружию впечатлениями от своего победного
демарша. Нет, ну надо же: идти следом от самой набережной, забраться в
пустынную глушь и там возникнуть темным призраком посреди дороги и
объявить, что у них равны шансы! Комедия...
Он продолжал смеяться и тогда, когда режиссер, сунув руку в карман, извлек
оттуда нечто, после звонкого щелчка превратившееся в длинный,
поблескивающий даже в темноте внушительного бандитского вида нож.
Поножовщина еще веселее, чем просто мордобитие, тем более что в первом
благородном виде спорта мало кто был равен лейтенанту Брассену. Он пожал
плечами и потянулся за кортиком.
Черт!!!
Тощая фигура на тропе все еще выглядела довольно забавно, но смех
почему-то застрял в горле.
- А ничего, что я без оружия? - осведомился Франсис. - Или, по твоему, это
тоже уравнивает шансы?
Вместо ответа Винченцо ринулся вперед.
Франсис едва успел отпрыгнуть в сторону - реакция ни к черту, он
действительно-таки порядочно набрался в пиццерии, - споткнулся, рухнул
набок, с треском ломая кусты, откатился от аллеи и вскочил на ноги.
Деревья и заросли кустарника спускались по склону к морю, и он уже
рванулся было под их прикрытие, когда внезапная, хоть и логичная мысль
взяла за шиворот и хорошенько встряхнула. От кого ты улепетываешь? Ты
испугался этого лыка не вяжущего недокормыша с иголкой в руке? Да схватить
его за грудки, разоружить и еще наподдать пинком под зад, чтобы не лез ни
в свое дело. И кто он такой Ларе, в конце концов?!
Царапаясь о ветки, лейтенант Брассен выбрался обратно на тропу. Винченцо
нигде не было видно. Что ж, браво. Во всяком случае, в благоразумии ему не
откажешь. Вероятно, резкое движение несколько отрезвило режиссера, и он
почел за лучшее ненавязчиво покинуть поле боя, не дожидаясь возвращения
противника. Хоть бы не заплутал в парке, бедняга.
- Счастливого пути! - крикнул Франсис на случай, если Винченцо сматывался
не очень быстро и еще находился в пределах досягаемости голоса. - И не
путайся больше у меня под ногами! Свои личные дела я как-нибудь улажу сам,
а на крайний случай у Лары, между прочим, имеется муж! А ты...
- А ты - подлец!
Он прыгнул, как кошка, откуда-то сверху, и Франсис почувствовал цепкую
тяжесть на плечах, а потом в лицо ударил мелкий острый гравий аллеи, и
надо было перевернуться, перевернуться во что бы то ни стало! - и это
удалось сделать, стряхнув на секунду худое тело, и тут же перед самыми
глазами тускло блеснуло длинное лезвие.
Они катались по земле, и в спину впивались то камни тропы, то колючие
ветки кустарника, и Франсис изо всех сил сжимал тощее запястье, однако нож
не желал выпадать из крепко стиснутой, словно железной кисти. И еще
Винченцо немыслимым образом удерживался сверху, как ни старался лейтенант
подмять его под себя, и тремя жуткими ночными светляками сверкали
пронзительные черные глаза и металлическое острие.
Мерзавец, а я ведь спас тебя тогда, вытащил из расщелины, хотя мог бы...
Очень захотелось озвучить эту мысль, но, высказанная сейчас, она бы очень
напоминала просьбу о пощаде. Черт, но откуда столько цепкости и силы в
таком хлипком мешке с костями?! И надрался, наверное, для храбрости... на
мертвой хватке и молниеносных движениях режиссера выпитое никак не
отразилось. Франсис из последних сил отводил от себя руку Винченцо, и
кончик ножа завис в нескольких сантиметрах от шеи.
Если б это хоть был ее муж, высокий, здоровый, достойный противник,
имеющий на нее права, в конце концов! Так глупо, нелепо умереть от руки
жалкого ничтожества, которого Лара даже...
- Она тебя даже знать не желает, - сквозь зубы прохрипел Франсис, и нож
вонзился в землю у самого его подбородка. - Ты же чуть не утопил ее тогда,
на съемках, ты, гений недорезанный...
Винченцо понадобилось четверть секунды, чтобы опомниться от страшного
обвинения и выдернуть нож из земли. Франсис резким рывком откатился в
сторону, хотел подняться на ноги и не успел, - режиссер снова кошачьим
прыжком оказался над ним, занес лезвие, - но в этот момент отброшенная
вбок левая рука лейтенанта нащупала что-то гладкое в переплетении травы и
веток.
Да будут благословенны любители выпить на лоне природы и зашвырнуть после
бутылку в придорожные кусты!...
Франсис намертво сжал толстое стеклянное горлышко и с размаху саданул
бутылкой о ствол дерева за спиной. Приглушенный звон и громкий шелест
сыплющихся осколков.

И тут же почувствовал удар в грудь.
Боли не было - просто теперь наверху горели в темноте только два светляка
- два черных ненавидящих глаза.
И смутно белела тощая шея с выпуклым вздрагивающим кадыком. Совсем близко.
Боли еще не было, когда он выбросил вперед чугунно-тяжелую, непослушную,
чужую левую руку, сосредоточившись на этой шее, не видя и не зная ничего,
кроме нее, сведя весь мир до одного огромного, ходящего ходуном кадыка...
И мощный теплый фонтан ударил в лицо, соленые брызги упали на губы, - это
волна разбилась о борт яхты на резком повороте, а солнечные блики сверкали
по всему безбрежному морю, и укоризненные карие глаза глядели с
прекрасного лица, сплошь залепленного волосами, и трепетала в просвете
между мокрыми прядями родинка над губой...
А потом и это лицо обмануло, превратившись в чье-то чужое, темное, с
нахмуренными густыми бровями и крючковатым носом.
И пришла, наконец, боль.

---

Острая боль пронзила все тело, вырвала из сна, сотрясла страшной дрожью, и
Марша вскочила было с кровати... Нет!!! Надо лежать, она где-то читала об
этом, ни в коем случае нельзя совершать резких движений, только так можно
спасти ребенка...
Профессор! Он все знает, он должен помочь...
- Господин профессор, - беззвучно позвала она. И громче, уже овладевая
непослушным языком:
- Господин Арриго!
Никто не отвечал. Боль постепенно отпускала, расходясь равномерными
пульсирующими волнами. Кажется, она гнездилась не в животе, а где-то выше,
в груди... впрочем, определить было трудно. Никогда раньше с Маршей не
случалось ничего подобного. Сердечный приступ? Вроде бы они происходят
как-то по-другому... Надо спросить у профессора.
Она осторожно повернула голову. Кровать Дейла Арриго была аккуратно
застелена. Конечно, он же предупреждал, что сегодняшний семинар может
перерасти в стихийную дискуссию и затянуться... еще он просил не запирать
изнутри дверь. Днем профессор уже стоял целых четверть часа под
собственным номером, тарабаня изо всех сил и ловя насмешливо-сочувственные
взгляды коллег. А Марша не слышала, - нет, правда, она совсем ничего не
слышала, сидя с ногами на кровати лицом к стене, мучительно пытаясь
придумать, что же делать дальше...
Альберт Сон. Он словно специально прятался от нее. В гостинице он
ухитрился зарегистрироваться под вымышленным именем рядового солдата из
приезжей воинской части, занимая при этом отдельный номер-люкс. Когда
Марше удалось, наконец, определить, где именно Сон живет, и как следует
выстроить железную цепь аргументов, которыми она собиралась воздействовать
на этого страшного непробиваемого человека, уже близился вечер. С
отчаянной решимостью она поднялась на четвертый этаж и постучалась к
драматургу. Никто не отозвался, и Марша спустилась вниз узнать у портье,
уходил ли из гостиницы очень высокий бородатый мужчина в пестрой рубашке.
Не уходил. Более того, портье, проникшийся неожиданной симпатией к
молоденькой любовнице профессора Арриго, - а кстати, госпожа Брассен, это
правда, что биохимикам платят по две тысячи суточных в валюте?... -
любезно сообщил Марше, что на данный момент во всей гостинице и нет
никого, кроме нее и того самого человека. Ученые на конгрессе, солдаты в
патруле, столовая уже закрыта, даже в баре санитарный день... Если Альберт
Сон не лазил по чужим комнатам в отсутствие хозяев, он мог находиться
только у себя.
Марша стучала долго, и нарастающее раздражение глушило волны неуверенности
и страха. Если бы тогда Сон все-таки открыл дверь, она бы не растерялась.
Она во что бы то ни стало заставила бы его вернуть Франсиса. Прежнего
Франсиса, жизнь которого не зависит ни от каких пьес. В жизни которого
скоро появится красивая синеглазая девочка по имени Изольда, или сын -
нет, не Франсис, зачем нам путаница в именах? Он сам придумает имя своему
сыну...
А если бы Альберт Сон не смог, - вдруг она требует в принципе
невозможного? - или же не захотел этого делать...
Что ж, наверное, она бы его убила.
Но он не открыл. В конце концов, он мог лечь спать или просто задумался,
отключившись от всего мира, - Марша поняла бы. Она вернулась к себе, легла
пораньше с благословения профессора Арриго, так и не соорудившего ширму, а
утром вскочила в пять часов и, превозмогая головокружение и тошноту,
встала на страже под Соновой дверью.
В девять утра Маршу нашел там профессор и долго бушевал на радость
коллегам и солдатам, безуспешно пытаясь уговорить ее вернуться к себе. А в
десять явилась горничная со сменным бельем, постучала, подождала, а затем
своим ключом отперла замок.

Марша успела заметить смятую постель на кровати в номере. Но Сона уже не
было.
Четвертый этаж. Каким образом?!
Она выслеживала драматурга в столовой, в баре, в вестибюле, она дала
взятку портье, а сама отправилась в город, на набережную - разумеется,
пустая и безнадежная затея, но вдруг?!... У берега стояли яхты, и Марша
вспомнила, что надо вернуть куртку и шляпу тому моряку с "Изольды"...
как-нибудь потом, он никуда не денется. А вот военных кораблей в порту
стало заметно меньше. Боже мой, в комендатуре ей так и не сказали, когда
уходит корабль Франсиса...
Марша возвращалась в гостиницу по прямой, насквозь просматривающейся из
конца в конец улице, и внезапно далеко впереди увидела яркое пятно -
мужчину в пестрой рубашке. На всякий случай прибавила шагу, хотя мало ли
людей в тропиках носят такие гавайки, - и тут мимо прохожего прошествовал
патруль, и самый высокий из трех солдат был на голову ниже того человека...
Когда она, задыхаясь, едва держась на ногах, добежала туда, Альберт Сон
уже исчез. Вообще исчез.
Словно специально прятался от нее.
... - Марша, ты здесь?
Она села на кровати. Боль уже почти отпустила, только тупо ныло в груди,
словно не боль даже, а мучительная тоска. Все равно надо рассказать
профессору. Хорошо, что он пришел...
- Отвернись к стене и не смотри, - между тем скомандовал он, приотворяя
дверь. - Не смотри, если ты хоть немного думаешь о ребенке!
Голос Дейла Арриго звучал приглушенно и прерывался, дыхание свистело. И
еще странный шуршащий звук, словно он волочил за собой какую-то тяжесть.
Марша изумленно повела бровями и честно отвернулась. Профессору лучше
знать.
Он шумно возился у нее за спиной, тяжело дыша, словно после марафонской
пробежки, и тихо приговаривая что-то сквозь зубы на своем языке.
Оглушительный визг пружин скрипучей кровати, звучный вздох огромного
физического облегчения.
- Значит, так, - снова заговорил он, - надо срочно позвать Анджея.
Спустись на второй этаж, номер точно напротив нашего, не дай бог,
перепутаешь! Спросишь господина академика Стойчикова, пусть бежит сюда
немедленно, чем бы он там не занимался. Скажешь, я зову. И не смотри!
Не отрывая взгляда от стенки, Марша набросила поверх ночной рубашки халат
и выскочила за дверь. Второй этаж, номер напротив, академик Стойчиков. Она
абсолютно ничего не понимала.
- И пусть возьмет инструменты! - догнал ее голос профессора.
Какие еще инструменты?...
Она сбежала по лестнице, столкнувшись с лысым стариканом-биохимиком из
соседнего номера, не преминувшим откровенно заглянуть за глубокий вырез
ночнушки, несколько секунд постояла в коридоре на втором этаже - тут двери
располагались зеркально по отношению к третьему, и было не так-то просто
сориентироваться, - и забарабанила в люкс, хотя в первую же секунду
почему-то поняла, что там никого нет.
- Господин Стойчиков!
Тишина.
Она повернулась, взбежала вверх и, влетая в номер, едва не споткнулась о
что-то, неожиданно подвернувшееся под ноги.
- Его там не...
Она осеклась.
Это что-то под ногами - была полная миска бледно-красной воды.
Полупрозрачными медузами плавали в ней клочья расползшейся ваты, и еще
несколько таких тампонов лежали на краю миски, пропитанные темной кровью.
- Я сказал: не смотри! - взвился профессор, метнувшись к Марше и за руку
оттащив ее в другой конец комнаты. - Сиди на своей кровати и не
оборачивайся, для тебя тут нет ничего интересного! Как его там нет?! Ты
хорошо постучала? А-а, да...
Она услышала, как Дейл Арриго заскрежетал зубами и по-южному гортанно
выругался.
- У них сегодня закрытие секции с банкетом, - с невыразимой ненавистью в
негромком голосе пояснил он. - Все, труба. Не выживет.
Марша широко раскрыла глаза. Не оборачиваться. Но...
- Кто не выживет?!
- Не твое дело!!! - заорал профессор так, что она даже вздрогнула. - У
тебя ребенок! Мне кажется, ты все время об этом забываешь! Думай о ребенке
и не лезь в чужие дела!
К горлу подступил горький ком, глаза защипало, вновь запульсировал в груди
клубок необъяснимой тупой боли. Почему нельзя смотреть?
И почему можно обижать ее?
Беспомощно, глотая слезы, она проговорила:
- Не смейте кричать на меня... Позвонили бы лучше туда, где банкет, пускай
позовут вашего Стойчикова...

Резкое порывистое движение за спиной, гулкий лязг сорванной с рычага
телефонной трубки. Автоматная очередь набираемого номера.
- Алло? Срочно найдите мне академика Анджея Стойчикова, он среди
приглашенных на банкет! Срочно, я сказал! Это профессор Дейл Арриго из
института Санта-Альба, и если вы немедленно не... черт, что ж они там
копаются... Анджей! Живо в гостиницу, заскочишь к себе за инструментами и
сразу в мой номер, помнишь, где? Да, прямо сейчас, да, необходимо!... Не
телефонный разговор...
Усталый короткий звон - трубка упала на рычаг.
Глубокий вздох.
Слезы неудержимыми едкими каплями текли по щекам, пока рука профессора не
приложила к ее глазам край пододеяльника. Арриго тяжело опустился на
кровать рядом с Маршей и обнял ее за плечи. От него сильно пахло потом,
чуть-чуть - дорогим одеколоном и еще чем-то густым и неуловимо-знакомым...
- Извини. И не оборачивайся, я тебе и так объясню, - тихо сказал он. - У
меня на кровати лежит человек, он тяжело ранен, тебе вредно такое видеть.
Ему необходима операция, я надеюсь, что Анджей успеет. Он был когда-то
отличным хирургом, доктором без персонального кладбища, и ушел в чистую
науку, когда потерял первого пациента..., - профессор оглянулся через
плечо. - Если этот думает умирать, хоть бы загнулся до приезда Анджея, он
же не выдержит второго раза... Черт, и еще банкет!...
- Кто этот человек? - глядя в стену, спросила Марша. - И почему бы вам не
отвезти его в больницу?
Арриго взял ее лицо в руки и резко развернул к себе, широкой коричневой
ладонью закрывая боковой обзор. Она видела только его глаза, два
пронзительных черных угля под мохнатыми бровями.
- Вот что. Анджей - мой старый друг, ему я доверяю как себе. Тебя я почти
не знаю, но раз уж ты здесь оказалась, придется и тебе довериться. Никому
не говори, что у нас лежит раненый. Иначе у него будут крупные
неприятности, а он... клянусь, он их не заслужил!
Она кивнула, непроизвольно опустив взгляд. Сегодня в обед профессор
переоделся в элегантный серый костюм с металлическим блеском, с
ослепительно-белой манишкой и стальным галстуком, который Марша уже
привычно сама завязывала на нем...
Галстук всего лишь съехал набок. Пятна на манишке были кирпично-бурые,
заскорузлые, а по всей правой стороне костюма - просто темные, еще влажные
и, наверное, липкие... Марша заметила, что край воротника ее халата тоже
окрасился красновато-коричневым, и ее замутило.
Дейл Арриго стремительно встал, дернул ее за руку, увлекая за собой,
быстро провел через номер, не давая взглянуть на свою кровать, и чуть ли
не впихнул в туалет.
Она еще была там, когда раздался дробный стук в дверь номера, скрип
створки и приглушенный голос с легким акцентом:
- Что стряслось, Дейл?
И встречный вопрос вместо ответа:
- Много ты успел выпить на своем банкете?
И уже не совсем вопрос:
- Операция?...
Марша вышла и сразу же лицом к лицу столкнулась с невысоким человеком во
фраке, седым и морщинистым, на вид лет на двадцать старше Дейла Арриго, -
если бы не совершенно прямая осанка и четкие, безупречно скоординированные
движения. И еще круглые прозрачные глаза не то ребенка, не то святого.
Академик Стойчиков смущенно кивнул ей и перевел взгляд на профессора.
- Она беременная, - бесцеремонно бросил Арриго. - Ее надо убрать отсюда.
И тут Марша увидела...
В общем-то, почти ничего. Их фигуры закрывали ей обзор, но за ними
угадывалось распростертое на постели тело мужчины. И совсем близко -
загорелый подъем ноги между кроссовком и штаниной потрепанных джинсов.
Анджей Стойчиков шагнул вперед.
- Вот ключи от моего номера, госпожа, - сдержанно произнес он. - Прошу
вас, посидите пока там. Это на втором этаже...
- Она знает, - перебил профессор.
Стойчиков кивнул.
- А ты останься, Дейл, будешь ассистировать.
- Разумеется!
И оба ученых отвернулись, они уже не помнили о ней. Марша вышла из номера
и плотно прикрыла за собой дверь, победив неожиданно острое желание
все-таки посмотреть, хоть мимолетно взглянуть на того человека на кровати.
Если профессор запретил... наверное, он прав, наверное, это действительно
может повредить, ей нужно думать о ребенке... Она уже почти спустилась по
лестнице, когда все тело снова пронзила электрическим разрядом невыносимая
резкая боль.
Это пройдет, это должно пройти, это не страшно, это уже проходило! -
лихорадочно уговаривала она себя, двигаясь по стенке сквозь сплошную мглу.
Надо вернуться, ей необходима помощь не меньше, чем тому раненому... но
для этого нужно подняться по лестнице, что совершенно невыполнимо...

Ничего, пройдет, пройдет, должно пройти... А потом они все равно придут к
ней... поздно не будет, нет, ни в коем случае не будет поздно! Это не
ребенок, это выше, наверное, все-таки сердечный приступ... если бы знать,
насколько он опасен для ребенка...
Она добралась до двери номера академика - нет, какие ключи, какая замочная
скважина в непроглядном мраке... Но дверь оказалась незаперта, и на
последнем усилии Марша вползла в комнату, рухнула на кровать, сотрясаемая
новым взрывом боли, и потеряла сознание.
... Когда она пришла в себя, боли не было совсем - только слабость во всем
теле и необъяснимая уверенность, что все самое страшное бесповоротно
осталось позади. Она осталась жива - хотя могла умереть, в этом тоже не
было сомнений, - и теперь всем будет хорошо. И ей, и ребенку, и...
Зажегся свет.
- Ты спишь? - спросил профессор Арриго. - Извини, если разбудил.
- Я не спала, - ответила Марша. - А как там?...
Профессор присел на край кровати. Бледное помятое лицо, смертельно усталые
глаза. Вместо окровавленного костюма он набросил махровый банный халат,
открывавший коричневую грудь с курчавыми седыми волосами.
- Все нормально. Не настолько тяжелый случай, как мне казалось. Будет жить
долго и счастливо, а пока спит, самое малое на ближайшие тридцать шесть
часов. Анджей остался с ним, переночует на твоей кровати, если не
возражаешь.
Марша села.
- Нет, конечно. А вы... то есть мы - здесь?
И утомленное лицо профессора слегка оживилось, блеснули белые зубы между
узкими темными губами.
- А мы, получается, здесь. О чем уже известно госпоже Кригстон, которая
совершенно случайно попалась мне сейчас по дороге, а значит - и всей
делегации. Представляю, в каком виде эти перемещения будут преподнесены
моей жене.
Марша улыбнулась. Ощущение безмятежной защищенности крепло, и она решила,
что не стоит рассказывать профессору о тех непонятных приступах. Оконное
стекло с противоположной стороны уже облепили москиты и ночные бабочки, и
Дейл Арриго выключил верхний свет, оставив только тусклый торшер под
теплым оранжевым абажуром.
- Вы женаты? - с небольшим опозданием удивилась Марша.
- А ты думала, почему я к тебе не пристаю? - откликнулся Арриго. - Кстати,
я буду спать в кресле, не переживай. Я женат на самой прекрасной женщине в
нашей долине... и во всем мире тоже. Сорок лет назад я положил из-за нее
двух человек.
Марша приподняла брови.
- Как это "положили"?
Он приглушенно, но самозабвенно расхохотался.
- Дитя скучного серого асфальта! На дуэли положил, на поединке. Что,
разумеется, не принято в так называемых цивилизованных странах, - он
вздохнул. - Впрочем, и у меня на родине давно приравняли к обычному
бытовому убийству... А жаль.
Дейл Арриго помолчал, мечтательно глядя поверх головы Марши, а потом
негромко произнес:
- Вот он бы меня понял.
- Кто?
Профессор встал, в одну секунду стряхнув романтическую пелену
воспоминаний. Ответил скороговоркой, с пробивающимися командными нотками.
- Тот человек, которого оперировал Анджей. Еще вопросы? Спи давай!
Тот человек... Распростертое на кровати тело, скрытое за спинами двоих
ученых. Обожженая солнцем кожа высокого подъема ноги, старые кроссовки,
потертые джинсы.
И невыносимая боль, дважды пронзившая грудь. Оба раза, наверное, в тот
самый момент, когда...
Тот человек, он бы понял - про поединки и красивых женщин...
Марша поднялась и посмотрела в глаза профессору.
- Я хочу его увидеть. Прямо сейчас.
/.../
Яна Дубинянская
СОБСТВЕННОСТЬ
- Так вы говорите, что она...
Я не верил своим ушам - как не поверил глазам час тому назад.
- ... жена одного из каторжников... Как, вы сказали, его зовут?
- Хгар, - лениво повторил комендант.
- Кто он такой, этот Хгар? И как случилось, что...
Разговор явно начинал надоедать коменданту, и он заерзал в кресле,
поудобнее устраивая грузное неповоротливое тело. Он-то надеялся, что
прибытие нового инженера станет каким-никаким развлечением и поводом для
пьянки. Перед посадкой в катапультационную капсулу бортинженер отобрал у
меня припасенную бутылку. Но об этом сизоносый толстяк еще не знал, -
главное разочарование было впереди. Пока он всего лишь досадовал на мое
неуместное любопытство.

- Если хотите, можете ознакомиться с его делом, - раздраженно бросил он. -
Разбой, пиратство, несколько убийств, в том числе полисменов. Но я думал,
господин инженер, вы здесь по другой части...
- Да, конечно. Но мне известно, что члены семей каторжников не имеют
права... Более того, я знаю, на всей планете вообще нет женщин, даже...
гм... определенной профессии.
Комендант захихикал.
- Разумеется! Тут вам не курорт, а место содержания особо опасных
преступников, осужденных на пожизненные работы на урановых рудниках.
Кстати, господин инженер, на Втором-лямбда перекрытия никуда к чертям...
Нет, сегодня вы отдыхаете, но я бы хотел, чтобы не позже, чем завтра...
Я нетерпеливо кивнул. Надо бы, конечно, повежливее с новым начальством...
тем более без бутылки. Но...
- Но ведь эта женщина самим своим присутствием несет потенциальный
конфликт, разве вы не понимаете?! Она здесь давно? Как она сюда попала?
Он тяжело вздохнул, решив, по-видимому, побыстрее исчерпать тему, если не
удается вообще ее закрыть.
- Проникла в общую капсулу. Года два уже как... В той партии народ попался
худосочный, все поместились. Но это, вы ж понимаете, никак не ко мне.
Рапорт я накатал как положено.
- Но почему вы не отослали ее назад?
Толстяк усмехнулся, показав желто-коричневые зубы.
- Отошлешь, как же. На эту планету корабли не садятся, надо бы вам знать.
Во избежание побегов заключенных. Не бывает тут у нас кораблей...
Я подумал, что он не совсем прав. Ровно через месяц, по истечении
испытательного срока, я имел право отказаться от контракта. И тогда за
мной выслали бы катер. Маленький, двухместный, - но забрать с собой одну
женщину вполне реально. И, черт возьми, я же не первый новый сотрудник,
прибывший сюда за два года!
Говорят, многие отказываются. Несколько лет в полной изоляции от внешнего
мира, на планете с повышенным радиационным фоном, среди самых страшных
преступников Галактики - не сахар, даже за такую зарплату.
- Да и куда ее отправишь, - продолжал начальник, - никто ж не знает,
откуда Хгар ее привез. Молчит, зараза. А она Всеобщий никак не осилит, все
по-своему щебечет, вот и не может сказать, откуда родом. Так, наобум
Лазаря отсылать... У нее же нет никого, кроме муженька. А одна пропадет,
вы сами поймете, когда поближе с ней познакомитесь...
Его сентиментальное сюсюканье было явно наигранным. Возможно, хочет меня
проверить - не растаю ли на месте. Дудки. Если я и завел этот разговор, то
единственно потому, что меня действительно сразило наповал такое вопиющее
нарушение порядка.
И меньше с тем.
- Я понял, господин комендант. Если вы позволите, я хотел бы уже сегодня
осмотреть тот аварийный рудник... Второй-лямбда.
Комендант тяжело поднялся, протестующе махая руками.
- Забудьте! Он двести лет стоял и еще столько же простоит, а если и рухнет
что-нибудь кому-то на башку... так только срок скостит, - толстяк
загоготал над собственной шуткой, и мне пришлось тоже улыбнуться. -
Завтра, приятель! Меня, кстати, Бобом зовут, так и кличут: Старый Боб...
Мы тут все на "ты", как одна семья. Тебя как звать-то?
- Элберт, - представился я, пожимая потную ручищу.
Присел на корточки, расстегнул молнию левого сапога и извлек на свет
плоскую, изогнутую по форме ноги пластиковую фляжку. Старый студенческий
трюк - к счастью, неизвестный бортинженеру. Фляжка вмещала ровно сто
пятьдесят грамм, а на вид еще меньше, - но глазенки Боба засверкали, а
сизый нос красноречиво зашевелился.
Великое дело - сухой закон!
Хотя жаль, конечно, той бутылки.

---

Говорят, когда в первый раз засыпаешь на новом месте, надо загадать
желание. Впрочем, я слышал также, что это правило касается только
молоденьких незамужних девушек. Я таковой не являюсь. И все-таки.
Я, Элберт Вирри, желаю через десять лет улететь отсюда. Пусть без единого
волоска на голове, - теперь ни один нормальный мужчина в Галактике не
дорожит волосами, - но с круглым капиталом на счету во Вселенском банке. С
тем, чтобы купить несколько крупных и богатых рудой астероидов где-нибудь
в Леонидах, обзавестись техникой и повести разработки так, как считаю
нужным. Еще через пару лет я стану если не мульти-, то просто миллионером
- это уже не желание, а констатация факта.
Надо же - я чуть было не изложил свои идеи в университетской дипломной
работе. Вот смеху было бы: высший балл за проект, который и в том,
студенческом, сыром варианте стоил многих сотен тысяч универсальных
единиц.

Но я не продам его ни за какие деньги. Я открою свое дело. Свое.
Собственное.
И десять лет моей молодой жизни - не такая уж высокая цена.
Во всяком случае, так думаешь сейчас, откинув на подушку отяжелевшую
голову, весело гудящую после вечеринки с комендантом и новыми коллегами.
Сухой закон! Последний раз я набирался подобным образом еще в альма-матер,
на выпускной. Моя фляга не оказалась лишней, но, похоже, тут у каждого
сотрудника имеется солидный подпольный погребок. И как им удается?...
Однако утром, выбираясь из капсулы, косо застрявшей в насыпи выработанной
породы, я не был таким оптимистом. Никто и не подумал меня встретить.
Кое-как сориентировавшись на местности, я побрел в сторону далекого
грязно-серого купола, который мог оказаться базой. Как, впрочем, и чем
угодно.
Меня предупреждали: воздух на планете поначалу кажется непригодным для
дыхания, но это только с непривычки. Придется привыкнуть. И к воздуху,
раздирающему легкие, и к постоянному полумраку из-за пыльной взвеси, и к
пейзажу, незатейливо составленному из карьеров, шламмовых гор и
неопрятного запустения. Я читал, что раньше здесь была пышная, питаемая
радиационным фоном растительность. Но, скажите, кто бы стал обращать
внимание на все эти папоротники, хвощи и гигантские грибы - если уран тут
можно добывать голыми руками с лопатой? К тому же - неплохая мысль
какого-то рационализатора - бесплатными голыми руками.
И я шагал по щиколотку в пыли, и поминутно терял из виду цель, и ругался
сквозь зубы, и проклинал раскуроченную планету, незнакомого пока
коменданта, станцию на орбите и свои непомерные амбиции. Потом провалился
в совершенно невидимую яму, доверху полную пылью. Ком колючей шерсти забил
горло и носоглотку, стеклянное крошево засыпало глаза...
Надрывно кашляя, матерясь и плача, я выбрался оттуда - и вот тогда увидел
ее.
Ее не могло тут быть.
Собственно, я ничего толком и не разглядел. Логично предположил, что
вообще показалось, - а потом наугад, из чистого любопытства задал вопрос
коменданту.
Выяснилось, правда.
Женщина, жена какого-то каторжника. А вовсе не сияющее сплетение сказок о
феях, детских снов, юношеских эротических фантазий и галлюцинаций
смертельно раненых воинов. Она стояла на гребне выработанной руды, такая
нелепая, до смешного чужая и ненужная здесь. Светлая, манящая... Она
исчезла за кручей внезапно, как и полагается болезненным
фантасмагорическим видениям.
А я, идиот, чуть было не бросился догонять.

---

- Главное - не пробуй заводить знакомства с голомордыми, - говорил Торп,
уверенно шагая чуть впереди меня. - Они - сами по себе, мы - сами по себе.
Если тебе кажется, что они похожи на людей, забудь эту блажь. У них не
осталось ничего, чтобы так называться.
Его голос звучал приглушенно из-за маски, закрывавшей лицо. Оказалось,
здесь только каторжники никак не защищаются от радиации и пыли - за что и
получили соответствующую кличку. Меня, конечно, никто заранее не
предупредил. Поэтому сейчас на мне болталась запасная маска Торпа,
старшего инженера, - большая на пару размеров.
Торп производил впечатление мужика, с которым можно поладить. Впрочем,
ладить пришлось бы с любым напарником и непосредственным начальством.
Будем считать, что для начала мне повезло.
- В первый месяц все обычно из кожи вон лезут, - негромко продолжал он. -
Испытательный срок, как же! Фигня это все, Эл. Оставаться или нет - решать
тебе. Нет, оно, конечно, месячишку многие выдерживают... Думают, что им
море по колено, но к концу года большинство ломается, проверено на опыте.
Текучка страшная. Потому-то и настоящие бабки начинают платить уже со
второго года.
Систему я знал и без него. Месяц работаешь за бесплатно, год - за более
чем умеренную сумму. И только потом с тобой заключают контракт на
оставшиеся девять лет. Два шанса вернуться. Лазейка для слабаков.
Торпу, я уже спрашивал, оставалось около двух с чем-то лет. После чего я
мог претендовать на его должность - с окладом повыше, чем у простого
инженера. И, что б там не советовал старший товарищ, зарекомендовать себя
с лучшей стороны стоило уже теперь.
- Боб просил меня взглянуть на перекрытия Второго-лямбда, - вспомнил я как
бы невзначай. - Там вроде проблемы.
Торп поморщился - даже маска не могла этого скрыть.
- Второй-лямбда все равно вот-вот обвалится, - хмыкнул он. - И чем скорее,
тем лучше. Даже не вздумай туда соваться! Старый Боб всегда так шутит над
новичками. Можешь мне поверить, Эл, та развалюха ремонту не подлежит.

Забудь.
- Но там же, - как-то чересчур юношески возмутился я, - работают лю...
"У них не осталось ничего, чтобы так называться".
- Если хочешь, прогуляемся, это недалеко, - предложил Торп. - в порядке
экскурсии. Должен же ты знать свое будущее хозяйство. Пошли.
Через час стало ясно, что наши с ним представления о небольших расстояниях
кардинально различны. Я с трудом волочил ноги. Сила тяжести на планете
лишь чуть-чуть превышала привычную, но теперь я понял, что и это чуть-чуть
достойно уважения. Дыхание свистело, пыль, проникшая под неплотно
прилегающую маску, мерзко скрипела на зубах.
Когда мы, наконец, добрались, на руднике как раз объявили перерыв на обед.
Там и тут среди бурых гор шламма виднелись небольшие кучки темных
скукоженых фигур, сосредоточенно хлебающих что-то из общего на группку
котла.
Не останавливаясь, мы со старшим инженером прошли мимо одного такого
скопления. Каторжники не обращали на нас внимания, торопясь урвать
побольше желеобразной похлебки. Только двое или трое подняли головы. Почти
черные невыразительные лица, красные белки воспаленных глаз и гнилые зубы.
И тут я во второй раз увидел ее.
И теперь уж рассмотрел как следует.
Она была среднего роста, стройная, хоть и отнюдь не бестелесная,
блондинка. То есть, такого цвета волос мне раньше видеть не приходилось:
что-то вроде золотистой паутины под ярким солнцем... ну допустим,
блондинка. Неправдоподобно белокожая - словно вездесущая пыль каким-то
образом отталкивалась от ее лица, шеи и округлых рук. Широко расставленные
глаза, мягкий овал щек и подбородка, короткий нос и пухлые губы.
На женщине было поношенное шерстяное платье с короткими рукавами, довольно
глубоко декольтированное. На груди переливалось ожерелье из овальных
мерцающих камней. В руках она сжимала объемистый полиэтиленовый сверток.
Боязливо покосилась на нас и проскользнула вперед, явно высматривая
кого-то среди обедающих каторжников.
Шла она босиком. И ноги выше щиколоток все-таки подернулись серым слоем
пыли.
- Жена Хгара? - мне захотелось выглядеть осведомленным в глазах Торпа.
- Ага, - кивнул тот. - Понесла ему поесть. Он-то общую гадость не жрет,
сукин сын!
Я проводил женщину взглядом. Это было легко, светлая фигурка искрой
выделялась на общем буро-черном фоне. Вот остановилась на шламмовой круче
- как вчера - вот скрылась за ней, вот снова появилась вдалеке.
Остановилась, и навстречу ей поднялось что-то темное, едва различимое,
большое и приземистое.

---

Перекрытия на Втором-лямбда действительно никак не подлежали реставрации.
Что мне стало ясно с первого же небрежного взгляда. Выработку рудник давал
минимальную, - тоже не обязательно быть гением, чтобы это определить.
Короче, его следовало закрывать, и немедленно.
Я поделился своими соображениями с Торпом, и он расхохотался мне в лицо,
тряся респиратором маски. После чего предложил накатать рапорт Бобу.
Конечно, я решил ничего подобного не делать. Неохота в первый же день
прослыть паникером, выскочкой и гуманистом.
Пока мы были внутри, у каторжников окончился обед, и они хмурыми стаями
потянулись нам навстречу. И остановились поодаль, пропуская нас -
инженеров, настоящих людей, с которыми у них не могло быть ничего общего.
- Салют, Торп! Чегой-то тебя к нам занесло?
От безликой массы отделилась невысокая квадратная фигура. Бородатый мужик
шагнул вперед, протягивая коричневую ручищу с грязными ногтями и черной
сеткой линий на раскрытой ладони.
И старший инженер Торп как ни в чем не бывало пожал ее!
- Привет, Хгар! Вот, показываю новичку наши развалины. Тут никого еще не
придавило?
- Покамест нет, - подчеркнуто серьезно отозвался каторжник. И оба
расхохотались, словно выдали дуэтом старую, но на редкость удачную шутку.
Я ни черта не понимал.
- Это Эл, - отсмеявшись, представил меня Торп. Честное слово, я чуть было
не вздрогнул при мысли, что сейчас тоже придется пожимать лапу немытого
чудища. Хгар оказался точь-в-точь таким, как я мог вообразить по аннотации
коменданта.
"Разбой, пиратство, несколько убийств, в том числе полисменов..."
Даже еще мрачнее и волосатее.
Он окинул меня с ног до головы блестящими глазами, исчерченными малиновой
сеточкой, и не подал руки. Вместо этого на прощание еще раз обменялся
рукопожатием с Торпом.
"Они - сами по себе, мы - сами по себе".

- Я смотрю, вы большие друзья, - саркастически прокомментировал я через
несколько шагов, - с этим... голомордым.
Торп пожал плечами и ничего не ответил. А я угодил ногой в невидимую
колдобину, чуть было не свернул голеностопный сустав и потерял всякую
охоту к беседам. Предстоял обратный путь, и в моих интересах было пустить
в рот как можно меньше пыли.
И всю дорогу я без помех размышлял об аварийном руднике, о напарнике, о
стратегии собственных действий. А между делом - и о непостижимой
психологии женщин, готовых разделить пожизненную ссылку с такими вот
мужьями.

---

- Ну так скажи, Эл: что, по-твоему... делает человека... ик... человеком?
- ни с того ни с сего ляпнул Торп вечером в каптерке. Я чуть не опрокинул
бутыль технического спирта.
Похоже, что закладывать за воротник здесь было принято после каждого
рабочего дня. Без всякого повода. Не в моих правилах, - но можно
привыкнуть. Тем более что никто особенно не следил, как часто я наполняю
свою рюмку.
Старший инженер нетерпеливо повторил вопрос.
Пожалуй, стоило отослать Торпа к миллионнолетней истории вселенской
философской мысли, располагавшей массой разнообразных ответов. Лично я
подобными проблемами никогда не задавался. Другой профиль, извините. Так
что мое мнение лучше всего выражалось идиотской гримасой с поднятыми
бровями.
- Человека делает человеком собственность, - наставительно изрек пьяный
инженер на одном дыхании.
- Собственность? Интересно, - мне совершенно не было интересно.
- И поэтому, - мой собутыльник едва ворочал языком, но эмоции били через
край, - поэтому я всегда подам руку человеку... Да, человеку! Который
сумел... ик... сумел отстоять свою собс-с-ственность, несмотря ни на что.
Да, подам! И, если ты мой др-руг, не смей называть... Хгара... голомордым!
Он опрокинул очередную стопку и потянулся за бутылью. Я тоже вежливо
пригубил техническую гадость и кивнул.
- Договорились.

---

По зрелом размышлении я все-таки написал рапорт по поводу аварийного
Второго-лямбда. Но, разумеется, не Бобу, а прямиком в Центр. Я на
испытательном сроке, а потому не обязан соблюдать субординацию. Впрочем,
создавалось впечатление, что на этой планете никто не считает себя
обязанным делать хоть что-нибудь.
Сегодняшний день я решил посвятить обходу рудников нашего участка.
Наверняка удастся обнаружить немало столь же вопиющих нарушений, как и на
Втором, - и мешкать с этим не стоит.
Когда я снимал со стены план участка, Торп почему-то хмыкнул. Но его
скептицизм был мне до одного места. Рудники располагались на карте
красивой полукруглой цепочкой, и я был намерен обойти практически все,
начиная с Первого-альфа на востоке.
Неприятности начались уже по дороге.
Во-первых, никто не удосужился нанести на план грунтовой разлом в форме
гигантского полумесяца или же мерзкой каменной ухмылки. Разлом пришлось
обходить, и крюк получился дай боже. В пыльном полумраке я чуть было не
потерял ориентировку. Развернул карту, покрутился на месте, определяя
направление. И со скрежетом зубовным обнаружил, что теперь до искомого
рудника топать еще минимум полчаса.
И действительно, не прошло и тридцати пяти минут, как я вышел к
безобразной груде давно заброшенных развалин. Ржавый остов бывшего рудника
издевательски торчал из эвереста выработанной породы.
Материться было бесполезно.
Плохо пригнанная маска натирала скулы и переносицу - и уж точно ни от чего
не защищала. Я раздраженно сдернул ее. В горле запершило, но ненадолго.
Если б только все проблемы ограничивались местным воздухом!...
Ладно, возьмем себя в руки. Первый-бета лежал немного в стороне от
намеченного заранее маршрута. Зато уж точно работал - вчера Торп упоминал
при мне это название. Стоит прогуляться туда и, пообщавшись с управляющим,
скорректировать карту. Потому что насчет Второго-гамма у меня не было
теперь никакой уверенности.
Я вычислил азимут и браво зашагал вперед.
Через четверть часа начал прищуриваться, вглядываясь вдаль, - что за
чертовщина? - и ускорил шаги.
Через сорок минут занервничал по-настоящему.
Через час повернул назад.

Сбиться с дороги я не мог - а значит, никакого рудника под номером
Первый-бета в природе не существовало. Точка на карте, нанесенная от
фонаря. Для отчетности. И Торп, скотина, бессовестно врал, делая идиота из
нового инженера... Что ж, на эту тему также следует написать рапорт. Там,
наверху, посмеются, наверное, от души, - а затем призадумаются о
чем-нибудь серьезном. О кадровой политике, например.
Внезапно на пути выросла высоченная гора сыпучего шламма. Раньше ее не
было, - похоже, я слегка отклонился от курса. Выругавшись, попробовал
штурмовать препятствие. Ноги немедленно погрузли по колено. Выбрался,
кое-как отряхнулся и пошел - а что делать? - в обход. С таким расчетом,
чтобы срезать угол и выйти сразу к следующему руднику, не возвращаясь к
развалинам. Наверное, в этом и состояла ошибка...
Два часа спустя я растерянно озирался по сторонам, окруженный шламмовыми
холмами и бездонными рытвинами. Воспаленные глаза уже не слезились, а
пекли жгучим огнем, язык наждачной бумагой царапал н„бо. Пропыленная маска
болталась на поясе, и надевать ее не хотелось. Хотелось двух вещей:
оказаться у себя в каптерке или кого-нибудь убить. Лучше и то, и другое.
Какая, к черту, ревизия рудников!...
Точки на пыльной карте выстроились издевательски правильным полукругом.
Я понятия не имел, где нахожусь.
Впрочем, путь из тупика был только один - туда, откуда я пришел.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я двинулся назад, от злости все
ускоряя шаги и совершенно не глядя под ноги.
Совсем несерьезная колдобина - не глубже лунки для гольфа. Но щиколотку
резанула нестерпимая боль, и я заорал во всю глотку, благо услышать и
посмеяться все равно было некому. Потом сцепил зубы и попробовал встать.
И вот тут-то стало по-настоящему страшно.
Никогда мне отсюда не выбраться.

---

Она смотрела на меня.
Светлые продолговатые глаза, очень широко расставленные и чуть-чуть
косящие в разные стороны. Изумленно округленные губы. Гладкая белая шея.
Овальные переливающиеся камни на полуоткрытой груди...
И я спросил:
- Как тебя зовут?
Какого черта? Раз эта женщина оказалась тут, раз нашла меня, надо
немедленно требовать, чтобы она привела помощь. Кажется, у меня не просто
вывих, а самый настоящий перелом. Повезло, ничего не скажешь. Хотел бы я
знать, есть ли на этой планете нормальный врач? В любом случае, нужно как
можно скорее... При чем тут ее имя?!
Она смотрела на меня. С наивным удивлением приподняла почти невидимые
брови, а потом недоуменно склонила голову набок. На щеку упала прядь
тонких волос цвета золотистой паутины под ярким солнцем.
Не знает языка, - вспомнил я из того разговора с комендантом. И оттуда же:
она здесь уже два года. За это время можно не научиться формулировать
философские мысли - но чтобы не понять элементарного вопроса "как тебя
зовут"?...
И как теперь объяснить ей, что я сломал ногу и нуждаюсь в срочной помощи?!
Женщина выпрямилась, плавным движением отвела волосы с лица. Переступила с
ноги на ногу, оправила на талии поношенное платье. Спокойно, с угасающим
интересом, сверху вниз посмотрела на меня и...
И я остро, болезненно понял: сейчас она попросту повернется и уйдет
отсюда. Навсегда.
Не своим голосом я заорал:
- Стой!!!
Слава богу, остановилась. Вздрогнула, содрогнулась, как от удара. Легкие
волосы описали в воздухе дугу, косящие глаза блеснули из-за округлого
плеча непобедимым ужасом. Она вскинула к лицу раскрытую ладонь жестом
беспомощной детской самозащиты.
Идиот, - мысленно застонал я, - что ж ты вопишь, как резаный, она ведь
убежит и оставит тебя тут подыхать. Было совершенно очевидно, что женщина
до сих пор здесь единственно из-за парализующего страха, пришпилившего ее
к месту.
Во всяком случае, мой первый вопрос ее не испугал.
- Как. Тебя. Зовут? - как можно четче и дружелюбнее повторил я.
Вроде бы ее лицо смягчилось. Опустилась напряженная рука, разгладилась
страдальческая складка между бровями. Немного успокоившись, женщина
смотрела на меня - и не понимала.
Ну что ж. Как это делалось в старых фильмах про межпланетный контакт.
Я ткнул себя пальцем в грудь и раздельно выговорил:
- Эл-берт.
И - чтобы уже совсем просто:
- Эл.

Она повела светлыми бровями и даже, кажется, улыбнулась... нет. Просто
полуоткрыла и слегка развела губы для чужого, непривычного звука. Между
ровными рядами мелких зубов мелькнул острый кончик языка, загнутый к
альвеолам:
- Эл-л-ль...
Голос ее вызывал в памяти тот музыкальный инструмент, где маленькие
молоточки бегают по тонким металлическим пластинам. Не помню, как
называется.
Я бодро кивнул, радуясь, что дело сдвинулось с мертвой точки. Снова указал
на себя, а затем направил палец ей в грудь:
- Я - Эл. А ты?
Черт! Опять замерла и напряглась, будто я собирался застрелить ее из
пальца. Но через секунду, слава богу, расслабилась, поняла, подняла руку,
коснувшись выпуклого камня у себя на груди, и сказала...
Если б я умел играть на том инструменте, с молоточками, я, может быть, и
повторил бы, - окажись эта штука здесь, среди серо-бурых шламмовых холмов.
А так...
Она назвалась еще раз. Теперь музыкальная фраза звучала чуть обиженно.
Словно это я, последний тормоз, ничего не могу понять. Нормально?
И я произнес, насильственно вычленяя приемлемое из звенящей капели высоких
звуков:
- Ле-ни... так? Лени.
Поджала пухлые губки, поморщилась, как от фальшивой ноты. Потом кивнула -
и улыбнулась. Чуть-чуть, одними кончиками губ. И тут же прикрыла улыбку
лодочкой ладони, как зажженую спичку на ветру.
Ну допустим. Познакомились. И что теперь?
- Лени, - заговорил я, перемешивая слова с жестами, - я ногу сломал. Нога.
Видишь? Она болит. Больно. Не могу идти. Мне врач нужен. Позови
кого-нибудь. Нога. Помощь. Я...
Я напряженно следил за выражением ее лица. И заметил, что проблески
осмысленности в ее глазах появляются только тогда, когда я называю
конкретное понятие или действие, не склоняя и не связывая слова. Любое
короткое предложение или словосочетание в косвенном падеже повергали Лени
в панику непонимания.
Молясь, чтоб мое наблюдение оказалось правильным, я построил фразу так:
- Нога. Помощь. Позвать. Человек.
Она посмотрела на меня в упор, сведя брови, шевельнула губами, - и
внезапно метнулась куда-то в сторону и вверх, я даже не смог уловить, куда
именно. Только взмах волос - золотистая паутина под ярким солнцем.
Идиот!!!
Сцепив зубы, я попробовал шевельнуться, - боль оказалась вдесятеро
ощутимее, чем в первый раз. Плевать! - если я действительно хочу
выбраться. Засунь свою бабью чувствительность подальше и ползи, ползи,
кретин!...
В том, что женщина - как ее там? - не вернется, я не сомневался ни секунды.
Через полчаса, взмокший, покрытый черной корой бывшей пыли, я упал лицом в
острое крошево выработанной породы. Я сумел проползти метров семь... или
даже восемь. Я смогу. Только чуть-чуть отдохну...
- Это он? - спросил откуда-то сверху мужской голос.
Я ответил: да, я. Уверен, что ответил. Милленц же потом утверждал, что я
был уже без сознания.

---

Там, где я очнулся, было чисто. Куда чище, чем в нашей с Торпом каптерке.
Намного чище, чем я вообще привык.
Так что мне довольно долго не приходило в голову, что я нахожусь в
каторжном бараке.
Человек, наблюдавший за моим приходом в себя, тоже выглядел вполне
пристойно. Из рукавов потрепанной, но выстиранной куртки выглядывали
узкие, интеллигентские руки с длинными суставчатыми пальцами. Вскинув
глаза, я обнаружил над воротом внушающее доверие пожилое лицо, увенчанное
голым коричневым черепом. Я даже подумал, что попал таки к врачу.
- Как вы себя чувствуете? - поинтересовался он.
Я пошевелил ногой, ответившей глухим терпимым нытьем, и пожал плечами.
- Нормально.
Чуть было не прибавил "док". А было бы забавно.
- Вы, наверное, господин новый инженер, - почти без вопроса продолжил
интеллигент. - Не удивляйтесь. О прибытии нового человека - из персонала,
я имею в виду, - немедленно становится известно абсолютно всем. В
общем-то, это единственные доступные нам новости.
Тут я должен был бы и сам догадаться - но не догадался. Без всякой задней
мысли ответил:
- Вы угадали. Элберт Вирри, - сел и протянул руку.
Рука зависла в воздухе. Дурацки пошевелив пальцами, я опустил ее.

Чувствуешь себя полным идиотом, какого черта?
Впрочем, интеллигент тоже порядком смутился.
- Видите ли, - забормотал он, - вообще-то моя фамилия Милленц, но меня уже
восемь с половиной лет никто так не называет. Мои... гм... коллеги...
зовут меня Музыкантом - приятно, хотя уже давно не соответствует истине.
Но вашим коллегам гораздо удобнее употреблять термин, если можно так
выразиться... "голомордый"...
Теперь-то до меня дошло. И теперь-то я разглядел и невымываемую черную
грязь в его морщинах и вокруг коротко стриженых ногтей, и малиновую сетку
воспаленных глаз.
Настаивать на рукопожатии я не стал. Но решил звать каторжника по имени -
почему бы не порадовать старика, все-таки он, похоже, спас меня.
Хотя и стариком он, если присмотреться, не был.
- А вы тут совсем неплохо устроились, Милленц, - озвучил я свое первое
впечатление. Хотя тут же, оглядевшись по сторонам из сидячего положения,
передумал. Пустая коробка с несколькими нарами в ряд. Барак как барак.
Только очень уж чистый. И от этого какой-то неправдоподобно-праздничный,
словно бальный зал, куда вот-вот внесут новогоднюю елку.
Каторжник улыбнулся. Зубы у него оставляли желать лучшего.
- Апартаменты Хгара - что вы хотите, господин инженер. Я живу тут уже
почти полгода. Никому еще не удавалось так долго с ним ладить. Но для меня
чистота - больше чем... Не думайте, что все бараки такие. За те годы, что
мне пришлось... но вам неинтересно, господин Вирри.
Снова этот Хгар! Я припомнил заросшее существо там, на руднике. Местный
авторитет не показался мне поборником чистоты.
Словно читая мои мысли, Милленц продолжил:
- Впрочем, Хгар тут, признаться, практически не при чем... Это все ее
заслуга. Лени.
Он произнес не "Лени". На мгновение напрягшись, так, что кадык выступил на
пергаментной шее, каторжник выдал горлом цепочку высоких звуков, похожих
на звучание музыкального инструмента с молоточками. Очень условно похожих,
конечно.
Надо сказать, до сих пор я совершенно не вспоминал о той женщине. Но тут у
меня мгновенно возникла масса вопросов относительно нее.
- Кстати, где она сейчас? Это ведь она привела вас ко мне? Вы хорошо ее
знаете? Кто она вообще такая? Откуда родом? Как...
Милленц часто захлопал выпуклыми веками без ресниц. Похоже, лавина моего
любопытства малость сбила его с толку.
- Лени... - наконец снова воспроизвел он музыкальную фразу. - Она... нечто
чудесное. Неземное, я бы сказал, - но так и есть на самом деле. Если бы я
когда-нибудь стал свободен... не бойтесь, господин инженер, это только
фантазии... Всю оставшуюся жизнь я бы употребил на то, чтобы найти ее
планету, ее народ. Это был бы переворот во всей вселенской музыке! Вы
слышали, как она поет?! Да хотя бы как разговаривает? - словно верхняя
октава ксилофона, только еще звонче, ярче, выразительнее! И это целая
раса! Люди, сама речь которых... и не только речь... Хгар - авантюрист,
пират, в музыке ничего не смыслящий, - но и он сумел оценить эту красоту,
эту гармонию...
Он говорил о ней еще долго. Рассказал, как она впервые появилась здесь два
года назад из капсулы с новой партией каторжников. Как разительно
изменилась после этого жизнь поселения. Луч света во тьме и так далее, -
выражался Милленц очень уж заковыристо и старомодно. К тому же, о чем бы
он не рассказывал, в конце концов все у него сводилось к музыке. Между
делом я понял, что сам он настоящим музыкантом никогда не был - так,
преподавателем, - но от разлуки с музыкой искренне страдал. Лени в
какой-то степени заменила ему ее. Милленц не жалел эпитетов для этой
женщины. У меня сложилось впечатление, что он мог бы продолжать свой
монолог часами напролет.
- Она тоже живет здесь? - нелепость моего вопроса была очевидна, но
Милленц уловил подтекст и явно смутился.
- Там, за ширмой, - он указал на поставленные ребром нары, - что-то вроде
их спальни, Хгара и Лени. По эту сторону обитаю на данный момент один я.
Сюда регулярно подселяют новичков, но долго они не держатся, я говорил.
Предпочитают спать на полу в грязных перенаселенных бараках по
соседству... - интеллигента передернуло. - Боюсь, в скором времени и меня
ждет та же участь. Лени... Хгар очень болезненно относится к любым ее...
контактам с кем-либо.
Поймав мой, подозреваю, откровенно насмешливый взгляд, он поспешил
пояснить:
- Видите ли, я... пытаюсь учить ее язык.
- И как, получается?
Милленц вздохнул.
- К сожалению, не хватает образования... и практических навыков. Я ведь не
филолог, а музыкант... бывший... а ее язык - все-таки язык, а не чистая
музыка. Но я не оставляю попыток. Времени у меня много... если, конечно,
Хгар не...

- Сплетничаешь обо мне, Музыкант?
Мой собеседник вздрогнул и будто вдвое уменьшился, съежился, сжался в
комок. Я обернулся.
Хозяин барака стоял в дверях, небрежно опершись на косяк. В косматой
бороде поблескивала ироническая ухмылка. Я вдруг удивился: как это ему
удалось сохранить такую шевелюру при здешней радиации? Важный, конечно,
вопрос, актуальнее и не придумаешь.
- Ты кто? - в упор спросил меня Хгар. И сам же себе ответил:
- А-а, помню. Напарник Торпа. Эд или как тебя там?
- Эл, - поправил я. И тут же прикусил язык: какой я ему, к черту, Эл, я
господин инженер, в крайнем случае господин Вирри! Но вслух ничего не
сказал - поздно. Конечно, надо будет поставить голомордого на место - но
сейчас момент упущен.
- Господин инженер заблудился и повредил ногу, - торопливо принялся
объяснять Милленц. - Мы нашли его, я и...
- Лени тобой занималась? - Хгар обернулся ко мне.
Если б еще знать, что он имеет в виду. Я не знал и только отметил, что
тонкостями произношения имени жены Хгар не увлекался.
- Да-да, - поспешно ответил Милленц.
- Значит, ходить ты уже можешь, - бородач смотрел только на меня. -
Вставай и пошли, я проведу. Заблудился, говоришь? И привалило же Торпу
счастье! - он хрипловато захохотал.
Нет, его определенно стоило поучить правилам общения с начальством! Но я
отдавал себе отчет, что действительно не найду обратной дороги без
посторонней помощи. Даже липовую карту и то потерял, пока был без
сознания. Так что пока я прикусил язык и тяжело поднялся с нар, с опаской
ступая на травмированную ногу.
Нога уже не болела.
Совсем.
Удивляясь возможностям своего организма, я направился вслед за Хгаром к
выходу из барака. Из дверного проема сделал прощальный жест Милленцу и
переступил порог. В глаза и ноздри тут же ринулась вездесущая - нет, в
бараке ее было куда меньше! - пыль. Я расчихался, выступили слезы, на
зубах уже мерзко скрипело...
А навстречу нам, плавно покачиваясь под тяжестью двух огромных сумок в
руках, шла Лени.
Поравнявшись с ней, Хгар даже не повернул головы, словно и не заметил
жену. А она...
Она смотрела на меня.

---

Старый Боб как-то странно на меня взглянул, когда я попросил у него второй
экземпляр карты рудников взамен утерянного. Но ничего не сказал и карту
предоставил. Все, что он при этом подумал, озвучил Торп, у которого я
вполне невинно поинтересовался, какие объекты на ней таки соответствуют
действительности.
- Ты... того, это самое... - глаза старшего инженера нехорошо сузились, -
брось выпендриваться, Эл. Тут свои правила, и тебе лучше их уяснить. У
каждого свое дело: голомордые вкалывают, я слежу за рудниками, ты
слушаешься меня. Понял?
А ведь сначала он показался мне нормальным мужиком.
Пришлось кивнуть.
- Слушаюсь, шеф. И какие будут указания?
Торп усмехнулся - со все еще враждебно прищуренными глазами. Похлопал меня
по плечу.
- Пока что никаких, можешь расслабиться. Только смотри, чтобы Хгар не
спасал больше твою молодую жизнь. Еще один такой случай, и каждый
голомордый будет показывать на тебя пальцем и хихикать. Не говори потом,
что я не предупреждал.
Я резонно возразил, что спас меня не Хгар, а его жена и Милленц. В ответ
Торп лишь поморщился и посоветовал не увлекаться панибратством с
голомордыми. Я хмыкнул достаточно громко и непочтительно. Напарник пожал
плечами, беззастенчиво наполнил техническим спиртом мою флягу и, сунув ее
в сапог, ушел "по делам". Меня они, видимо, не касались - и наплевать. Не
очень-то и хотелось.
Я сел было писать рапорт насчет несуществующих рудников под номерами
Первый-альфа и Первый-бета (карта прилагается), но, поразмыслив, порвал
его ко всем чертям. Мелкий донос, да и только. Такое собачье рвение никому
в Центре не понравится. Другое дело, если за месяц изучить ситуацию
досконально и по истечении испытательного срока предоставить наверх
основательный, всесторонний отчет. С отдельным параграфом по каждому
руднику. И по каждому сотруднику, если уж на то пошло.
Во всяком случае, расслабляться, как советовал Торп, я не собирался. Но в
конкретно взятую данную минуту делать мне было абсолютно нечего. Тесная
каптерка, неубранная после вчерашней пьянки и благоухающая сивухой,
селедкой и грязными носками, начинала действовать на нервы. Захотелось
выйти на воздух - при мысли о воздухе я сардонически ухмыльнулся, но таки
нацепил маску и направился на прогулку.

Конечно, было бы глупо шагать наобум Лазаря, рискуя снова сбиться с пути.
Но из этого не следует, что теперь я стал чинно наматывать круги вокруг
купола базы. Разумеется, направился я достаточно далеко, тщательно
фиксируя ориентиры. Участок не такой уж большой, рано или поздно я должен
был выйти к какому-нибудь руднику. Или к поселению каторжников. Может,
даже к тому самому, где...
Но, честное слово, мне и в голову не приходило разыскивать ее.
Просто так получилось.

---

Она подошла ко мне осторожно, ступая мелкими шажками и поглядывая
исподлобья светлыми косящими глазами.
Но подошла. Сама.
- Элль...
Я негромко рассмеялся - так забавно и необычно произносила она мое имя.
Прикусил язык - мой идиотский смех мог показаться ей и глупым, и
невежливым. Потом вспомнил, что на мне все равно надета маска.
Надо же - а она, Лени, все же узнала меня.
На ней было то же самое - наверное, единственное - шерстяное платье, то же
ожерелье на груди. Полиэтиленовый сверток в руках навел меня на вывод, что
она, как и в тот раз, собирается нести обед своему мужу-каторжнику.
Впрочем, кажется, она не торопилась.
Больше у бараков - тут их было десять-двенадцать - я никого не заметил.
Если бы заметил, это послужило бы красноречивым фактом для будущего
отчета, а так... все нормально. Каторжники, как водится, работают, а жена
одного из них осталась на хозяйстве. Логичнее и не придумаешь.
Куда уж логичнее.
Она стояла, чуть запрокинув голову. Абсолютная, без малейшего оттенка,
белизна кожи сбивала с толку. Такое белое лицо должно бы казаться
мертвенным - а ведь ничего подобного! Сияющая жизнь прямо-таки била в ней
через край - вопреки вездесущей серой взвеси радиоактивной пыли. Неужели
там, откуда эта женщина родом, люди совсем нечувствительны к радиации?
Скорее всего так и есть - и все же мне вдруг стала очень мешать моя
защитная маска.
- Элль, - повторила Лени. И защебетала, запела, зазвенела маленькими
молоточками ксилофона. Так он называется, тот инструмент, - когда Милленц
его упомянул, я сразу же вспомнил. Только что это мне дает?
Я беспомощно развел руками. А затем сорвал к чертям маску - толку с нее! -
и выразительной гримасой дал понять: не понимаю.
Лени насупилась. Странная - за два года могла бы привыкнуть, что никто
вокруг не знает ее языка. Милленц, правда, пытается учить... как мне
показалось, с весьма переменным успехом.
Дурак и эгоист. Лучше бы ее обучил как следует Всеобщему.
Внезапно она плавно нагнулась и положила на землю свой объемистый сверток.
Зачем? А-а, хочет освободить руки, - сообразил я. И снова частая звонкая
капель - на сей раз подкрепленная жестами. Лени спрашивала о чем-то,
указывая на мою ногу.
- Нога? - переспросил я.
В светлых глазах вспыхнули счастливые искорки. Лени энергично кивнула
несколько раз подряд, отчего легкие пряди волос упали ей на лоб и щеки.
- С ногой все нормально, - легковесно ответил я. Кстати, с чего это вдруг
я тогда решил, что сломал ее? Сломанная или даже вывихнутая так быстро не
зажила бы. Ты, брат, похоже, просто перетрусил - или?...
Сквозь нити солнечной паутины лукаво щурились слегка косящие глаза.
Помнится, Милленц называл ее и чаровницей, и колдуньей... что я принял за
интеллигентские комплименты. А Хгар...
"Лени тобой занималась? - Значит, ходить ты уже можешь".
- Так это ты... - медленно выговорил я. - Спасибо.
Поджатые губки и брови над переносицей. Не поняла. Она знает на Всеобщем
только названия конкретных предметов и действий, и то, наверное, лишь
наиболее часто употребляемые... Абстрактное "спасибо" к таковым не
относится - особенно в среде пожизненных каторжников.
Идея возникла спонтанно - шальная и довольно нелепая. Но почему бы и нет?
У меня достаточно свободного времени. И потом, эта женщина, не работающая
и не ограниченная в перемещениях, могла бы стать моим проводником по
участку, который должна хорошо знать. Не говоря уже о том, что она сама
будет одним из главных персонажей моего отчета. Жена каторжника, как вам
это понравится, Центр?
Вот только как ей объяснить?...
- Я, - ткнул себя в грудь. - Ты. Учить. Язык.
Черт, язык - это слишком абстрактно...
- Говорить. Ты - говорить как я. Я учить. Хочешь?
Углубилась - и тут же разгладилась складка на совершенно белом лбу.
Дрогнули и чуть-чуть приподнялись уголки губ. И перезвон музыкальных
молоточков чисто, точно - насколько это возможно для звонкого ксилофона по
отношению к тусклому человеческому голосу - воспроизвел:
- Хо-чешь, Элль!...

---

Наконец-то в моей жизни появился нормальный четкий распорядок. Отсутствие
оного уже начинало действовать на нервы. Так уж я устроен, не терплю,
когда между пальцев уходит время, которое должно до последней секунды
работать на будущее. Мое. Собственное.
Теперь я поднимался рано утром под мощные раскаты Торпова храпа.
Ежевечерние пьянки старший инженер как-то незаметно вынес за пределы нашей
каптерки - и я не протестовал. Чтобы нормально работать, вовсе не
обязательно быть своим в доску парнем и неизменным собутыльником.
Обойдутся. Студенческую флягу я подарил Торпу, и он, кажется, перестал
считать меня жлобом.
В общем, вставал я рано, как и любой деловой человек. Примерно на полчаса
раньше, чем поднимали каторжников. И появлялся в поселении как раз после
того, как надсмотрщики строили их и разводили по рудникам.
Лени ждала меня.
В барак она меня почему-то не пускала, хотя там заниматься было бы гораздо
удобнее: чистота, почти нет пыли в воздухе. Обосновывались неподалеку,
присев на брезент, кинутый на кучу шламма. Маску я сразу же снимал, -
попробуй в маске показать правильную артикуляцию, - а вскоре и вовсе
перестал брать с собой. К местному воздуху действительно привыкаешь, меня
не обманывали.
Училась она весьма своеобразно.
С одной стороны очень быстро: достаточно было один раз назвать слово и с
горем пополам объяснить, что оно означает, чтобы Лени с музыкальной
чистотой повторила его и намертво запомнила. Но дальше накопления
словарного запаса дело не шло. Связь слов в предложении оставалась для нее
чем-то совершенно непостижимым. Все эти склонения-спряжения сбивали Лени с
толку моментально и бесповоротно. Ей казалось, что изменение любого звука
в слове должно кардинально менять его смысл. Совсем другое сознание - что
я мог тут поделать?
Впрочем, мне вовсе не нужно было готовить из нее специалиста по Всеобщему.
Только обучить элементарно изъясняться, чтоб можно было поскорее начать
систематическую ревизию участка - с Лени в качестве проводника. Помня об
этой цели, я особый упор в наших занятиях делал на географических понятиях
и специальной горно-инженерной лексике. Задачка отнюдь не из легких, - так
мне казалось. Пока не попробовал ввести в курс обучения простейшую,
школьную терминологию по астрономии. Возникла еще одна идейка, и... Все
познается в сравнении, издевательски замечали древние.
Она не понимала. Звенящей капелью точно воспроизводила многосложные слова.
С короткими паузами в тех местах, где я сам запинался, - никогда особенно
не дружил с астрономией. Но смысла слов не улавливала. Как остервенело ни
чертил я в пыли убогие звездные карты. Как ни водил пальцем над головой,
тыкая в те места, где по ночам тускло просвечивали сквозь мутную атмосферу
пять-шесть самых ярких звезд. Если бы провести хоть одно занятие ночью...
но это было, конечно же, нереально. Пришлось плюнуть на всю затею - по
крайней мере, пока.
А идея - та самая, поданная Милленцем, - нравилась мне все больше и
больше. Чертовски здорово было бы когда-нибудь, лет эдак через десять,
разыскать ту планету, где разбойник Хгар отхватил себе такую вот жену.
Вот она склонила набок голову, вот вопросительно вскинула светлые, теплые,
чуть-чуть косящие глаза. Улыбнулась, мимолетно провела по мягким губам
острым язычком. Запрокинула белое-белое, но полное жизни лицо и
металлическими молоточками вызвенела чуждое, слишком твердое и пресное
новое слово. Смущенно повела почти невидимыми бровями: правильно?
Маленькой рукой отвела тонкую прядь цвета золотой паутины под солнцем,
упавшую в ложбинку белой округлой груди...
Я не разбираюсь в музыке. Я мало в чем разбираюсь, кроме своего
непосредственного дела. Но внутреннее чутье подсказывало, что человек,
первым открывший эту расу, - пожизненный каторжник Хгар, конечно, не в
счет, - тот человек выиграет очень многое. Может быть, даже не стоит
рисковать и ждать десять лет.
Такое открытие куда масштабнее рудных разработок в Леонидах. Как трамплин
для невиданного взлета и жизненного успеха.
Как собственность.

---

Подошло время обеда, и Лени, взяв из барака полиэтиленовый пакет с обедом,
отправилась на Второй-лямбда. Как всегда. И, как всегда, запретила мне
провожать ее.
Обычно я долго следил, как ее гибкая сияющая фигурка мелькает и в конце
концов скрывается среди грязно-бурых рытвин и холмов. Как-то очень
успокаивало глаза. Кстати, глаза после постоянного хождения без маски,
вопреки моим опасениям, не воспалились, как у голомордых. Даже наоборот -
исчезли красные прожилки бессонных университетских ночей над книгами. Я
подозревал, что и в этом заслуга Лени. Просто смотреть на нее - так
спокойно и мягко, словно на первую зелень или аквариум с рыбками. Ей даже
не нужно было "заниматься мной", как выразился бы Хгар. Или, может, она
"занималась"?...

Но в этот раз я почему-то очень быстро потерял ее из виду. Стало как-то
пусто и обидно, будто ребенку, которому в конце обеда не дали пирожное.
Посмеиваясь сквозь зубы над таким ощущением, я, тем не менее, никак не мог
заставить себя повернуться и уйти. Вместо этого подошел к двери ее барака
и дернул на себя.
Она была незаперта - разумеется, зачем? Войдя, я поспешил прикрыть ее за
собой, чтоб не напустить пыли в эту совершенную чистоту. Уборку Лени,
вероятно, делала ежедневно во второй половине дня. Непонятно только, когда
она успевала приготовить мужу обед? И из чего?
Я присел на ближайшие нары и глубоко, с удовольствием вдохнул полной
грудью. И внезапно понял, что я тут не один.
Впрочем, Милленц и не думал прятаться. Чинно сидел на своих нарах и даже
улыбался краешком рта, ожидая, когда я его замечу.
- Здравствуйте, господин инженер.
Черт, я чуть было не ответил на приветствие, чуть было не разулыбался, как
последний...
- Почему не на работе?! Я вас спрашиваю, Милленц!
Приподнятый уголок рта опустился, улыбка превратилася в скорбную гримасу.
- Вы хотели сказать "тебя" и "голомордый", господин инженер.
Еще и издевается! - собрался было возмутиться я, но возмущения не
получилось. Он ведь, если разобраться, прав: я не надсмотрщик, не
фельдфебель, и нечего пытаться строить из себя такового. Но и не обращать
внимания на подобное вопиющее нарушение дисциплины... Какой черт меня
дернул зайти в барак? Ну и идиотское же положение...
Сквозь стиснутые зубы я пробормотал:
- Я просто интересуюсь, как случилось, что вы оказались здесь, в то время,
как...
Милленц пригладил лысый коричневый лоб - жестом, каким поправляют длинные
волосы.
- Просто я не пошел сегодня на работу. Не захотел, господин инженер, и не
пошел. Конвойные не слишком тщательно нас пересчитывают, откровенно
говоря, я сильно сомневаюсь в их математических способностях... Мы,
голомордые, выходим на работу совершенно добровольно, ведь кормят нас,
если вы не знаете, только на рудниках. Но иногда... разумеется, далеко не
каждый день... мне легче остаться без пищи, нежели идти в эту какафонию, в
эту грязь... Не каждый день, нет.
Он, вероятно, ждал, чтобы я прослезился. Слава богу, логика у меня
работает нормально.
- Ну, голодным вы не остаетесь, Милленц. Лени ведь подкармливает вас,
правда?
Воспаленные глаза вскинулись с чуть ли не суеверным ужасом.
- Лени?!
Страх не помешал ему старательно воспроизвести ее имя.
- Что вы, господин инженер, ни в коем случае, - Милленц вздохнул. - Она
берет продукты со склада на заброшенном руднике и кормит исключетельно
своего мужа. Запасы на складе не вечны... и это, если хотите,
собственность Хгара. Человек должен уважать чужую собственность, это ведь,
в сущности, дает ему право называться человеком. Что очень важно, когда
других прав практически не осталось.
Я глядел на него во все глаза. Вот уж не ожидал услышать от каторжника
такое оригинальное развитие филисофии старшего инженера Торпа! Честное
слово, надо будет их познакомить. И послушать исторический диспут о
собственности как определяющем факторе...
- Лени...
- Что? - я недоуменно поднял голову. Милленц сглотнул, как всегда делал
при переходе с музыкальной фразы ее имени на нормальный Всеобщий язык.
Только как-то более напряженно и судорожно.
- Вы приходите к ней каждый день... то есть я думаю, что каждый. Обучаете
ее, говорите с ней... Вы хоть понимаете, что вы делаете?!
Его глуховатый интеллигентский голос вдруг скакнул до пронзительного
фальцета. Я уж точно ничего не понимал. Милленц перевел дыхание и
продолжал уже ровнее:
- Она... совершенно необыкновенное существо. Она способна привязаться к
человеку с такой бесхитростной и непобедимой силой, что... Вот Хгар. Вам,
наверное, трудно поверить, как, впрочем, и мне... но она очень любила его.
Я много думал... Я представляю себе это так: на ее планету прилетел
человек со звезд, храбрец, авантюрист... В общем, он был другой. Непохожий
на остальных, резко выделяющийся из толпы. И она пошла за ним в абсолютную
неизвестность, ведь ее народ, судя по всему, даже не знает космических
полетов. А потом... Ей, наверное, многого пришлось насмотреться, пока
этого бандита не поймали и не отправили сюда. И тем не менее она пошла за
ним даже на пожизненную каторгу. Она и сейчас любит его, но...
Я молчал. Почему он считает, что все это должно меня интересовать? Я
готовлю из Лени проводника - пока что по участку, а если получится, и
малость подальше, - но не более. Какого черта я вообще сижу здесь и слушаю
бредни отлынивающего от работы голомордого?!

Милленц осекся под моим взглядом. Но через пару секунд таки заговорил
снова:
- Она здесь одна. Одна женщина среди орды грубых, немытых... вы понимаете.
Но никто не смеет ее тронуть, потому что она - собственность Хгара. Кто-то
еще хочет чувствовать себя человеком, другие просто боятся... Он защищает
ее и имеет на это право. А вы? Вы сумеете ее защитить? Вы... станете
защищать ее?!
Ничего себе!
- Милленц, - мое терпение норовило вот-вот лопнуть, - перестаньте нести
ерунду. Почему это я должен от кого-то защищать Лени? Я всего лишь
занимаюсь с ней языком. Как, между прочим, и вы.
Он вздохнул.
- Я - такой же, как все. Обыкновенный голомордый...
Я встал. Пора кончать этот бессмысленный треп.
- Да, кстати, Милленц, - бросил я, остановившись у порога. Просто очень уж
не хотелось выходить наружу. - А вы почему здесь? За что вам дали
пожизненную каторгу?
Каторжник тоже поднялся на ноги. Снова нелепым движением пригладил, словно
прическу, коричневую лысину. Сглотнул, прокатив кадык по тощей шее.
- Я написал песню, - запинаясь, выговорил он. - У нас... там, где я жил...
сделовало быть осмотрительнее, прежде чем писать такие песни...
- В общем, за убеждения, - подытожил я. - Я так и думал. До свидания,
Милленц. И приходите завтра на рудник. Пообедать.

---

На груди у нее было ожерелье из полупрозрачных овальных камней, мерцавших
наподобие опалов. В какой-то момент я присмотрелся к нему поближе и
увидел, что это не совсем ожерелье. То есть, совсем не. Выпуклые камни
просто лежали на белой коже, не связанные между собой и никак не
закрепленные.
- Камни, - полюбопытствовал я. - Не падать. Держаться. Как?
Лени на секунду свела брови, а затем широко, счастливо улыбнулась, поняв
вопрос. Еще на мгновение мимолетно нахмурилась, думая над ответом.
- Жизн-нь, - наконец вызвенела она. - Я. Жить. Камни. Не падать, Элль...
Стало интересно. Материальная сила жизни, способная удерживать на теле...
все, что угодно? Меня бы не особенно удивило: жизнь в Лени действительно
казалась осязаемой, сверкала, била через край. Или же только эти "опалы"?
Может быть, они как-то связаны с ее организмом, являются его частью,
чем-то вроде индикаторов жизненной энергии?... Или я вообще не так понял,
- возможно, Лени имеет в виду что-то абстрактное, легенду или древний
обычай своего народа... а камни все-таки каким-то образом укреплены на
коже?...
Я протянул руку.
Выпуклая, как линза, поверхность была прохладна, однако теплее воздуха,
теплее любого предмета вокруг. Кончики пальцев меленько закололо, это
ощущение оказалось слишком приятным, чтоб вот так сразу убирать руку. А
затем я почувствовал и тепло, мягкое и спокойное. И лишь мгновением позже
заметил, что пальцы соскользнули с гладкого камня на кожу... что это уже
пальцы обеих рук... и что они медленно двигаются по ее груди в стороны и
вниз, сдвигая края шерстяного платья...
Я резко отдернул руки.
Во всяком случае, хотел отдернуть. Правда хотел.
Короткий музыкальный перезвон, и поверх легли маленькие ладони Лени, тоже
теплые, мягкие, упругие, живые. И она что-то говорила на своем языке,
быстро-быстро бегали молоточки, подбираясь к самой высокой октаве, и я,
конечно же, ничего не понимал, - кроме того, что она не хочет меня
отпускать...
Совсем некстати вынырнул в памяти Милленц, его длинное интеллигентское
лицо, его укоризненные глаза в красную сеточку. Должна была еще
вспомниться какая-то его конкретная фраза, - но не вспоминалась... и слава
богу.
- Элль, - ее высокие груди вздрагивали под моими ладонями, а ее губы
старательно, ученически воспроизводили чужие, трудные слова. - Я. Ты...
Она забыла глагол - а может, и не знала, с чего бы это вдруг я вздумал
учить ее такому... Может быть, кто-то другой - но не я. И подсказывать ей
я тоже не стал.
И все-таки, высвободив, опустил руки.
Пыльная пустота щекотнула кожу, и я сжал кулаки.
- Лени, - противный мне самому менторский голос. - Я. Ты. Учить.
Говорить. Вс„! - судорожная трусливая пауза. - Ты. Хгар...
Заткнитесь, черт бы вас побрал, Торп и Милленц! Мы с ней не проходили того
понятия, что вы, доморощенные философы, имеете в виду. Незачем ей знать
таких длинных и оскорбительных слов...
- ... Жена.

Она отступила на коротенький шаг назад.
- Хгар-р...
Даже это грубое имя она произнесла чисто и звонко, короткой раскатистой
музыкальной фразой. Несмотря на потухшее в один миг лицо, на умершую
улыбку. На две мерцающие, словно камни на ее груди, огромные капли в
уголках косящих глаз...
И почему-то меня остро, болезненно поразило, что она может плакать.
Капли все набухали, росли - вдвое, втрое, впятеро крупнее обычных женских
слез, - и внезапно прорвались, побежали на щеки тонкими переливающимися
ручейками...
Можно ли пройти мимо, когда посреди широкой улицы горько и беззвучно
рыдает покинутый, потерянный ребенок?!... Разумеется, можно: вокруг ведь
много других взрослых людей, а ты, как назло, торопишься, не станешь же ты
опаздывать на важную встречу лишь потому, что какой-то ребенок...
Но здесь я был один. И, как назло, никуда не спешил.
Только взять ее лицо в ладони. Только вытереть слезы - ничего больше! Но в
кармане нет белого батистового платка, а рукав защитного костюма подернут
серым слоем пыли...
Горько-соленый вкус. Как у слез любого ребенка... любой женщины...
Ее руки сомкнулись за моими плечами, она снова о чем-то звенела бессвязным
ксилофонным полушепотом, и не пускала, и целовала, и все еще всхлипывала.
И обволакивало плотное, осязаемое тепло, и покалывали мелкие иголочки от
овальных камней на трепещущей груди...
Жизнь. Если бы не эта непостижимая, материальная, сокрушительная сила ее
жизни, я бы, может быть... даже скорее всего...
"Она способна привязаться к человеку с такой бесхитростной и непобедимой
силой, что..."
Снова, к черту, Милленц! Но сегодня он пошел-таки на работу - во всяком
случае, там, в бараке, его точно не было.
Я проверял.

---

Испытательный срок близился к концу - а я не только не накатал отчета, но
и до сих пор не ориентировался в расположении рудников. Оставалось лишь
надеяться, что Торп не врал и этот самый срок - всего лишь психологическая
проверка на прочность. Что мне самому решать, улетать или оставаться. Что
тут страшная текучка кадров и потому берут на работу всех. Что... Черт,
как много, оказывается, можно придумать оправданий, когда...
Время. У нас с ней было слишком мало времени, чтобы размениваться на
глупости вроде обхода рудников. Я даже перестал заниматься с Лени
языком... кому она нужна, эта идиотская горно-инженерная терминология! Нам
вполне хватало слов... мы вообще могли бы без них обойтись.
Она встречала меня сбивчивой звонкой капелью, и светлым сиянием
распахнутых глаз, и теплым замком маленьких пальцев, сомкнувшихся на шее,
и солнечной паутиной волос, и щекотным покалыванием иголочек жизни на
груди...
И я подхватывал ее на руки - а она почти ничего не весила, как ребенок, -
при том, что ее нельзя было назвать худенькой и бестелесной. И, как
ребенок, она прижималась щекой к моей щеке, и я целовал ее мягкие губы.
Шел к бараку и целовал, целовал и нес ее...
Я привык считать себя опытным мужчиной, - только достаточно серьезным,
чтобы уделять слишком много внимания таким вещам. Но то, что происходило
теперь между нами, было далеко за границами моего опыта. Далеко за
пределами всего слышанного либо прочитанного, далеко за гранью
подростковых эротических фантазий и совсем недавних случайных снов...
Вечерами, будучи скептическим и рациональным, я твердил себе, что точно
так же она занимается любовью со своим Хгаром. И что именно так, наверное,
все это делают, - там, на ее родной планете. Которую таки не мешало бы
разыскать, и надо бы завтра уделить часик-другой астрономическим
терминам... Но она встречала меня, смотрела на меня, бежала ко мне... И
становилось ясно, что накануне я попросту строил из себя циничного идиота.
То, что я чувствую сейчас, то, что испытаю через несколько минут, -
уникально, ни с кем и никогда во Вселенной не случалось и не случится
ничего подобного...
Любить. Я все-таки научил ее этому слову, мелкому и расхожему, как медная
монета. И созданному для музыкального перезвона маленьких металлических
молоточков...
Лени. Я пытался хотя бы правильно выговорить ее имя.
Она смеялась. Улыбка пряталась за сеточкой золотой паутины под ярким
солнцем.
Элль!...
А потом внезапно оказывалось, что все кончилось. Что ей пора идти. Что я
не могу даже проводить ее - только смотреть, как сияющее пятнышко
мелькает, удаляясь, среди серых и бурых круч.

И день заканчивался.
До вечера оставалось еще много пустых, ненужных часов. Я понимал, что
должен бы употребить их на что-то полезное. Вникнуть, наконец, в дела,
обойти рудники - с кем угодно, да с тем же Торпом, он бы не отказался,
если хорошо попросить... И каждый день я давал себе слово, что завтра
поступлю именно так. Но сегодня... Каждое "сегодня" слишком несло на себе
ее отпечаток, и я не мог позволить другим, посторонним впечатлениям
смазать его, наслоившись сверху.
И бродил вокруг базы: праздный блаженный идиот с блуждающей улыбкой на
голом лице. К счастью, мои коллеги предпочитали пьянствовать под крышей.
Бедняги!
Единственная женщина на всей планете!...
Моя.

---

Старший инженер Торп праздновал свой день рождения.
Никогда б не подумал, что наша каптерка способна вместить столько народу.
Никогда б не подумал, что столько народу в принципе наберется у нас на
участке. Впрочем, Торп, кажется, созвал коллег чуть ли не со всей планеты.
Широкая душа! - а мне оставалось лишь смириться. Дни рождения, к счастью,
случаются достаточно редко.
Ни о каком столе, разумеется, не могло быть и речи. Даже наши с Торпом
койки пришлось поставить ребром и прислонить к стене, чтобы вся толпа
смогла разместиться на полу. Посреди каптерки Торп расстелил квадратный
кусок защитного полиэтилена. Импровизированную скатерть инженер щедро
уставил вскрытыми банками консервов и всевозможными емкостями с чем-то
горючим. По мере прихода гостей эта выставка все пополнялась и
пополнялась. Вечеринка обещала быть веселой.
Какие-то здоровые небритые парни, явно охранники с рудников, приволокли
Торпу самый настоящий тортик. Со свечками! Свечек было восемь, что навело
меня на закономерный вопрос, сколько же моему напарнику лет.
- Восемь, - серьезно подтвердил Торп.
Он был еще почти трезвый.
- Тост! - провозгласил из угла уже порядочно нализавшийся Старый Боб.
Приподняв на коленях свое грузное тело, он возвысился над толпой с
граненым стаканом в руке. - Сегодня наш Тор-рп, отличный парень и
настоящий др-руг, в кругу своих др-рузей, отличных пар-рней, празднует
свой... раз.. два...
- Восьмой! - вразнобой подсказали с разных сторон.
- Восьмой день р-рождения! Так пусть остальные два он отпр-разднует так же
весело и с такими же отличными пар-рнями! За тебя, Торп!
Каптерка взорвалась овациями, а затем на несколько секунд наступила
сосредоточенная тишина выпивки и закуски.
Я вспомнил: мне еще в универе рассказывали об этом местном обычае.
Человеку здесь столько лет, сколько он успел отслужить по контракту.
Выходит, я еще сущий младенец, - независимо от возраста. Может быть,
поэтому Торповы гости держались со мной так, словно меня вообще тут не
было. За весь вечер никто не обратился ко мне ни единым словом, даже
закуску не просили передать. На меня и не смотрели - если не считать пары
искоса брошенных взглядов, которые я случайно перехватил. Эти взгляды мне
совсем не понравились... да ну, что за идиотская мнительность! После двух
стаканов пристойного джина я совершенно уверился, что собутыльники ничего
против меня не имеют. Просто... просто по их понятиям я сопливый
несмышленыш. Если даже Торпу всего восемь!...
Я опасался, что вечеринка плавно перетечет во всеобщий ночлег вповалку на
полу нашей каптерки, и уже собирался мужественно перенести и это. Но
где-то после полуночи гости один за другим начали прощаться, выпивать на
посошок и растекаться по домам. Большинство держались на ногах на
удивление твердо. Я б так не сумел.
С сознанием полной беспомощности я взирал на разгром, оставшийся после
ухода последнего гостя. Ни моральных, ни физических сил на уборку не было.
Наверное, все-таки уже утром... Торп же и не думал задаваться подобными
вопросами. Тяжело поднявшись с корточек, он добрел до стены и резким
движением опрокинул на место свою кровать. Под одну из ножек попала чья-то
забытая фляга, однако именинника это не смутило. Подрубленной колодой Торп
повалился на шатающуюся койку. Но, как ни странно, не захрапел
моментально, а с интересом наблюдал за моими жалкими попытками освободить
место для кровати.
- Брось, Эл, - лениво посоветовал он. - Завтра повыгребаешь. Перекинь ее,
всего-то делов...
Я послушал доброго совета. Но проклятая койка не желала становиться ровно,
хотя под ножками - пришлось проверить все четыре! - ничего не застряло.
Тихонько матерясь себе под нос, я к тому же был вынужден выслушивать
бредни напарника, которого спьяну потянуло не в сон, а на лирику.

- Еще два годочка... Не страшно, восемь-то уже отгрохал... Интересно,
сколько там на счет накапало... надо бы подсчитать. В том году считал, но
курс... чтоб его... то вверх, то вниз. Говорят, плохая примета денежки
заранее считать... Ты в приметы веришь, Эл? Правильно, и я не верю. Почему
б не подсчитать, все-таки удолвет... удовлетворение...
- А что ты потом сделаешь с деньгами? - поинтересовался я, засовывая под
ножку кровати перегнутую пачку из-под сигарет.
Торп потянулся, пружины ответили натужным стоном.
- Ферму куплю, - с готовностью откликнулся он. - Подводную, на Океане.
Матери... Мамка у меня всю жизнь под водой... то туда наймется, то сюда...
все чтоб меня поднять... А теперь вот я ей - собст... собс-с-сную...
Койка встала более-менее ровно. Я клацнул выключателем и лег, сбросив куда
попало одежду. Утром все равно предстоит грандиозная уборка.
- Собс-ственную, - мечтательно и протяжно донеслось из темноты.
- Спи, - сдержанно предложил я.
- Ты не втыкаешь... - похоже, его было не так-то просто остановить. -
Собственность - это... Ты не обижайся, Эл, но я скажу... Ребятам очень не
нравится, что ты... спишь с женой Хгара.
Одна за другой прошли несколько минут гулкой тишины. Потом Торп
заворочался, скрипя пружинами, устроился поудобнее и все-таки захрапел,
раскатисто, мощно и с тонким присвистом.
А я все смотрел во тьму, совершенно трезвый, с нелепо полуоткрытым ртом.

---

На следующий день я не пошел к ней. И через день - не пошел.
Но откуда?! Каким образом могла просочиться информация, я ведь... А
впрочем, я не особенно соблюдал конспирацию. Почему-то априори решил, что
на этой планете никому нет ни до кого дела, а уж тем более до меня.
Идиот!!! Если тут никто не считает нужным работать, то что им остается -
кроме сплетен и слежки за новеньким?!
На третий день после Торпова дня рождения я натянул маску и отправился на
рудник. На Второй-лямбда - ближайший, даже судя по карте, и уж точно
реально существующий. К тому же я вроде бы помнил туда дорогу. Если уж за
мной шпионят, пусть видят, что я занимаюсь делом.
Двоих охранников, игравших в домино при входе на территорию, я сразу
узнал, несмотря на маски, - эти самые парни и принесли тогда торт. Я
приветственно поднял руку, поздоровался... никакой реакции.
Нормально?
Даже если они не идентифицировали меня как Эла Вирри, - не у всех же
такой острый глаз и такая хорошая память, - но даже если... Видно же: я не
голомордый, я из персонала, я их коллега!... И тут что-то кольнуло и
заставило прикусить губу.
Разумеется, они опознали меня.
"Ребятам не нравится"... "не обижайся, Эл"... "собственность"...
Какая, к чертям собачьим, собственность! Просто завидуют, гады. Что вполне
можно понять: десять лет без бабы - невеселенькая перспектива. Но ведь
никого же не заставляют! Сами завербовались, и бабки гребут
соответствующие. А о том, что женщина на этой планете равнозначна
неминуемому конфликту, я говорил Старому Бобу еще в день приезда. И я же
теперь виноват! - как вам это понравится?!
У каторжников начался обед. Грязно-серые фигуры повыползали наружу,
сгруппировались кучками, от каждой отделился один и прошествовал куда-то
вглубь рудника, - как я понял, за котлом похлебки. Можно подумать, что эти
голомордые постоянно лопают, - зло подумал я. И вдруг остановился.
Перегибаясь вбок под тяжестью огромного котла, навстречу мне шествовал
Милленц собственной персоной.
Слава богу, я в маске. Если еще ссутулиться, изменить походку... в общем,
он не должен бы меня узнать!...
А впрочем, что за паника? Разве я не был обязан подать Бобу рапорт насчет
халатности конвоиров Второго-лямбда, не пересчитывающих как следует
голомордых перед отправкой на рудник? Это мой непосредственный долг. Я на
испытательном сроке, мне здесь работать, в конце концов!
- Господин инженер!
Проклятый интеллигент поставил котел на землю и широко улыбнулся, сверкая
нездоровыми зубами. Черт!
- Удивительное везение, господин инженер. Я давно хочу переговорить с
вами. Вот только... - он беспомощно покосился воспаленными глазами на
котел. - Ну да ничего. Отнесу бригаде и сразу же вернусь к вам. Подождите
две минуты, господин Вирри, прошу вас!
Подхватив свою ношу, - серое варево опасно подплеснуло к самому краю, -
немолодой каторжник на удивление резво заспешил к угрюмым толпам. Ну и что
теперь? Торчать тут, как последний идиот, в ожидании рандеву с голомордым?
Лично у меня не было никакого желания с ним беседовать. Даже если он не
догадывается, кто положил конец его голодному безделью в пустом бараке...

И с какой целью.
Хотя, наверное, догадывается. И о том, и о другом.
Я направился дальше своей дорогой. Медленно. Пусть никому не придет в
голову, что я спасаюсь бегством. Я инженер. На мне маска. Я не якшаюсь ни
с голомордыми, ни с их женами. Я пришел, чтобы осмотреть...
- Боже мой, а я уже боялся, что вы ушли. Спасибо, господин инженер!
Задыхающийся Милленц вырос передо мной, как фонарный столб перед пьяным
водителем. Как он, черт возьми, успел? Как это я настолько стормозил?!
- Не волнуйтесь, господин инженер, я буду по возможности краток, - от его
интеллигентского стиля меня прям-таки передернуло. - Речь, как вы уже,
наверное, поняли, пойдет о...
Дернулся и завибрировал кадык на неземной музыкальной фразе.
- ... Лени.
- Короче, - бросил я, не разжимая губ под маской.
Милленц засуетился.
- Да-да, конечно, я понимаю, вам неловко в обществе... гм...
голомордого... Через несколько дней заканчивается ваш испытательный срок,
ведь правда, господин инженер?
Его анонсированная краткость вконец вывела меня из себя.
- При чем здесь?!...
Я двинулся было вперед, но он стоял передо мной нерушимо и фанатично,
словно на колее поезда с атомным оружием.
- Вы можете вызвать катер и улететь отсюда.
Что?!!...
- Вы можете забрать ее с собой...
- Вы в своем уме, Милленц?!
Какой, к чертям, "Милленц", какое "вы"! Ты в своем уме, голомордый?!!!
Я все-таки резким движением обогнул его и зашагал уже не туда, куда
собирался, - просто куда глаза глядят, все убыстряя и убыстряя темп, едва
не срываясь на бег. Как меня угораздило вообще связаться с этим психом?
Он не отставал, мелкой трусцой семеня рядом, и торопливо бормотал в такт
шажков:
- Я прошу вас, улетайте, увезите ее, господин инженер... я прошу... я
очень прошу... Вас не было всего три дня, а она... Она уже не может без
вас!... И... вы же сами все понимаете... С вами здесь она тоже не может...
Перед глазами возникла стена колючей проволоки, а несколькими метрами
левее любители тортиков продолжали лупить по доске фишками домино,
поднимая столбики пыли.
Со всех ног я бросился к выходу.
Охранники подняли головы. Удивление на их физиономиях запросто читалось
сквозь маски. Я молнией прошмыгнул мимо, оставив по ту сторону ограды
голомордого интеллигента с его бессвязными мольбами, переходящими в
громкий надрывный кашель.

---

Шламмовая насыпь показалась мне достаточно высокой. Конечно, с вышки меня
можно было разглядеть - но какого черта, спрашивается, следить с вышки за
инженером?!
Я откинулся на спину и попытался глубоко вздохнуть - не самая лучшая идея,
от пыли моментально запершило в горле, несмотря на маску. Но этот Милленц
порядочно потрепал мои нервы! Надо потребовать, чтобы его перевели на
другой участок. Довольно странное требование со стороны инженера, - а что
прикажете делать? Мне здесь работать, в конце концов!...
- Надо же - Эл! - внезапно послышалось над ухом, и я чуть было не взвился
пружиной. - Что, поработать захотелось?
Я поднял голову подчеркнуто медленно, лихорадочно обдумывая, как бы
осадить наглеца. Если сейчас позволить так называемым коллегам сесть на
голову, последствия придется пожинать все десять лет. Пусть кого-то не
устраивает моя личная жизнь, это не...
Хгар.
Широко расставив ноги и ухмыляясь в нечесаную бороду, он возвышался надо
мной тяжелой квадратной громадиной. Захотелось встать - помнится, мы с ним
были примерно одного роста. Но каторжник покровительственно махнул
волосатой ручищей и непринужденно опустился на шламм рядом со мной.
Мое красноречие, наконец, обрело реальную форму:
- Моя фамилия Вирри. Я инженер.
Хгар заржал так, словно в жизни не слышал ничего смешнее.
- Да знаю, знаю, - выдавил он сквозь раскаты хохота. - Разумеется,
господин инженер! Только не будь таким занудой, господин... Бирри. Не
бойся! Торп ведь без всяких штучек - а ребята его уважают, потому как
нормальный мужик. И ты освоишься.
Интонации у него были прямо-таки отцовские. Взрослый мужчина, закаленный в
боях и победах, поучает несмышленого юнца. Снисходительно делится опытом,
взывает к авторитетам и не забывает подбодрить. Нормально?

Я попробовал возмутиться - но все возмущение, похоже, без остатка
досталось Милленцу. Вместо этого уголки моего рта начали идиотски
подергиваться. Я не сразу понял, в чем дело: но через мгновение, осознав
комизм ситуации, тоже гоготал во всю глотку, - пожалуй, погромче Хгара.
Если б он только знал! Если б знал!...
Потом я вдруг подумал, что не хотел бы оказаться вот так бок о бок с
Хгаром - который бы знал. Смех натужно заерзал и застрял в горле.
- Я видел, ты базарил с Музыкантом, - небрежно бросил Хгар.
Он уже не смеялся. Ни одной смешинки не зацепилось в косматой бороде.
Зловеще блестели на темном лице глаза в красную сеточку. Лени могла бы им
"заняться", - машинально отметил я.
Лени. А вдруг?...
Знает?!!...
- Вы, смотрю, подружились, - вел он дальше как ни в чем не бывало. - Он
музыкант, ты инженер... Умным людям есть о чем поболтать, правда?
- Не болтаю с голомордыми, - огрызнулся я.
И тут же прикусил язык. Если он действительно знает и ведет сейчас
непонятную игру, - надо быть поосторожнее. Постараться не выводить его из
себя. До поста пару десятков метров, в случае чего помощь может запоздать.
Да и сомнительно, чтобы те ребята по первому зову поспешили спасать
меня... от справедливой мести мужа, оскорбленного в священном чувстве
собственности.
От каторжника.
Какого черта он спокойно гуляет по эту сторону колючей проволоки?!
Хгар не обиделся на мои слова - во всяком случае, на вид. Беспечно хлопнул
меня по плечу грязной лопастью ладони.
- Будь проще, Эл, и к тебе потянутся люди! - возгласил он. - Кстати,
Музыкант говорил тебе, за что его посадили?
Я кивнул с неразборчивым мычанием. Хгар изумился:
- Что, неужели говорил?
Нет, похоже, все-таки не знает. Иначе не стал бы так долго муссировать
отвлеченную тему.
И все равно - надо потихоньку отступать. И отметить для отчета, что
некоторые каторжники свободно передвигаются по территории. Кстати, можно
бы доложить и Старому Бобу, насчет Милленца он ведь принял меры...
- Он, наверное, наплел тебе про запрещенную песенку, - продолжал Хгар. -
Он всем так говорит, и многие ведутся, не ты один, - он выдержал недлинную
паузу. - А на самом деле наш Музыкант в один прекрасный день застукал свою
половинку с кем-то в постели. Нанесение тяжких увечий, повлекших за собой
смерть... то бишь две смерти.
В бороде сверкнула легкая, мечтательная усмешка.
- Интересно, чем он их... нанес эти тяжкие увечья...
Я молчал и почему-то никак не мог заставить себя двинуться с места.
Знает.
- Ладно, Эл, мне пора, - совсем другим тоном, по-деловому бросил
каторжник, вспрыгнув на ноги. - Я сказал ребятам на посту, что только жену
немного провожу и к окончанию обеда вернусь, а сам заболтался тут с тобой.
И кто мне поверит? - ты ведь у нас не болтаешь с голомордыми...
Я тоже встал, и тут...
Земля содрогнулась. Шламмовая насыпь, на которой мы только что сидели,
поползла, обрушиваясь ступеньками, и засыпала нас почти по колено. Со
стороны рудника донесся нарастающий гул и грохот, и только потом - дикий
пронзительный крик людей.
Воспаленные глаза Хгара расширились.
- Обвалился, - прошептал он одними губами в глубине бороды.

---

Мне больше не к кому было прийти.
Некому рассказать.
Не перед кем заплакать.
В ее косящих глазах было изумление, и вспышка счастья, и внезапное
осознание катастрофы, о которой она еще не слышала. Заострившееся лицо,
тени под скулами и беспорядочные пряди цвета золотистой паутины в серых
сумерках. И неуместный, а потому не заданный вопрос: "Почему ты не
приходил?!"...
Потом я спрятал лицо на ее груди. Мелко покалывали иголочки от овальных
опалов.
Была громадная продавленная яма, словно след колоссальной ноги на
подсохшей корочкой глине. Были звериные вопли из-под обломков и струйки
шламма, медленно стекающие в щели и полости. Была чья-то рука с
багрово-черными ногтями - из-под монолитной бетонной плиты. Был
истерический хохот тех, кто по воле случая оказался в тот момент на
поверхности...
Я мог бы сделать так, чтобы этого не было, Лени! Я должен был... это моя
работа... мое конкретное задание, да, Старый Боб ведь говорил тогда, в
первый день... А я - даже не попытался. Я махнул рукой и принял навязанные
мне правила игры. Никто ничего не делает, никто ни за что не отвечает...

Потому что мы имеем дело не с людьми.
Лени, они смеялись, те парни у входа! Какой аврал, какие спасательные
работы, ну, задавило пару сотен голомордых... Ты знаешь, надсмотрщиков на
руднике, оказывается, тоже назначают из числа каторжников... знаешь?... а
я не знал. А потом кто-то вспомнил... И спросили у меня, но когда я
уходил, он был в каптерке, он спал еще, Лени!...
И мы искали, мы три часа искали его! Потому что он свой, он хороший
парень, старший инженер Торп... А тела голомордых сбрасывали в одну кучу:
и мертвых, и почти мертвых... Да, Лени, и я тоже. Он был моим напарником,
я во что бы то ни стало должен был поскорее его найти...
Через три часа. И не я... Меня даже не позвали опознать - его многие знали
в лицо, у него день рождения был три дня назад, все они пили за... Восемь
лет. Оказалось, ему было двадцать семь... всего на четыре года меня
старше... А я думал - минимум лет на пятнадцать...
Через восемь лет, Лени, я тоже стану таким, как он... как он был. Я тоже
буду каждый вечер выпивать литр технического спирта. Я тоже буду смеяться
над новичками, которые хотят закрыть аварийные рудники. Может быть, меня
будут называть хорошим парнем. Может, мне удастся не попасть под истлевшие
перекрытия как раз в тот момент, когда... И самое главное: я сумею убедить
себя, что человека делает человеком не что-нибудь, а собственность! -
иначе попробуй жить здесь и чувствовать себя таковым...
Да, Лени, когда мы уходили, под завалами еще... да, крики... но уже совсем
тихо. А что я мог поделать - один?! Я могу только...
Мой испытательный срок заканчивается... уже через три дня. Они пришлют
запрос, и я могу - да, могу! - ответить, что отказываюсь здесь работать.
Катер одноместный, но... я уже думал об этом... в самый первый день. Как
только увидел тебя.
- Я. Ты. Катер. Лететь. Космос. Далеко. Навсегда. Я. Ты. Любить. Лени...
Она поняла. Мне казалось, она поняла все, что я говорил ей, до единого
слова.
Я поднял голову с ее груди - и влился в необозримые светлые глаза, полные
слез и счастья, слегка косящие в разные стороны...

---

Комендант вызвал меня к себе.
Комендант, а не Старый Боб. Вызвал сухо, официально, коротким приказом по
внутренней связи. Я медленно поднялся с кровати и все понял в тот момент,
когда ноги коснулись заплеванного пола.
Вчера здесь поминали Торпа. Буйная вечеринка, почти ничем не отличавшаяся
от той, именинной. Тосты за хорошего парня и множество консервных банок и
емкостей из-под спиртного, которые я не нашел в себе мужества убрать с
вечера. А теперь в этом уже нет никакого смысла.
"Господин инженер, на Втором-лямбда перекрытия никуда к чертям... Я бы
хотел, чтобы не позже, чем завтра..."
"Старый Боб всегда так шутит над новичками".
Коменданту придется как-то оправдываться перед вышестоящим начальством за
катастрофу на руднике. Придется назвать виновного - и этого виновного он
уже нашел. Вернее, подсуетился заранее, точно зная, что авария рано или
поздно произойдет. Конечно, нельзя было предвидеть, что дело кончится
настоящей человеческой жертвой, но...
Так или иначе, во всем виноват новый инженер. Проявивший преступную
халатность, проигнорировавший порученное ему задание. Виноват некий Элберт
Вирри, и он готов понести соответствующее наказание.
Я оделся, прополоскал рот, пригладил волосы перед осколком зеркала для
бритья и вышел в коридор. Да, господин комендант, я готов. Я ко всему
готов...
... - Разрешите?
- Заходи, Эл.
Он сидел в том же кресле и точь-в-точь в той же позе, что и в день моего
прилета. Словно я, только что прибыв и получив инструкции, вернулся в
комендантский кабинет за каким-то вопросом. А весь этот сумбурный месяц
испытательного срока мне попросту почудился, пока хлопала дверь.
- Завтра заканчивается твой срок, если я не ошибаюсь?
Да нет, похоже, не почудился...
- Да, господин комендант.
Он поморщился и заерзал в кресле. Тоже как тогда.
- Я сейчас занимаюсь делами Торпа, - негромко заговорил он после паузы. -
Надо снять деньги с его личного счета и отправить родственникам. У него
осталась мать, но вчера сообщили, что она переехала... ну да ладно,
разыщем, это не проблема.
- Распорядитесь купить ей подводную ферму на планете Океан, - неожиданно
для себя самого предложил я. - Торп... можно сказать, что такова была его
последняя воля.
Старый Боб не удивился. Кивнул и сделал отметку в блокноте.

- Торп был отличным профессионалом, Эл. Хоть и прилетел сюда зеленым
мальчишкой, без всякого образования. А теперь вот мы остались без старшего
инженера...
Почувствуй полноту своей вины, приятель. Из-за тебя погиб не просто
хороший парень, а еще и отличный профессионал.
- Сегодня с утра я перебирал кандидатуры ребят с нашего участка. Полная
труба, Эл. Нет, конечно, если разобраться, можно было бы... но все-таки.
Я удивился. Что за фокусы: обсуждать кадровую политику с без пяти минут
арестантом?
- Так вот, когда они выйдут на связь насчет тебя... завтра, да?... Я
попробую их уломать, чтобы тебя не мурыжили еще год, а сразу дали
нормальную ставку. У меня не хватает людей, черт возьми! - они наверху
должны бы понимать. Где это видано - чтобы старший инженер зарабатывал
вдесятеро меньше простого, я тебя спрашиваю?!
Я не подпрыгнул до потолка, не грохнулся в обморок и даже не расплылся в
счастливой улыбке. Просто стоял и спокойно смотрел на него, будто не ждал
ничего другого, кроме подобного предложения.
- А ты ведь толковый парнишка, Эл. Сразу включился в процесс... Этих
конвоиров давно пора было прижучить, чтобы как следует голомордых считали.
И Второй-лямбда ты хотел закрыть, Торп, земля ему пухом, рассказывал...
Что ж, спасибо, дружище Торп! И нахохотались же все тогда, наверное, над
твоим рассказом...
Надо было как-то отреагировать. Сморозить какую-нибудь несусветную
глупость, приличествующую случаю.
- Я постараюсь оправдать ваше доверие, господин комен... то есть Боб.

---

Если бы только отсидеться в каптерке, пока не придет запрос. Потом, когда
решение бесповоротно окажется позади, будет, наверное, легче.
Пыль, мерзко скрипящая на зубах, - а ведь за последние недели я почти
перестал было замечать ее. И опустошенный пейзаж унылой фантазии
художника-ипохондрика. И почти непроницаемое давящее небо, и повышенная
тяжесть, с каждым шагом накапливающаяся в ногах...
Надо идти.
Накидка из золотой паутины под солнцем - на моем плече. Запрокинутый
тонкий профиль и плавная линия шеи. И тихая-тихая музыка в такт моему
рассказу о цветах и звездах, о космическом корабле и далекой, голубой с
зеленым, планете, о морском побережье и осеннем лесе, о мороженом и
карусели, о церковных витражах и белых платьях с длинной фатой... "Еще!
Говорить, Элль..."
Она должна понять. Черт возьми, да мало ли что я мог наобещать ей - тогда,
в состоянии страшного стресса?! Разве ж можно было принимать все это
всерьез?
Неистребимая пыль, где-то внутри выпадающая в гадкий осадок.
"Говорить, Элль..."
Какого черта?!!
Я ведь не бросаю ее. И я успею рассказать ей еще тысячу сказок о том мире,
куда она рано или поздно попадет. Вместе со мной. Но не нищим парнем с
инженерным образованием и массой невостребованных гениальных идей, - а
миллионером, владельцем сети рудников на Леонидах, ведущим разработки по
уникальной системе. Собственной.
Десять лет - звучит жутковато, я понимаю. Но, если Старый Боб выбьет для
меня зарплату старшего инженера уже сейчас, я могу уволиться через год. Не
слишком честно - но вы уж извините. Деньги, конечно, не бог весть какие -
однако сойдет за минимальный начальный капитал. А мой проект стоит лишь
запустить, и уже через несколько месяцев прибыли начнут исчисляться
порядками...
Кстати, за год можно по-настоящему разобраться, насколько мы с Лени
подходим друг другу. Было бы неразумно брать на себя ответственность за
женщину, с которой знаком меньше месяца. Ведь, не будем себя обманывать,
речь идет не просто о женитьбе, а именно о полной ответственности, как за
малого ребенка...
"Она одна пропадет, вы сами поймете, когда поближе с ней познакомитесь..."
- сказал месяц назад комендант. И был прав, черт побери!
"Она уже не может без вас!..."
А это чьи слова, назойливые, как зубная боль? А-а... ну да, конечно.
Голомордый Милленц-Музыкант за полчаса до смерти. Я, правда, не видел его
тела, но не сомневался, что он погиб. Нелепый интеллигент, сующий нос в
чужие дела, - такие всегда погибают, как только представится случай. И
теперь никогда не узнать, загремел ли он на каторгу за двойное убийство из
ревности или все-таки за убеждения...
Выживают такие, как Хгар.
"И с вами здесь она тоже не может..."
Это еще почему? Неужели я не сумею нейтрализовать какого-то голомордого,
пусть покойный Торп и считал его за человека? И вообще, пора кончать с его
абсурдным авторитетом, завязанным на королевской - для этих мест! -
собственности.

Она уже не принадлежит тебе, Хгар.
И с сегодняшнего дня я, страший инженер Вирри, лично прослежу, чтобы ты
жил в обычном бараке, вкалывал вместе со всеми на руднике, не гулял в
рабочее время и кормился из общего котла. И это никому не покажется
несправедливым: ты ведь не сумел отстоять свою хваленую...
Пыль на зубах. Пакостная пыль...
А если у Боба не выйдет договориться с Центром, и первый год я, как
положено, буду работать за гроши? А потом какой-нибудь завистник накатает
рапорт о том, что некий Элберт Вирри, вопреки всем правилам, живет тут с
женщиной?!...
"И с вами здесь она тоже не..."
Я сам не могу быть с ней - здесь. Законы того места, где ты работаешь,
надо уважать: и официальные, и неписанные. Мне уже чуть ли не объявили
бойкот - а что будет дальше? Это в среде голомордых владелец единственной
женщины становится общепризнанным авторитетом. У людей все по-другому.
Но улетать, увозить ее, как умолял полоумный Милленц... Ставить
бесповоротный крест на шансе, на карьере, на собственности!... Нет,
нормальный человек подобные варианты даже не обсуждает.
"Говорить, Элль..."
Кто заставлял ее слушать, что я там говорю?!!
Я мог бы запереться в каптерке и выйти только тогда, когда меня вызовут на
связь. Мог бы! И кто посмеет утверждать, что я был бы неправ, если бы
сделал именно так?!
Но я иду к ней. Я скажу ей - сейчас, когда еще не поздно все изменить. Я
дам ей возможность посмотреть на меня неземными светлыми глазищами,
косящими в разные стороны. Разрешу обнять и прижать к груди, где мелко
покалывают продолговатые камни жизни. И, может быть...
Даже больше: я спрошу ее, что же мне делать.
Она должна понять. Должна подсказать именно то, единственное, что я давно
знаю и сам...
Пыль. Серая завеса перед слезящимися глазами.
- Элль?!!!...

---

Она смотрела на меня.
Светлая сияющая фигурка на фоне черной полуоткрытой двери барака. Только
что собиравшаяся войти туда, застигнутая, полуобернувшаяся. Несколько
золотых прядей-паутинок еще хранили в воздухе движение полета.
В следущее мгновение она бросилась ко мне.
И защебетала, запела ксилофонными молоточками, быстро-быстро, сбивчиво,
взволнованно. Я невольно поморщился. Неужели так трудно запомнить, что со
мной имеет смысл говорить только на нормальном языке? Я никогда не делал
ни одной попытки разобраться в ее музыкальном щебете, я не покойный
Милленц, в конце концов!
- Замолчи! - довольно резко одернул я ее. Впрочем, глагол в повелительном
наклонении все равно был для нее пустым звуком. - Надо поговорить. Я. Ты.
Говорить. Важно.
Куда там! Она продолжала чирикать с удвоенной скоростью, она схватила меня
за руку и пыталась потянуть куда-то за собой. Нежные пальчики впивались в
кожу, как железные клещи.
- Лени! Ты будешь меня слушать или нет?! Я. Ты. Не... - поднятое ее босыми
ногами облако пыли достигло моего лица и нырнуло в носоглотку. Все тело
сотряс приступ надсадного кашля.
Полуослепший от слез и окончательно выведенный из себя, я крепко обхватил
тонкое запястье и поволок ее за собой, не оборачиваясь и не интересуясь,
успевает ли она переставлять ноги. Зайдем в барак, где хотя бы можно
дышать, я сообщу ей обо всем, выслушаю ее, - если изволит высказаться на
Всеобщем, - и уйду. Сеанс связи уже совсем скоро.
Черт возьми, да неужели я был готов приговорить себя к целой жизни такого
вот запредельного музыкального визга?! Высота этих звуков давно перевалила
за самую верхнюю земную октаву.
Я втащил ее в барак и захлопнул дверь. И глубоко вдохнул, с наслаждением
очищая горло.
Полумрак здесь был еще гуще, чем снаружи. Я перевел дыхание, вытер слезы,
сморгнул несколько раз.
И только тут увидел его.
Бородатая фигура тяжело поднялась со скрипнувших нар. Блеснули в полумраке
воспаленные глаза и неожиданно белые, здоровые зубы.
- Ну наконец-то, Эл. Опаздываешь.
Запястье Лени в моей руке стало холодным и мелко-мелко задрожало. Она
сделала короткий шаг вперед и робко звякнула одним-единственным
молоточком.
Хгар ответил нечленораздельным ревом, в котором непостижимым образом тоже
угадывалась ксилофонная мелодия.

... И я не успел - ни вмешаться, ни понять, ни предотвратить.
Я ничего не успел.
Только смотрел на хаотичные картинки сумасшедшего калейдоскопа.
Вот Хгар нагнулся и выпрямился, вот его рука оказалась продолженной чем-то
массивным и длинным. Вот метнулась вперед Лени, подняв над головой
скрещенные руки, отчаянно всхлипнул пронзительный ксилофон. Оружие Хгара
взлетело вверх, темная косая полоса перечеркнула его лицо, на котором уже
не было белого пятна жуткой ухмылки, одни сосредоточенные глаза. И треск.
Сухой натужный треск, с каким ломается толстая тяжелая доска, с огромной
силой натолкнувшись на преграду...
Лени упала вперед, ему на руки. И Хгар опустил ее на пол аккуратно и
бережно.
Собственность...
Что-то маленькое и круглое, подпрыгивая, подкатилось к моим ногам.
- Иди, - по-прежнему насмешливо, но каким-то сорванным голосом выговорил
Хгар. - И не говори, что я был неправ.
Я наклонился и поднял то, что лежало у ног. Гладкое, овальное и выпуклое,
как линза. Обыкновенный камень. Может быть, опал.
Я сунул его в карман и взглянул на часы.
До сеанса оставалось один час двадцать четыре минуты.
2001.
Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
НЕПОБЕДИМАЯ АРМИЯ
Главнокомандующий отдал приказ, и армия двинулась на город. Многотысячные
когорты солдат, закованных в тускло сверкающую броню - каждый отряд
казался стоглавым квадратным существом со множеством коленчатых щупалец
вместо рук и ног. По краям пехоты медленно, в тысячную долю своей мощи,
продвигались мотоциклетные части. Полированный металл стирал грань между
машиной и всадником, в хищных остроконечных шлемах не было ничего
человеческого. Жутким глазом сверкала пуленепробиваемая фара над хитиновой
чешуей переднего крыла мотоцикла. Неторопливо и неотвратимо ползла вперед
тяжелая боевая техника. Машины казались огромными членистоногими,
собранными из колоссальных подвижных сегментов, гигантские панцири
ритмично покачивались, надвигаясь один на другой, клешнями раскрывались
смертоносные орудия. Моторы работали почти бесшумно, только глухо лязгал
металл - в зловещем ритме, словно метроном, отсчитывающий часы смерти.
Воплощенный апокалиптический кошмар - вот что являла собой эта армия, и
вот почему она была непобедима.
Непобедимая армия вошла в город.

---

Родителей дома не было - словно это не их родная дочь возвращалась сегодня
из колледжа на каникулы. Сара долго искала в кармане среди всякой всячины
ключ, потом так же цолго втискивала в цверной проем нетяжелую, но очень
объемистую сумку, набитую демисезонными тряпками. Уже успело наступить
лето, на улице было адски жарко, в подъезде - почему-то холодно, а здесь,
в квартире снова жарко и к тому же нестерпимо душно.
Даже не заходя в свою комнату, Сара прямо из прихожей устремилась в душ.
На ходу она включила в коридоре радио, но тут же, вернувшись на два шага,
выключила его. Там опять твердили о жутких опустошениях, производимых этой
всем навязшей в зубах Непобедимой армией.
Из теплого крана вытекла тонкая издевательская струйка воды, плавно
перешедшая в отдельные капли. Конечно, отцу и в голову не пришло починить
водопровод к ее приезду, а теперь придется ждать вечера, когда он придет с
работы. Да еще может задержаться - он там делает что-то стратегически
важное на своем заводе.
Сара обиделась на весь окружающий мир, вошла в свою комнату и рухнула на
кровать, заставив взвизгнуть пружины. Пятно на потолке все так же
напоминало женщину, расчесывающую волосы - это вызвало у Сары
ностальгические воспоминания детства и мысль о том, что в приезде домой
все-таки что-то есть. Она немного покачалась на пружинной кровати,
закрепляя это ощущение. Как-никак, впереди два месяца абсолютной свободы!
За стенкой что-то упало со звонким грохотом - так и есть, ее младший брат
Майк дома, в соседней комнате - просто не счел нужным выйти поздороваться
с ней. Как будто каждый день домой возвращается по сестре.

Духота начинала действовать на нервы. Сара встала, подошла к окну и широко
распахнула створки. Широкая улица перед домом была запружена чем-то
железным, лязгающим и почему-то насекомообразным. Похоже, это и была
Непобедимая армия. Сара захлопнула окно, оставив открытой только форточку.
Вот и попробуй теперь пойти погулять, как она планировала, во второй
половине дня.
Она повалялась еще с полчаса, потом пошла на кухню, поджарила яичницу и
сделала попытку вызвать Майка из комнаты. Он крикнул "Сейчас!", но не
пришел. Лениво разделывая яичницу ножом и вилкой, Сара покосилась на окно.
За это время армия заметно продвинулась вперед, но конца-краю ей все равно
не было видно. Интересно, кто придумал их солдатам такие доспехи, в
которых они похожи на скорпионов?
Сара пила апельсиновый напиток, когда из комнаты раздался телефонный
звонок. Она с размаху поставила стакан на стол, расплескав при этом чуть
ли не половину, и, потеряв домашние тапки, босиком бросилась туда.

---

Медленно, неотвратимо ползла по улицам города Непобедимая армия. Солнце
мертвенно поблескивало на коленчатых панцирях, со зловещим лязгом отбивали
шаг нечеловеческие солдаты. Предчувствием неминуемой смерти
сконцентрировалась в воздухе непереносимая духота. Еще можно было
предотвратить катастрофу, сдавшись на милость победителя. Но город не
сделал этого, упустив последний момент - и Главнокомандующий не собирался
прощать городу такую рассеянность.
Он приказал открыть огонь.

---

- Да, мама... Конечно, приехала - а как бы я с тобой разговаривала?.. Вы
что, не могли меня встретить?.. Ничего подобного, я ясно говорила, что
сегодня... Майк? Да, дома... Кран не работает, я даже душ не могу принять
с дороги... Ничего я не злюсь, просто...
Со стороны улицы раздался странный приглушенный грохот, и в тот же момент
с потолка в углу комнаты посыпалась штукатурка. Сара бросила беглый взгляд
в окно. Армия уже не двигалась и казалась крапчатой от множества
ощетинившихся автоматных и орудийных дул. Создавалось такое впечатление,
что они все были направлены на их дом. Вот только, пожалуй, не на их этаж,
а чуть выше - на восьмой-девятый. И все же, опасаясь, как бы шальная пуля
не влетела ненароком в окно, Сара, не отнимая от уха трубки, сползла со
стула и устроилась с телефоном под подоконником.
- Да-да, я слушаю... Нет, не голодная... А когда отец придет?.. Мам, ну я
же только что сказала: кран не работает, я с дороги... Что?.. У меня эта
армия уже в печенках сидит, я даже радио слушать перестала...
Какой-то снаряд все-таки попал в окно, дождем посыпались осколки стекла.
Но говорить об этом маме, пожалуй, не стоило -она всегда была склонна
драматизировать такие вещи.
- Нет, ничего не упало. Это, наверное, помехи на линии... Ты когда
вернешься?.. В честь моего приезда могла бы и отпроситься пораньше... Что
буду делать? Телевизор посмотрю, ну, не знаю... Нет, гулять не пойду,
погода плохая... А мне не нравится, жарко очень... Не буду я его звать, он
даже поздороваться со мной не вышел... Что?.. Оценки? Вот уж не думала,
что ты вспомнишь о такой мелочи... Ничего я не издеваюсь, две тройки, а
так четыре-пять... А ты бы сама попробовала выучить баллистическую
физику...
Сверху что-то пронизывающе засвистело на неимоверно высокой ноте, Сара
пригнулась, прикрыв голову свободной левой рукой, и даже зажмурилась.
Когда свист утих и она открыла глаза, над головой сверкало яркое
безоблачное небо. Стены комнаты возвышались не больше, чем на метр, двух
верхних этажей как не бывало. Вот это оружие - секретное, наверное, во
всяком случае, по баллистике они такого не проходили. - Опять помехи...
Ладно, счастливо, мам... Приезжай скорее, хорошо?.. Я тебя тоже люблю. До
свидания.
Сара повесила трубку и выпрямилась. Было тихо, она встала и облокотилась
на то, что раньше было подоконником. Уже не стреляли, зато армия пришла в
движение. Медленно разворачивалась; военная техника, солдаты
перестраивались, меняясь местами. Это было бы интересно, если бы Сара хоть
что-нибудь в этом понимала.
- Ну и как вам это нравится? До чего же я был прав, когда писал в
объявлении: "выше седьмого этажа не предлагать"!
Оживленно жестикулируя, сосед слева перегнулся через стенку.
- С приездом, - спохватившись, сказал он Саре.
- Вы единственный, кто меня поздравил, - отозвалась Сара с томным вздохом.
Она время от времени кокетничала с этим соседом, хотя ему уже стукнуло
пятьдесят, он бел разведен, имел троих детей и двух любовниц.

- Наблюдаете за армией? - спросил он. Сара пожала плечами. Пусть будет так.
- Я тоже, - он обернулся было к окну, но сообразил, что осмотр из любой
другой точки комнаты ничуть не хуже. - Что за вооружение, что за
обмундирование! Эти солдаты одним своим видом должны внушать трепетный
ужас. Однако организационная сторона у них поставлена хуже. Вы обратили
внимание - с левого фланга пехота практически не защищена техникой. И
сейчас - какие-то хаотичные перемещения, прямо-таки полное отсутствие
какой-либо системы. Вы согласны со мной, мисс Сара? - он вкрадчиво понизил
голос. - Вы одна?
- Да, - сказала она, и тут же спохватилась, вспомнив о брате.
- Майк, ты живой?
За стенкой послышалось шевеление, что-то с грохотом упало, и вскоре над
ней показалась его лохматая голова. Майк, подошел к бывшему дверному
проему, пересек условную прихожую и возник на пороге комнаты сестры -
словно еще существовали стены и двери.
- Мне это все не нравится, - заявил он, не поздоровавшись ни с ней, ни с
соседом. - По-моему, надо было поехать в эвакуацию, когда нам предлагали.
Для двенадцати лет он был очень развитым мальчиком.
- Пораженец несчастный, - хмыкнула Сара.
- Они демонтировали мой аккумулятор солнечной энергии, - сказал Майк,
кивнув на остатки своей комнаты. - И вообще - по радио передавали, что
Непобедимая армия уничтожает каждый третий город на своем пути полностью.
- Вот уж чего не слушаю, так это радио, - отозвалась Сара.- Аккумулятор!
Вы бы лучше с отцом душ починили...
Сосед слева отошел в глубину комнаты - конечно, кому интересны глупые
детские разговоры? Сара досадливо свела брови... но нет, он просто
доставал из ящика стола тяжелый полевой бинокль. Сейчас Майк начнет его
клянчить... что за наказание - иметь младшего брата!
- А вы как думаете: чем это кончится? - спросила она, когда сосед подошел
блике.
- Потрясающе! - он не отнимал глаз от бинокля и не слышал |ее вопроса. -
Обратите внимание вон на тех автоматчиков. Эти закрученные хвосты...
замечательно! Вот только каково их предназначение? Чрезвычайно интересно!
Возьмите бинокль, мисс Сара, взгляните... Черт, что это? Куда они уходят?
Майк уже, перегнувшись через стену, выхватил бинокль из его рук и
напряженно выискивал в уходящей махине Непобедимой армии загадочных
хвостатых автоматчиков. Сара вздохнула, а затем искоса послала соседу
томный, таинственно-кокетливый взгляд. И сосед ответил ей двусмысленной
вкрадчивой улыбкой.

---

Непобедимая армия покидала город. В строго определенном порядке
перестраивались войска, меняясь позициями. Этот процесс в четкой,
слаженной системе занимал не больше нескольких десятков секунд, в течение
которых солдаты и машины показывали свои непробиваемые бронированные спины
побежденному городу.
Эти несколько десятков секунд Главнокомандующий обдумывал, отдать ли
напоследок приказ уничтожить его.
1997.
Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
"КАРФАГЕН"
- Карфаген должен быть разрушен!
Белые пенные буруны выходили из-под винта и, подпрыгивая, маленькими
фонтанчиками, сбегали на гладкую, словно стеклянную поверхность
темно-зеленой пологой волны. Эмми чуть наклонилась вперед, крепко, до
белых косточек вцепившись в перекладину кормы. Пенный след уходил в
невообразимую даль, и над ним неподвижно висела в воздухе одинокая чайка.
Торжественно произнеся слова римского оратора, Жанно возложил смуглую
мускулистую ногу в подвернутой до колена штанине на изгиб яркого
спасательного круга с белой надписью "Карфаген". Он бросил школу три года
назад и не помнил этой цитаты по-латыни. Эмми обернулась, ветер отогнул
белые кружева ее высокого капора, залепив пол-лица, и она отпустила борт,
чтобы отвести их худенькими пальцами. Со слабой улыбкой она приняла шутку:
- Что ты, не надо!
Жанно описал взглядом широкую дугу от правого до левого борта корабля.

- "Карфаген" ведь не очень большой, - поделился он своими наблюдениями. -
Я слышал, после "Титаника" кораблей-гигантов больше не строят. Как будто
судну надо обязательно быть огромным, чтобы затонуть.
- Жан!
Прозрачные серые глаза Эмми широо раскрылись. А уголки тонких губ
задрожали. Жанно прикусил язык. Ну вот, снова он ее испугал и обидел. Она
стояла у кормы, такая тоненькая и белая на тяжелом зелено-синем фоне,
ниспадающее кружевное платье маскировало ее нескладную, слишком высокую
подростковую фигурку, и Жанно опять ощутил себя малорослым, неловким,
оборванным, безбилетным, совершенно чужим на все-таки очень большом
парадном корабле под названием "Карфаген".
Сейчас палуба почему-то была пустынна. То ли дело утром, когда "Карфаген"
отчаливал, и Жанно вместе со всеми махал удаляющейся разноцветной толпе на
берегу, в которой в любой момент мог появиться его отец со старшими
братьями и, чего доброго, парой жандармов - как это было в прошлый раз,
когда он устроился юнгой на торговую шхуну и был перехвачен в первом же
порту. Но отец опоздал, и свободный пятнадцатилетний Жанно отправился в
Америку на поиски счастья, затерявшись среди девяти сотен пассажиров
"Карфагена", одержимых в своем большинстве той же идеей. Даже Эмми. Эмми,
которая, к его глубокому изумлению, путешествовала третьим классом и была
дочерью школьного учителя, радикальных убеждений которого не разделяла эта
насквозь прогнившая Европа. Эмми, четырнадцатилетняя девчонка, близкая и
понятная, как его родные сестры, и в один момент превращавшаяся в
неприступную леди, изысканно-утонченную принцессу - эти внезапные и
непостижимые метаморфозы совершенно сбивали с толку.
Жанно был смуглый, крепкий и мускулистый, хотя по-юношески тонкокостный и
не очень высокий - не меньше получаса он прикидывал, не окажется ли Эмми в
своем капоре выше него. Но их знакомство, задуманное сначало как месть
двадцатилетней, высоченной и глупой, как пробка, дочери сельского
священника, вдруг обернулось такой веселой и неожиданной дружбой, что
подобные мелочи враз утратили всякое значение. Подумать только -
каких-нибудь несколько часов назад.
Плоский камушек, выуженный Жанно из кармана, несколько раз подпрыгнул на
волне и исчез в пенных разводах. Но на Эмми это не произвело впечатления,
искусство Жанно оценил только замурзанный шестилетний карапуз, который
восхищенно выдохнул:
- Ух-ты! - и солидно добавил после паузы, постучав по спасательному кругу:
- А когда будем тонуть, я за это ка-ак уцеплюсь!
- Дурак, - спокойно сказал ему Жанно. Обиженный ребенок засеменил дальше
по палубе, а Эмми так и не подняла головы. Громко захохотала чайка, и
Жанно, вспомнив свое недолгое, но славное морское прошлое, принялся
перечислять приметы, связанные с повадками этой птицы и исключительно
важные для моряка.
Минут десять Эмми слушала его молча, потом вдруг вскинула голову и заявила
безаппеляционно:
- Все это совершенно ненаучно.
В ее глазах еще прыгали пенные бурунчики, и она снова была прежней,
жизнерадостной и понятной. Короткая перепалка кончилась полным поражением
Жанно, не посмевшего поднять голос на неоспоримый авторитет Эмминого отца,
и вскоре они опять со смехом бегали по палубе. В прятках Жанно взял реванш
- правда, только до тех пор, пока Эмми не сняла свой капор. После этого
она спряталась настолько основательно, что он разыскивал ее чуть ли не
час, заглянув и в машинное отделение, и на верхнюю палубу первого класса.
Тут он вроде бы увидел ее - Эмми величаво удалялась под руку с каким-то
джентльменом во фраке - и, подбежав, дотронулся до ее плеча. Она
обернулась - конечно же, это была совсем другая женщина. Щеки Жанно
окрасились темно-кирпичным цветом, он забормотал бессвязные извинения.
Незнакомка чуть заметно улыбнулась и тонкой холодной рукой взлохматила его
волосы.
- Какой дерзкий мальчик, - обронила она, глядя на своего спутника. Голос у
нее был низкий и почти не окрашенный эмоциями.
- Да, и обратите внимание на шлюпки, - тот, казалось, вообще не заметил
Жанно, - в случае аварии судна система блоков...
Они прошли дальше, а Жанно спустился вниз. Эмми действительно нигде не
было, наверное, ей надоело его ждать, и она пошла к своим. Уже сгущались
сумерки, становилось прохладно и сыро, на нижней палубе "Карфагена"
остались только те пассажиры, которые должны были сойти в Португалии и
потому не имели закрепленных мест внутри. В их толпу и удалось затесаться
при посадке Жанно, хотя теперь он с удивлением заметил, что их не так уж
много. Что ж, тем легче будет потеряться среди большинства, уплывающего в
Америку. Неподалеку от Жанно расположилась на ужин цыганская семья, один
из цыганчат показал ему язык - это был тот самый обиженный им карапуз.
Жанно вздохнул, тоже развязал котомку, достал ломоть хлеба и кусок
домашнего сыра. Над палубой с хохотом носились чайки, одна из них совсем
обнаглела и норовила вырвать хлеб из рук. Чайки останутся здесь, в Старом
Свете, и цыгане останутся. А "Карфаген" вместе с Жанно и Эмми завтра уйдет
в Америку.

---

Жанно проснулся. Скорее от нервного возбуждения, чем от холода - уж он-то
привык спать и на чердаке, и в сыром стогу сена, и в лесу под открытым
небом. Палуба "Карфагена" слегка подрагивала, бриз обдавал лицо не только
влажной прохладой, но и сложным, пьянящим, необъяснимым запахом, с черного
неба смотрели огромные звезды. А у борта, чуть наклонившись вперед тонкой
белой фигуркой, стояла Эмми. Жанно удивился и слегка приподнялся на локте.
Некоторое время с чуть замедленной после сна реакцией он соображал,
насколько ей должно быть холодно в ее батистовом платье, почему она не
спит и куда смотрит отец, и только потом собрался, наконец, ее окликнуть.
- Становится довольно свежо, - произнесла она.
Жанно осекся. Это была не Эмми, а та аристократическая дама, которую он
видел днем на палубе первого класса. Она чуть повернулась - тонкий профиль
обозначился на черном поблескивающем фоне слившихся неба и моря - высокая,
надменная, совсем непохожая на Эмми. Пепельные в звездном свете волосы
спадали на лицо массой вьющихся прядей. Разве ж у Эмми такие волосы?
Из темноты послышался мужской голос - Жанно не мог со своего места
разглядеть мужчину, но отметил, что это не ее вчерашний спутник.
- Вы правы, Леони. Я был бы не против как можно скорее вернуться в каюту.
К тому же, эта нижняя палуба, этот запах...
- Не чувствую никакого запаха, - эмоций в ее голосе по-прежнему не было,
только их неуловимые тени, сейчас - тень королевского холода. - К тому же,
это вы боитесь подслушивания. Я - нет. Люди везде одинаковы.
Она помолчала, наклонившись ниже над бортом - Жанно уже не видел ее
профиля, только массу волос - потом выпрямилась и продолжила:
- Вы не прислушивались, о чем разговаривают между собой пассажиры? Иногда
забавно послушать. О шлюпках, плотах, спасательных жилетах. После
"Титаника" все просто бредят кораблекрушением. Такое чувство, что все они
- от первого класса до этой палубы - поднялись на борт "Карфагена" только
для того, чтобы испытать это.
- Кораблекрушение - это совсем другое, - произнес мужчина, и женщина,
уловив мечтательные нотки в его голосе, рассмеялась беззвучной тенью смеха.
- Как, и вы тоже? Конечно же, романтика, острые ощущения. Вы - один из
немногих спасшихся. Все - одни из немногих. А "Карфаген" должен быть
разрушен.
- Леони, нас могут услышать.
Она устало махнула рукой.
- Это просто латинская цитата. И вообще, мне кажется, нам больше не о чем
говорить. Если, конечно, вы уже успокоились.
В голосе мужчины отчетливо прозвучало раздражение.
- Я совершенно спокоен.

---

Слабый бриз чуть охлаждал воздух, создавая иллюзию утренней свежести, но
небо уже сейчас было почти белое, знойное, перекаленное. В порту сновали
взад-вперед матросы, обнаженные по пояс, загорелые, пыльные. Винты
"Карфагена" в последний раз взвыли, взбивая грязно-белые буруны, и
огромный корабль замолчал. Пришвартовавшись к берегу. Трап еще не
спустили, но пестрая толпа с нижней палубы уже сгрудилась у левого борта.
Жанно зевнул и потянулся, сцепив руки замком на спине. Он только что
проснулся и, присев на канатную бухту, лениво разглядывал португальский
берег, корабли в пропыленном порту, узкие улочки вдали и разношерстное
столпотворение пассажиров, готовящихся покинуть палубу "Карфагена". Ночной
разговор казался каким-то далеким, не стоящим внимания, наполовину
придуманным. Про себя Жанно решил все-таки пересказать его отцу Эмми, но
семья учителя, вероятно, еще спала. А воздух с каждой минутой становился
все более жарким, над палубой он уже начал колебаться, искажая силуэты
предметов, до некоторых металлических частей уже нельзя было дотронуться.
Наконец подали трап, и, растолкав остальных пассажиров, двое цыганчат
первыми спрыгнули на берег. Жанно машинально проследил за ними взглядом -
и тут увидел полицию.
Четверо полицейских стояли чуть в стороне от трапа, пропуская толпу, они
явно собирались подняться на борт. Жанно напрягся, привстал, снова сел,
потом поднялся и неосознанно шагнул вперед, смешиваясь с толпой. Нет, для
отца это было бы слишком - все-таки заграница. Но, так или иначе, эти
полицейские могли проверить билеты у всех на борту, может быть им как раз
и поручили определить, нет ли на "Карфагене" зайцев. Спрятаться где-нибудь
на корабле? Жанно взглянул назад, потом на полицейских, потом снова на
пространство горячей палубы. Если сейчас пересечь его, отделившись от
общей массы, они непременно заметят. И будут искать уже конкретно его.
Сырая рубашка облепила спину, Жанно машинально расстегнул ворот, стараясь
сохранять спокойствие, но на самом деле уже безнадежно поддавшись панике.

Толпа увлекала его все ближе к трапу, перед глазами мелькали цыганские
платки и потные затылки, а полицейские внизу о чем-то переговаривались -
черт его знает, а вдруг это действительно отец...
- Жан!
Он вздрогнул и улыбнулся. Легкая, белая, Эмми уже пробежалась по палубе
и, вытянув вперед руки, коснулась по инерции его плеч. Ее большущие глаза
смеялись, превратившись в щелочки, и вся она была веселая, свежая,
утренняя.
- Ты хочешь сойти, да? Я с тобой! Папа сказал, мы стоим здесь два часа. Я
никогда не была в Португалии!
Она взяла его за руку обеими прохладными ручками, затянутыми в кружевные
митенки. Жанно покосился на полицейских и вдруг весело, лукаво усмехнулся.
Через пять минут они уже спускались по трапу, и Эмми аристократически
оперлась на руку матроса, двумя пальчиками другой руки придерживая подол
платья. Полицейские посторонились, уступая ей дорогу, а потом ступили на
трап, едва разминувшись с Жанно, спрыгнувшим на пыльную эстакаду.
Жанно не смог удержаться - он обернулся и показал им язык.

---

- За авиацией будущее, - сказал мужчина. - Через пару лет я смогу пересечь
океан вчетверо быстрее, чем ваш "Карфаген".
- А мой отец не верит в авиацию, - ответила Эмми. - Он говорит, что
приложение человеческого разума должно быть целесообразным. Зачем
противодействовать силам природы, если можно использовать их в своих
интересах.
Она отпила большой глоток хереса, и ее распахнутые глаза еще сильнее
заблестели в полумраке. Она повернула голову - без капора, с распущенными
волосами - и ее белый профиль обозначился на фоне темного, смуглого,
морщинистого лица авиатора.
Они сидели втроем в маленькой полуподвальной таверне, здесь было
прохладно и сыро, воздух чуть-чуть отдавал запахом погреба и грибов. Когда
они только спустились сюда, это было настоящим наслаждением - после
совершенно немыслимой изматывающей жары, после этого садистски-вездесущего
солнца, проникающего в любую тень. Но теперь ощущение зноя забылось, Жанно
чувствовал, как по его спине, облепленной потной рубашкой, то и дело
пробегает дрожь. На стене, прямо над головой авиатора, висела связка
морщинистых стручков красного перца, и Жанно машинально пересчитывал их
справа налево и наоборот. А что делать - участвовать в умном разговоре у
него не получалось, он уже и стараться перестал.
Чуть склонив голову набок, Эмми внимательно слушала своего собеседника,
увлеченно раскрывающего перед ней преимущества и горизонты авиации. Его
звали Кристобаль, он был высокий, худой и немыслимо старый - никак не
меньше сорока. Они познакомились час назад на знойной набережной, когда
Эмми, обмахиваясь капором, громко заявила, что хочет пить. Жанно,
прищурившись, посмотрел в сторону "Карфагена" - интересно, там ли еще
полиция? - как вдруг неизвестно откуда возник этот Кристобаль и спросил,
не с того ли они судна и как оно называется. Название ему почему-то очень
понравилось, он несколько раз повторил с гортанным акцентом: "Карфаген"...
А потом он пригласил их в таверну и угостил хересом, который Жанно,
отчаянно рисуясь, выпил одним глотком. Теперь голова слегка кружилась,
руки плохо слушались и, что самое обидное, серьезно клонило в сон. Хотя
пьян Жанно не был, нет, то ли дело дома, когда он на свадьбе опрокинул
подряд две кружки самогона - а дочка священника даже не обернулась.
Эмми тоже не оборачивалась.
- Который час? - спросила она не у Жанно, а у Кристобаля. Тот привстал -
узкий, угловатый - и прищурил совершенно черные, словно и без зрачков,
глаза.
- Половина, - начал он, вглядываясь в огромные часы с маятником на
противоположной стене, - черт возьми!
Жанно обернулся и, всмотревшись в полумрак, тоже разглядел неподвижность
большого маятника.
А летчик Кристобаль уже вынул из кармана брегет на цепочке, бросил на
стол горсть монет, подал Эмми капор и, взяв ее за руку, крикнул от дверей:
- Быстрее, парень! Через две минуты ваш "Карфаген"...
...- Папа!!! - отчаянно крикнула Эмми, и ее тонкий маленький голос
потерялся в знойном воздухе. На щеку Жанно сползла со лба крупная капля
пота, он слизнул ее, теплую и горько-соленую. А темно-синяя полоса между
причалом и бортом неумолимо увеличивалась, и вот это уже не назвать
полосой - просто часть океана, бескрайнего океана, в который уходил
огромный белый "Карфаген".
Эмми громко всхлипнула, завязки капора выскользнули из ее руки, и,
подхваченный неощутимым бризом, маленький кружевной кораблик тоже поплыл
по ярко-синей воде.

---

- Мы обязательно что-нибудь придумаем, - сказал Кристобаль.
Жанно его ненавидел. За то. Что это на его плече плакала в порту
несчастная, беззащитная Эмми. За то, что это из-за него Америка снова
оказалась страшно далеко, за громадным и непобедимым океаном. За то, что,
когда они возвращались из порта, он опять завел слишком умный разговор,
пересыпанный научными и техническими терминами. А еще за то, что сейчас
приходилось пить его чай, закусывая его же коржиками, и смотреть на
звездное небо сквозь затянутое москитной сеткой окно его дома. Сам Жанно в
жизни бы сюда не пришел, он-то мог бы переночевать и под открытым небом,
но Эмми...
Эмми очень устала, ее глаза то и дело непроизвольно закрывались - и все
равно в них светилось тихое восхищение. Она уже успокоилась, она
действительно верила, что этот худой коричневый старик что-нибудь
подумает. Склонив голову на спинку низкого дивана, она произнесла наивно и
полусонно:
- Вот если бы мы полетели в Америку на вашем самолете... мы обогнали бы
"Карфаген", правда? Они бы так удивились...
- Я не могу пока пойти на такой риск, - совершенно серьезно ответил ей
Кристобаль. - Но, может быть, мы догоним "Карфаген" в пути. Ложитесь спать.
Эмми счастливо, безмятежно улыбнулась, и Жанно даже привстал, все внутри
него перевернулось диким гневом на такую беззастенчивую, неслыханную ложь.
Темное лицо Кристобаля было бесстрастно, он попросту успокоил перед сном
расстроенного ребенка - но ведь это же Эмми, с ней так нельзя! Жанно
прожигал его насквозь ненавидящими глазами, но все приходившие в голову
слова были слишком простыми, глупыми, слабыми. Жанно отверг их одно за
другим, как отверг и безумное желание запустить в голову авиатора тяжелой
оплетенной прутьями бутылью. А хуже всего - Жанно понимал, что вся его
злость растет из полной неспособности самому придумать что-нибудь похожее
на выход из этого нелепого и безнадежного положения.
Последний раз сверкнув гневным взглядом, он поднялся из-за стола.
Кристобаль тоже встал и учтиво подал руку засыпающей Эмми. Через несколько
минут, пошуршав за плетеной ширмой своими юбками, Эмми мгновенно и
доверчиво заснула на узкой кушетке под раскрытым окном, в струе
прохладного ночного воздуха, пахнущего морем.
На полу у стены был постелен матрас, накрытый толстым косматым одеялом.
Жанно покосился на дверь, за которой скрылся Кристобаль, потом нагнулся,
свернул одеяло валиком и сел, опираясь на импровизированную спинку. Спать
он не собирался ни секунды.
...Он даже не ощутил толчка в плечо - только пристальный взгляд. Жанно
резко сел и с досадой протер глаза. Между мигающими ресницами сумрак
оформился в лицо Кристобаля, серое и тревожное в предрассветной мгле.
- Вставай, парень, - тихо сказал авиатор. - Я всю ночь пытался поймать
его... думал, не могу настроиться на нужную волну... А сейчас перехватил
сообщение из порта. Уже семь часов "Карфаген" не выходит на связь.

---

Над горизонтом висели тяжелые слои серых дождевых облаков, оттягивая
наступление рассвета. Воздух был густой и влажный, море лежало ровным
пространством мутно-стального цвета. Вдали свинцовым силуэтом
вырисовывался какой-то корабль, не имевший ничего общего с "Карфагеном".
Жанно обернулся - Кристобаль подходил стремительно и бесшумно, даже в
абсолютной тишине спящего предутреннего порта.
- Ничего хорошего, - отрывисто сказал он. - Когда "Карфаген" замолчал, они
выслали патрульное судно. Если произошла катастрофа, то это случилось
совсем недалеко от берега. Но они ничего не обнаружили - ни шлюпок, ни
обломков.
- Была ночь, - Жанно умоляюще вскинул глаза - и опустил, напоровшись на
потемневшее гневное лицо Кристобаля.
- Они говорят, что сделали все, что могли, - сквозь зубы летчика
проскользнуло южное ругательство, - я ничего не добился. "Карфаген" -
иностранное судно, с чего это вдруг они будут шевелиться? К тому же, они
говорят, шлюпки могли своим ходом достичь берега... Как удобно! - он снова
выругался, помолчал, глядя на мрачно светлеющий горизонт, и спросил
негромко:
- У тебя там остался кто-то?
Жанно помотал головой и ответил коротко, не разжимая губ:
- У Эмми.
Когда они в рассветном полумраке выходили из дому, Эмми еще спала. Спала,
закинув руку за голову, в сплетение разметавшихся волос, спокойная и
строгая, как принцесса. Кристобаль прикрыл створки окна над ее кроватью, и
Эмми, потревоженная скрипом, вдруг заговорила во сне, негромко, быстро и
непонятно, словно на чужом языке.

Сейчас Кристобаль тоже зашевелил губами, беззвучно, и, наверное,
по-португальски разговаривая с самим собой. Его густые брови сошлись на
переносице, перерезав лоб вертикальной складкой, но смуглое лицо стало от
этого не жестоким, а наоборот - озабоченным и близким.
- Значит, надо их разыскать, просто сказал он.
Запрокинув голову и прищурив глаза, он оценивающе, неодобрительно
посмотрел на низкое тяжелое небо. Потом решительно тронул Жанно за плечо.
- Пошли.
- Куда? - задумавшийся Жанно вздрогнул.
- В ангар, - бросил Кристобаль на ходу.
В порту уже сновали матросы, с только что подошедшего судна сходили
пассажиры, утро быстро заполняло город людьми. Жанно и Кристобаль вышли на
набережную, тоже довольно людную, несмотря на ранний час.
Она шла прямо на них - высокая женщина в белом платье - но она их не
замечала, занятая чем-то своим, и они ее тоже. Она прошла мимо, и только
через несколько секунд Кристобаль, поймавший общее впечатление от белой
фигуры, пробормотал:
- А не твоя ли это подружка, парень? - и, обернувшись:
- Эмми!
Жанно тоже посмотрел назад, и в тот же миг обернулась и она - масса
пепельных вьющихся волос, большие, слишком светлые глаза и тонкие жестокие
губы. Жанно не сумел заметить, как она исчезла, замелькала в толпе,
растворилась в сером утреннем свете.
И он сказал только:
- Кажется, ее зовут Леони.

---

Женщину звали Леони. Еще был мужчина, он боялся. А она - она не боялась
ничего, она вообще ничего не испытывала, она просто точно знала, что
"Карфаген" должен быть разрушен.
Железный засов лязгнул, с натужным скрипом раскрылись толстые створки.
- Вот он, мой красавец, - приглушенно сказал Кристобаль.
Свет почти не проникал в ангар, и Жанно разглядел только огромный
четырехлопастной пропеллер. Он нависал над ними неправдоподобной тяжестью,
лопасти были обработаны грубо, по краям металл пузырился застывшими
каплями, на которых мерцали тусклые блики. Силуэт самолета тонул в темноте
- маленький и куцый по сравнению с махиной пропеллера.
И "Карфаген", огромный "Карфаген" казался бы мелким суденышком рядом с
неминуемо всплывающим в сознании каждого "Титаником". И катастрофа на
"Карфагене" была бы маленькой, ненастоящей - поэтому о ней и мечтали в
глубине души пассажиры всех мастей и классов. Так сказала Леони. Сказала,
не скрывая легкого презрения - и осталась на берегу. А "Карфаген"... он
разрушен.
- Погода, конечно, нелетная, - говорил Кристобаль, - но на малой высоте
лететь можно. Мы теряем в площади обзора - но зато сможем увидеть мелкий
объект - если, скажем, какой-то отдельный человек спасся и держится на
плаву. Или обломки кораблекрушения...
Кораблекрушение - это совсем другое, говорил мужчина. Что он мог иметь в
виду?
Кристобаль шагнул в темноту и нагнулся над каким-то ящиком.
- Держи, парень!
Жанно машинально поймал круглый авиаторский шлем. Кристобаль вышел из
тени тоже в шлеме и тронул рукой в перчатке громадную лопасть.
- Все нормально, летим.
- А Эмми?
Летчик взглянул на него чуть недоуменно, и Жанно заговорил быстро,
убеждающе, горячо:
- Она имеет на это право, как вы не понимаете? Ведь если мы никого не
найдем... Она должна быть с нами, иначе она никогда... Вы бы поверили на
ее месте? Это же ее семья...
И он добавил совсем тихо:
- Эмми... с ней нельзя по-другому.
Он уже поступил с ней по-другому. Он не рассказал ей о том, что слышал
ночью у борта "Карфагена" - а она имела право знать, как имели на это
право все пассажиры... К черту всех, он мог бы рассказать ей! И... ничего
бы не случилось. Нелепая, ни на чем не основанная уверенность - но Жанно
ничего не мог с ней поделать.
Кристобаль стянул с левой руки перчатку.
- Время уходит, а это наше время, парень. Но я думаю, что ты прав. Беги за
ней, найдешь ведь мой дом? Я пока проверю еще раз мотор.
Жанно выскочил из ангара и понесся по улице, уже знойной и душной под
пасмурным небом. Уходит время, и какой-то человек с затонувшего
"Карфагена" из последних сил держится на плаву. Кристобаль заводит мотор,
и нельзя терять ни секунды времени, нашего времени! - иначе попробуй
простить себе это потом...

И все-таки Жанно не свернул на узкую пыльную улочку, ведущую к дому
Кристобаля.

---

Люди, люди - почему их так много, откуда они взялись в таком количестве,
чтобы заполонить набережную непроходимой толпой? И женщины в узких белых
платьях - одна, другая, десятая, - одинокие, парами, с детьми, собаками,
мужчинами... И это только набережная, с чего бы это вдруг та женщина весь
день ходила по набережной...
Ему попались навстречу цыгане с "Карфагена" - пестрые, шумные,
буйно-веселые. Скажите, вы не видели, вы должны помнить, у нее светлые
волосы и такой низкий голос, она спускалась ночью на нижнюю палубу, может
быть, вы не спали, скажите... Цыгане загалдели, делая вид, что не понимают
его языка. Жанно, отчаявшись, махнул рукой, но вырваться из их пестрого
окружения было не так-то просто, и он долго метался по кругу, а напоследок
маленький цыганчонок подставил ему ножку и громко захохотал, радуясь удаче.
Ее не было на набережной, не было в порту, но ведь где-то же она была,
где-то здесь, в этом городе. Ее нужно найти, найти раньше, чем отправиться
на безуспешные поиски на маленьком самолете с огромным пропеллером...
Она могла сидеть в кафе или таверне, вдруг подумал Жанно, - в такой, как
та, где Кристобаль угощал их с Эмми хересом.
Он брал на приступ эти полуподвальные заведения - ступеньки вниз
попадались через каждые несколько метров - и в рассеянном полумраке
заглядывад в лица женщин, всех, даже одетых не в белые кружевные платья.
Ее не было - а время уходило, это наше время, парень, это время
"Карфагена"...
- Сeterum censeo Carthaginem esse delendam.
Жанно вздрогнул. Он сидел на скамье у входа в таверну, он присел только
на секунду, это была мгновенная усталость страшного напряжения, он был
готов бежать дальше...
- Esse delendam, - повторила она раздельно, тоном учительницы.
- Вы, - Жанно вскинул глаза, встретившись с ее бесстрастным взглядом, -
Леони...
- Дерзкий мальчик, - засмеялась она тенью настоящего смеха. - Красивый...
Я рада, что так получилось.
- Что с "Карфагеном"? - спросил он глухо. - Что вы сделали с "Карфагеном"?
Она сидела на самом краю скамейки, зыбко, мимолетно, в любой момент она
могла встать, исчезнуть, уйти. Она повернула голову, и теперь Жанно видел
тонкий абрис ее профиля - узкую полоску бледной кожи в массе пепельных
кудрей.
- Я? - голос Леони чуть окрасился тенью удивления. - Я только слабая
женщина, я ничего не могу сделать... даже поцеловать тебя... потому что ты
меня боишься.
Жанно вздрогнул,напрягся и в страшной досаде на себя вцепился пальцами во
влажное дерево скамейки, чувствуя, что неудержимо краснеет, как тогда, на
палубе "Карфагена". "Карфаген". Надо узнать о "Карфагене", только это
имеет значение, одно только это...
- Наши желания - птицы, - заговорила Леони. - Птицы противоположных
желаний сталкиваются грудью в грудь в воздухе и падают на землю. Зачем?
Неужели в небе так мало места?
- Что?
Она усмехнулась.
- Это старинная притча. Глупые люди во все времена мечтали об исполнении
желаний... а глупые птицы сталкивались в воздухе и разбивались. "Карфаген"
- это был эксперимент. Отдельно взятое ограниченное пространство,
изолированное в океане, где действуют свои, внутренние законы. Где птицы
желаний, не мешая друг другу, поднимаются в небо. Великий эксперимент! О
нем никто никогда не узнает, только ты - но ты ведь все равно ничего не
поймешь, глупенький красивый мальчик. Я не виновата, что "Карфаген" должен
был быть разрушен.
Женщина встала, и Жанно вскочил следом, кирпично-красный, ошеломленный.
Она уходила, и, мучительно чувствуя необходимость хоть что-нибудь сделать,
он метнулся за ней, порывистым движением попытался схватить ее руку - и
отдернул свою, словно обжегшись, хотя их пальцы не успели соприкоснуться.
Она уходила, она уже раскрыла свою тайну - но если бы от этого стало
легче...
- Леони!
Имя сорвалось само собой, Жанно прикусил губу и, чувствуя на языке вкус
крови, замер на месте. Женщина остановилась, полуобернулась и холодными
пальцами легонько провела по его щеке, чуть царапая кончиками ногтей
нежную мальчишескую кожу.
- Леони!!!
Она все-таки исчезла, он не сумел, не успел заметить, не поймал
мимолетного момента, которого ей хватило, чтобы пропасть, совсем,
навсегда...

Он ринулся за ней, она не могла далеко уйти, ему ведь уже удалось однажды
разыскать ее! Белая фигура мелькала впереди, кажется, она даже
приближалась, Жанно все ускорял бег, и вот осталось только протянуть
руку...
- Жан!
Она бросилась ему на шею и неудержимо заплакала, обдавая теплыми
всхлипами его плечо. Жанно медленно провел рукой по мягким спутанным
волосам.
- Ну что ты... не надо... Не плачь, Эмми.

---

Внизу было море - гладкое, блестящее, серое. Идеально-ровная бескрайняя
равнина стального цвета. А сверху, совсем близко, нависали темные неровные
клочья мохнатых туч.
Кристобаль что-то сказал - голос растворился в треске мотора, улетел
назад с потоком встречного ветра. Самолет ухнул вниз, провалившись в
воздушную яму, Эмми - странное беспомощное существо в круглом авиаторском
шлеме - зажмурилась, вцепилась побелевшими пальцами в спинку сиденья
Кристобаля и снова широко раскрыла прозрачные испуганные глаза. Жанно
напряженно смотрел вниз, и блики невидимого солнца, мельтешившие на
поверхности моря, нестерпимо резали глаза. Он сморгнул несколько раз и
тыльной стороной ладони вытер выступившие слезы.
- Пока не стоит, парень! - крикнул Кристобаль. - Еще по крайней мере
километров двадцать.., - конец фразы потонул в гуле. Жанно кивнул и на
секунду прикрыл воспаленные веки. Самолет накренился набок, голова Эмми
упала на плечо Жанно. Он положил ладонь на ее маленькую напряженную руку и
попробовал сказать что-то ободряющее - но Эмми, вскинув голову, только
непонимающе моргала огромными глазами - она не слышала его.
И вдруг, выдернув руку, Эмми всем телом рванулась к борту. Жанно,
вздрогнув от неожиданности, попытался удержать ее - в руке остался клочок
белого кружева. От резкого движения самолет бросило в сторону, Кристобаль
вцепился в штурвал, выравнивая машину, и, полуобернувшись, выкрикнул
несколько фраз на гневном португальском языке.
Вся подавшись наружу, словно стремясь выпрыгнуть из самолета, Эмми
повернула голову. Ветер бросил выбившиеся из-под шлема волосы ей в лицо,
они облепили лоб и щеки, закрыли шевелящиеся губы. Эмми что-то говорила -
но ветер и волосы глушили слова, и Жанно не мог ничего разобрать, пока она
не крикнула отчаянно, душераздирающе:
- "Карфаген"!!!
- Где?!!
Он перегнулся через противоположный борт самолета, глаза заслезились от
режущих бликов стальной поверхности моря внизу. Гладкой, безбрежной - и
пустой, совершенно пустой.
- Там ничего нет! - он старался перекричать свист ветра и шум мотора. -
Тебе показалось!
Но Эмми, привстав, изогнувшись боком, наклонилась к самому лицу
Кристобаля, ее беспомощные руки мельтешили в воздухе, с обреченной
настойчивостью указывая вниз. Одной рукой фиксируя штурвал, Кристобаль
тоже склонился над бортом, а выпрямившись, резко помотал головой. Самолет
продолжал путь с ровным, неумолимым рокотом. Эмми бессильно опустилась на
сиденье - и, внезапно вскочив, принялась изо всех сил бить Кристобаля по
плечам маленькими стиснутыми кулачками. От неожиданности авиатор
вздрогнул, выпустил штурвал - и, на секунду лишившись управления, машина
сорвалась в пике.
Жанно подхватил за талию Эмми, потерявшую равновесие. Она повернула к
нему голову - из круглой рамки шлема и спутанных волос с искаженного,
будто от страшной боли, бледного лица смотрели отчаянные, плачущие, почти
черные глаза. Ее губы раскрылись беззвучно, но он понял: "Карфаген".
"Карфаген", который не должен, ни за что не должен быть разрушен...
Серебристое море стремительно приближалось, оно вдруг стало вогнутым, как
огромная чаша. И на самом дне этой чаши - нет, Жанно резко провел ладонью
по глазам, это могло быть иллюзией, скоплением бликов, чем угодно, - но в
самой середине дна громадной чаши...
Кристобалю почти удалось вывести машину из пике - но огромное напряжение
ослабило его, замедлило реакцию. И когда сзади на него навалилась тяжесть
человеческого тела, а в штурвал вцепились смуглые мальчишеские руки, он
зачем-то обернулся. Он крикнул прямо в расширенные черные зрачки у себя
над головой все, что мог думать летчик в такой момент - но сделать ничего
не успел.
Неуправляемый самолет камнем падал вниз, туда, где глубокой чашей
изгибалась гладкая свинцовая вода, испещренная ненастоящими сверкающими
бликами, и больше не было ничего, совсем ничего...
Только высокие трубы и белая палуба "Карфагена".

---

Посадка была удачной.
Эмми первая выбралась из чуть завалившегося набок самолета и бросилась
прямо в объятия отца. Расцеловавшись со всеми, она сдернула с головы шлем
и обернулась.
- Папа, познакомься, это Жан, - сказала она. - Он тоже плывет в Америку.
1999.
Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
МОЙ ПАПА - ИДЕАЛЬНЫЙ СЕМЬЯНИН
Вот! Мой родной отец. В стране с почти полумиллиардным населением. Меня
впечатлило, честное слово!
Мне сказал об этом дядя Алекс, папин заместитель. Он позвонил, когда я
только-только вошла в прихожую и закинула в угол дорожную сумку. Я выждала
звонков пять-шесть, но дома явно никого не было, и я подбежала к телефону
сама.
- Кристина? Вот здорово, что ты дома! - обрадовался дядя Алекс. - Ты
единственный разумный человек в этой семье, с кем можно поговорить по
делу. Кристи, поздравляю, твой отец, похоже, выиграл премию "Идеальный
семьянин"! Да, кстати, почему ты приехала? Разве у вас в университете
каникулы?
- Не-а, - дяде Алексу я с детства привыкла рассказывать всю правду. -
Просто мы с Бертом поссорились, Берт - это мой новый друг. Я ему наврала,
что беременна, и укатила домой. Дня через два-три заявится, как миленький.
- Никому не говори об этом, Кристина, и особенно журналистам, - вдруг
забеспокоился дядя Алекс. - Это может серьезно навредить отцу, - он
понизил голос до шепота. Дядя Алекс всегда говорит шепотом по телефону,
если подозревает, что линия прослушивается. - Ты можешь сейчас приехать в
отдел? Есть одно дело, это не телефонный разговор...
Я пообещала выехать немедленно, но про себя решила, что имею право на
десятиминутный душ с дороги. И переодеться. Пока я это делала, вернулась
мама - правда, кажется, ненадолго. Я застала ее сидящей перед зеркалом за
туалетным столиком. Мама сняла с губ ярко-красную помаду и осторожно
накладывала пурпурную. Можно было, конечно, заявить, что пурпурная ее
старит, и выслушать потрясающий монолог о безнадежном отставании
современной молодежи от новейших тенденций парижских подиумов. После чего
мама, конечно, поменяла бы пурпурный тон на абрикосовый. И стало бы ясно,
что ее теперешний любовник тоже относится к категории "современной
молодежи". Но я торопилась и потому сказала только:
- Знаешь, ма, а наш папа выиграл "Идеального семьянина"!
Мамино отражение в зеркале слегка приподняло выщипанные брови.
- Этот тюфяк? Странно. А что ты здесь делаешь, Кристина? Каникулы в
университете?
- Да, - я не стала вдаваться в подробности. - Ма, это сто тысяч!
Я сделала эффектную паузу, на протяжении которой мамино лицо под слоем
тонального крема довольно заметно пошло пятнами. И только потом выдала
информацию, которой мама и сама бы владела, если бы хоть иногда читала
газеты:
- И потратить их он обязан на семью!
Мамины глаза вспыхнули, а я накинула плащ и поехала к дяде Алексу.
Дядя Алекс - это просто чудо. Никак не пойму, почему он до сих пор не
президент страны, а всего лишь папин заместитель в рекламном отделе.
Кстати, не помню, чтобы я хоть раз, позвонив отцу на работу, застала на
месте кого-нибудь кроме дяди Алекса. Без него не то что отдел - вся фирма
давно бы вылетела в трубу. А вот отсутствие в природе папы навряд ли
кто-то бы вообще заметил, на работе, я имею в виду. На дяде Алексе
держится абсолютно все. Дядя Алекс лично знаком с абсолютно всеми нужными
людьми: от пресс-секретаря премьер-министра до хозяина недорогой пиццерии
через дорогу. Дядя Алекс не женат - а иначе я первая возмутилась бы, что
это моему отцу дают "Идеального семьянина".
Да, может быть, кто-то не знает. "Идеальный семьянин" - это премия,
которую лет десять назад учредил один компьютерный магнат, кажется,
глубоко несчастный в личной жизни. Целых сто тысяч - любому мужику
(естественно, женатому и обремененному хотя бы одним ребенком), анкету
которого выберет любимый персональный компьютер того миллионера. Потом,
кажется, еще какие-то собеседования и психологические тесты, но это уже
формальность, компьютер - главное. Как он это делает, не знает никто, но
ежегодно миллионы семейных мужчин направляют на конкурс свои анкеты. А то
маленькое условие, которым я повергла в транс мою любимую маму,
естественно, никого не останавливает. На сто штук можно спокойно всю жизнь
содержать три-четыре семьи, не то что каких-то жалких жену и пару-тройку
детей.

Я подозревала, что папину анкету на конкурс послал дядя Алекс.
Разумеется, так оно и оказалось.
- Заходи, заходи, - заторопил он меня с порога. - Как ты вовремя
приехала, девочка, ты даже представить себе не можешь! Ну к кому бы еще я
мог обратиться, в вашей-то семейке? Садись вон в то кресло, Кристина, тут
нас никто не должен услышать.
Естественно, в отделе никого не было. Ни начальника - он же мой отец, -
ни рекламных агентов, ни даже той белобрысой голенастой девчонки, папиной
секретарши. Не понимаю, на кой черт фирма вообще их держит, для нормальной
работы отдела вполне бы хватило одного дяди Алекса.
В двух словах он разъяснил мне суть дела. Папина анкета вроде бы прошла,
но для полной победы ему надо еще заполнить какой-то там дурацкий тест.
Задания страшно засекречены, сегодня их пришлют папе на его личный
электронный адрес. Рассказывая об этом, дядя Алекс положил на стол передо
мной пачку компьютерных распечаток.
- Тут уже подчеркнуты правильные ответы, - сказал он. - Ради бога,
проследи, Кристина, чтобы он все заполнил как надо. А лучше сама это
сделай, твой отец такой безалаберный...
Он нетерпеливо махнул рукой в ответ на мой ошарашенный взгляд. А впрочем,
с моей стороны было глупо так удивляться. Для дяди Алекса нет ничего
невозможного, а знакомых психологов и компьютерщиков у него хоть
отбавляй. Странно другое: все же знают, что эти психологические выверты -
просто формальность, так чего же дядя Алекс так волнуется?
- Это очень важно, Кристи, - еще и повторил он. - Дело в том... в общем,
в этом году компьютер выдал имена двух претендентов. Сначала хотели
разделить премию, но это как-то не принято... и будут выбирать. Так что
имеет значение не только этот тест, но и вообще каждая мелочь. Тем более,
что второй - Спригглз.
- Тот самый?!
Дядя Алекс скорбно кивнул головой, и в этот момент входная дверь
распахнулась.
- Крис!!!
И я очутилась в полуметре над землей в объятиях идеального семьянина. При
этом раздался довольно ощутимый грохот - белобрысая секретарша, талия
которой неожиданно лишилась поддержки, не удержала равновесия и рухнула на
ящики в углу. Краем глаза я видела, как дядя Алекс рыцарски помогал ей
встать. Папа минуты две покружил меня по отделу, а потом то ли устал, то
ли решил все-таки посмотреть на родную дочь. Я снова оказалась на твердой
земле.
- Что тут без меня? Ты надолго домой? - спросил он по неопределенному
адресу. Мы с дядей Алексом честно поделили вопросы, и право первого ответа
я предоставила ему.
- Звонили от Смита насчет поставок, - начал перечислять он. Дядя Алекс
почему-то считал своим долгом держать папу в курсе всех дел. - "Нью-вуди"
все-таки отказываются от рекламы. Пришло четыре факса от северо-западных
компаний, кажется, ничего интересного, но проверить стоит. Да, и босс
требует отчета за месяц.
Папа перестал его слушать где-то на "Нью-вуди", если не раньше.
- Разберешься сам, хорошо? Ко мне дочка приехала!!! Диди, солнышко,
свари-ка нам кофе!
Папина секретарша - лет семнадцать, не больше, плоская и большеногая
акселератка, на ее неприкрытом юбкой бедре уже начал проступать конкретный
синяк, - явно не больше жаждала варить кофе, чем я - пить его. Я
благородно озвучила ее стремления и сказала папе, что иду домой. Надо было
раньше него залезть в электронную почту и сделать этот чертов тест. Папа к
тому времени уже с интересом листал какой-то иллюстрированный журнал и
неопределенно махнул рукой, а дядя Алекс проводил меня до дверей.
- Я только на тебя и надеюсь, Кристи. И никому ни одного лишнего слова.
Помни о Спригглзе!
Я помнила и, честное слово, легче мне от этого не становилось. Спригглз
держал "Мир скандалов" - самую желтую в стране газетенку. Если кому-либо
надо было собрать и обнародовать несмываемый компромат на кого-либо, и
первый кто-либо имел на это дело достаточную сумму, он мог смело идти
прямиком к Спригглзу. Лучше него с подобным делом не справился бы никто. А
я подозревала, что сто тысяч - вполне достаточная сумма.
В общем, действовать надо было быстро. То есть немедленно отправить
ответы на тесты - я свято верила, что дядя Алекс раздобыл их раньше, чем
Спригглз. И уповать на такую же оперативность со стороны комитета по
премиям. Пост-фактум, то есть когда папу уже объявят Идеальным семьянином,
даже Спригглз уже ничего не сможет поделать. К тому же его еженедельник
выходил только в следующую среду.
Дома ждала записка от мамы: "Кристина, отнеси передачу Майклу, с 17.00 до
17.30, она на тумбочке. Если позвонит Уильям, я умерла или уехала за
границу навсегда. Если кто-нибудь еще - ты ничего не знаешь. Целую."
В передаче были носки, шоколадка и сигареты, и я решила, что Майкл без
них обойдется. Он бы меня понял. Сто штук для его родного отца куда дороже.

Кстати, вопросы на первой распечатке касались как раз Майкла. Образчик
стиля: "Когда ваш сын в возрасте пяти лет просился на прогулку, вы
отвечали ему: а) иди, сынок; б) иди гуляй; в) сходи, проветрись; г) давай,
но к обеду возвращайся; д) дуй, сына; е) вперед! (нужное подчеркнуть)" К
счастью, нужное уже было подчеркнуто. Я тщательно перекопировала
правильные ответы, даже не пытаясь вникнуть в систему - если таковая
вообще была. Сомневаюсь, что я определила бы самостоятельно правильную
версию ответа на вопрос вроде "Что вы сказали, когда ваш сын в возрасте
пятнадцати лет угодил за решетку?" Но подобное весьма актуальное
любопытство в тестах не фигурировало. К счастью, конечно.
Я дозаполняла последнюю страницу тестов (относительно папиных взглядов на
семейный отдых), когда позвонила мама. Маме не терпелось знать,
интересовался ли ее судьбой некий Уильям. Фоном к маминому голосу в трубке
раздавались покашливание и нетерпеливые вздохи. Через пару минут все это
трансформировалось в мамино признание, что ночевать она домой не придет и
вообще затрудняется назвать время своего возвращения.
Мама явно не владела ситуацией.
Я сказала в трубку как можно жестче и громче, чтобы было слышно всем
желающим:
- Мы все тебя ждем, мамочка, возвращайся скорее. Целую, - и чуть потише:
- Сто тысяч! Немедленно домой, или я плохо объяснила?
Я отправила тесты и взглянула на часы. Было четверть пятого, так что я
еще успевала занести Майклу передачу, городская тюрьма располагалась через
дорогу. Тем более что их принимали только по пятницам, а оставлять родного
брата на целую неделю без носков и сигарет было бы негуманно.
...Следующий день начался препаршиво. Папа и мама еще дрыхли без задних
ног в супружеской постели, и открывать дверь назойливо трезвонящему
почтальону пришлось мне. Большой пакет наводил на мысли о какой-нибудь
почетной грамоте, прилагаемой к чеку, но вместо этого тут был листок
издевательски-желтой газетной бумаги.
Я прочитала:
"Мир скандалов". Внеочередной экстренный выпуск. Сенсация! Претендент на
звание "Идеальный семьянин" - отец малолетнего уголовника!!!"
Всю полосу под шапкой занимала фотография, на которой я в весьма
сексуальной позе наклонялась к окошку тюремного отделения приема передач.
Я вышла совсем неплохо, даже захотелось попросить у Спригглза негатив.
Текстовка под фотографией объясняла, кто я такая и чем в данный момент
занимаюсь. На развороте листка размещался длинный материал о "вопиющем
преступлении некоего Майкла В."
Цитирую выборочно:
"Стая молодых мордоворотов, увешанных флагами и непристойными
транспарантами"; "угроза не только покою, но и жизни мирных жителей"; "на
крики фашиствующих молодчиков"; "героизм простого полицейского Д.";
"камень, пущенный не дрогнувшей рукой юнца В."; "скромной зарплаты героя
Д. не хватает на лекарство от головной боли"; "недопустимо мягкий приговор
окружного суда"; "без сомнения, тлетворное влияние семьи"; "до каких пор
мы будем терпеть" и все в том же духе. Спригглз свое дело знал. Папина
премия самым грустным образом растворялась в воздухе.
Тут из пакета выпала записка. Не от Спригглза, как я подумала, а от дяди
Алекса.
"Кристи, еще не все потеряно. Майклом я займусь сам, а ты следи за
своими. Прими меры, чтобы Спригглз больше ничего на вас не откопал."
Я вздохнула и направилась в родительскую спальню принимать меры.
- Крис!!! - восторженно заорал папа при моем появлении. На эту секунду
мама еще спала, но в следующую она уже взвилась, как на пружинах. Ее глаза
и волосы сильно напоминали Медузу-горгону.
Я предупредила поток маминых ругательств приветливым и лаконичным:
- Сто тысяч.
После чего ознакомила родителей с распорядком субботнего дня. Его
психологические тесты рекомендовали провести согласно пункта б)
отправиться на пикник (а) выбраться на природу и в) поехать за город
почему-то не подходили). Папу эта идея очень вдохновила, и теперь мне
оставалось только поддерживать огонь в очаге. То есть, проследить, чтобы в
процессе чищения зубов отец не забыл о ней напрочь.
С мамой было сложнее.
С ее помощью, непрестанно повторяя волшебные слова, я составила список из
Дэна, Джорджа, Густава, Энрике, Джона, Скотта, Ма-Бганги и Уильяма, для
которого мама умерла, но, которому, тем не менее, обязана была позвонить,
как и всем остальным. С каждым из перечисленных юношей мы, несмотря на
бурные протесты мамы, обещали честно поделиться будущей премией.
Естественно, только в том случае, если они будут правдоподобно объяснять
всем любопытным, что с моей мамой их связывают сугубо косметические,
стоматологические, лингвистические, юридические, ремонтные, коммерческие и
- уже не помню, что я придумала для Ма-Бганги, - прочие деловые отношения.
Поскольку наш домашний телефон почти наверняка прослушивался, я послала
маму для переговоров на почтамт.

Тем временем папа, конечно, и не думал укладывать для пикника мясо в
рассол, как я ему поручила. Вместо этого он удобно разлегся перед
телевизором. Я собралась было вырубить ящик без разговоров, но неожиданно
заинтересовалась словами комментатора:
- Студенты клянутся, что не уйдут из-под стен тюрьмы, пока не будет
освобожден их незаконно арестованный товарищ, юный Майкл В.
И на экране, да и в нашем окне было неплохо видно довольно солидную толпу
серьезных мальчиков и девочек в белых повязках на головах и с
транспарантами "Свободу герою!" Демонстранты вели себя тихо, не кричали и
не бушевали, - словом, вызывали живую симпатию прохожих и журналистов. Из
телерепортажа я узнала, что два месяца назад героический Майкл в одиночку
пытался оказать сопротивление орде озверевших полицейских, напавших с
дубинками на мирную студенческую демонстрацию. На допросе юный герой
сказал только: "Я поступил так, как учил меня мой отец".
Честное слово, я сама чуть не прослезилась - естественно, от
благодарности дяде Алексу. А папа - тот по-настоящему утер слезу и
проговорил:
- Молодчина все-таки наш Майк, а? Он всегда меня слушался.
Через полчаса мы с родителями встретили Майкла у стен тюрьмы, дали
интервью многочисленной прессе - не было только "Мира скандалов", ха-ха! -
а потом все вместе поехали на пикник. Оказалось, что это довольно хорошая
вещь, даже стало жалко, что мы ни разу в жизни не проводили так выходные.
Конечно, предки и братец то и дело оказывались на грани склоки, но слова
"сто тысяч" их удивительно быстро успокаивали. Папа с Майклом наловили
рыбы, мы сварили уху и зажарили принесенные с собой шашлыки, мы до
полуночи сидели у костра, а мама даже спела что-то очень душевное...
...Вернувшись в город после обеда в воскресенье, мы с первых же окраинных
кварталов напоролись на крики мальчишек-продавцов газет:
- Внеочередной выпуск "Мира скандалов"! Сенсация! Покупайте "Мир
скандалов"!
Черт побери! Похоже, этот листок вышел вдесятеро большим против обычного
тиражом. Спригглз не мелочился.
Всю первую страницу снова занимала фотография - разумеется, далеко не
такая красивая, как в прошлый раз. Белобрысая девица из папиного
рекламного отдела, вытаращив бессмысленные круглые глаза, прижимала к
плоской груди такого же бессмысленно таращегося младенца. Интервью с этой
барышней начиналось словами: "Босс обещал на мне жениться..."
Мама отвернулась и презрительно поджала губы, Майкл пронзительно
захохотал, а я тоскливо прокляла Спригглза и спросила:
- Папа, это правда?
Мой папа был сам праведный гнев.
- Я? Конечно, нет! Я сразу говорил, что у меня семья. Диди же умненькая
девочка, она все прекрасно понимала... Я ей снял квартиру в предместье, я
ей зарплату вдвое увеличил, я...
- Так это правда твой ребенок?
И вот попробовал бы кто-нибудь так очаровательно и наивно пожать плечами,
как мой папа!
...Я уже ни во что не верила, у меня наворачивались слезы и дрожали руки,
когда я набирала номер дяди Алекса.
- Это я, Кристина. Все пропало, да?
На том конце провода послышался тяжелый вздох.
- Это все выходные, Кристи. Иначе они бы уже присудили премию, да и дело
с концом. Но не переживай, я уже разослал по всем газетам объявление о
свадьбе. Завтра утром я на ней женюсь.
- Что?!
- Почитай внимательно то интервью. Диди ведь нигде не называет твоего
отца по имени, она говорит "босс". Завтра она сделает большие глазки и
заявит, что имела в виду меня. И что ей вообще стыдно за такие последствия
нашей мимолетной ссоры. Кстати, вы все, конечно, приглашены на свадьбу.
- Дядя Алекс...
Он уловил слезы в моем голосе и сказал ободряюще:
- Да не расстраивайся ты. Эта глупышка не так уж много запросила.
...В десять утра мы дружной толпой выходили из мэрии под марш
Мендельсона. В одиннадцать папа получил по электронной почте поздравления
со званием "Идеального семьянина", а с одиннадцати до двенадцати мы с
ужасом ожидали выхода очередного внеочередного номера "Мира скандалов".
Наконец, в полдень приехал представитель комитета, и весь город собрался
на центральной площади посмотреть на торжественное вручение награды.
- Вот Спригглз, - шепнул мне дядя Алекс.
Это был маленький тщедушный человечек, поддерживаемый под локоть огромных
размеров матроной и окруженный выводком из пяти-шести тщедушных ребятишек.
За его спиной стояли несколько человек, подозрительно вооруженных
диктофонами, фотокамерами и громкоговорителями. Не знаю, может, дядя Алекс
после свадьбы и утратил бдительность - а я сразу поняла, что Спригглз все
еще что-то замышляет.

И действительно, как только представитель комитета взошел на трибуну и
приготовил почетную грамоту, в толпе раздался крик: "Подождите!"
Самое смешное, что голос был до боли знакомый.
Народ расступился, и к нашему семейству пробрался взмыленный,
растрепанный и вообще по жизни слегка придурковатый мой последний приятель
Берт. Он бросился к моему отцу и, глотая воздух, словно рыба на берегу,
прерывающимся голосом сообщил:
- Мистер В., я хочу... я прошу... руки Вашей дочери... Кристины.
Репортеры наставили диктофоны и фотоаппараты, а Спригглз противно
ухмыльнулся.
- Чтобы вы не подумали, что это из-за денег, - продолжал Берт, - просто
мы... я и Кристина... уже давно... обстоятельства... она не может ждать...
Мерзавец Спригглз точно знал, что я сейчас расхохочусь в лицо этому
лопуху. Знал и только ждал моего смеха и моих слов, чтобы тут же сообщить
на всю площадь о неизмеримой порочности дочери предполагаемого Идеального
семьянина - понятное дело, недостойного этого титула.
Спригглз просчитался.
Со словами "ты пришел, любовь моя" я схватила Берта за руку, с силой
дернула вниз, и мы бухнулись на колени прямо перед папиными ботинками.
Папа, конечно, только глупо вытаращил глаза, но дядя Алекс уже пробрался
ему за плечо и вовремя шепнул на ухо: "Благословляй".
Честное слово, у моего любимого папы очень трогательно получилось
пожелать нам счастья. А еще трогательнее прозвучали слова с трибуны о
почетном звании и небольшой премии, которую Идеальный семьянин,
естественно, обязан потратить на семью.
Так что теперь наша семья ни в чем не знает недостатка. Наша семья - это
мама, ее приятели Дэн, Джордж, Густав, Энрике, Джон, Скотт, Ма-Бганга и
Уильям, мой брат Майкл, триста студентов из его колледжа, папина
секретарша Диди, ее сын Бони и ее муж дядя Алекс. Да, и, конечно, мы с
моим мужем Бертом. Все мы очень счастливы.
Кстати, на следующий год "Идеального семьянина" таки дали мистеру
Спригглзу. Подозреваю, что его счастливая семья еще больше.
А вот в будущем году у меня родится ребенок, и я тут же пошлю на конкурс
анкету Берта. Почему бы и нет, в конце концов?

2000

Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
К А З Н Ь
Его даже не связали. Куда бы он теперь ушел? Наши всю ночь гнали
фробистов, линия фронта отодвинулась километров на сорок к югу. Он знал,
что ему нет смысла бежать. Коротконогая жаба в сером фробистском мундире.
И странное выражение на в целом равнодушной физиономии: словно он вот-вот
мерзко ухмыльнется. С таким подобием лица можно только ухмыляться.
Предварительно в упор нажав на спуск.
Мы все старались не смотреть не него. Все двадцать шесть. И сам
Тригемист. И Макс, и Алекс. И Вишенка - ее лицо задрожало, и она уткнулась
всхлипывать в плечо Алекса. Алекс провел рукой по ее волосам. Сбитые в
кровь костяшки пальцев - он содрал их о мундир Тригемиста, когда Тригемист
удерживал его, бессвязно выкрикивавшего, что убьет эту сволочь. У Алекса
здесь была мать.
Тела убрали раньше, как только наши заняли поселок. Говорят, какая-то
женщина была жива, он убил ее уже на глазах у наших солдат. Его оставили,
приказав убить всех.
Тригемист, щурясь, обвел нас взглядом. Глаза у него были тусклые, в
красную сеточку. Не помню, когда Тригемист последний раз спал.
- Расходитесь по домам, - негромко попросил он. И добавил совсем устало: -
Это приказ.
Все зашевелились и приглушенно зашумели, по прежнему не сводя глаз с
фробистского палача. Тригемист назначил ему охрану - каких-то незнакомых
мне пожилых мужчин, один из них был без ноги. Все трое ушли нестройной
группой, из которой никто бы не выделил на глаз подконвойного. Только тут
все действительно начали расходиться.
- За покушение на жизнь пленного - смерть! - напомнил Тригемист, напрягая
сорванный голос.
Макс нес чемодан Вишенки, Алекс поддерживал ее под руку. Я сама несла
свой чемодан и старалась не отстать от них. Макс и Алекс шли в ногу, как
солдаты, высокие, статные, слишком молодые для этой войны. Вишенка висела
на руке Алекса, едва переставляя ноги, и, кажется, плакала. Меня они не
замечали. Мы четверо были одноклассниками, но они трое родились в этом
поселке. Я была чужая. Чужая не только им, но и всем двадцати пяти. У меня
никто здесь не погиб.

Почти все дома стояли целые, только палисадники были вытоптаны и у
калиток громоздились самые разные вещи - следы мародерства отступавших
фробистов. Они не сожгли поселка, не вырезали сразу жителей. Для этого они
оставили палача.
- Здесь, - всхлипнула Вишенка. Это был ее дом. Я когда-то давно гостила у
нее. Здесь жили ее родители, бабушка и два маленьких брата.
- Дина останется с тобой, - сказал Алекс. - Я... может...
Вишенка помотала головой, а потом они поцеловались. Макс успел
отвернуться, а я не успела, я только опустила глаза и твердила себе, что
Алекс целует Вишенку потому, что она всех потеряла - так же, как и он, что
только поэтому... Алекс отпустил ее, тронул за плечо Макса, и они ушли -
высокие, в ногу...
- Замок выбили, - сказала Вишенка совсем неслышно.
Мы вошли. Комнатка у Вишенки была маленькая и выбеленная, по-сельски
уютная. На квадратных окошках ровно висели занавески, белые и выглаженные,
вышитые по кайме красным крестиком. На стене между окнами помещался
портрет Вишенкиного прадедушки в мундире со звездой на груди, тщательно
прописанный яркими аляповатыми красками. Золоченая рама была припорошена
серой пылью. На пестрой ковровой дорожке посреди комнаты грудой лежали
упругие пуховые подушки. Вишенка вздохнула и по-хозяйски принялась
поднимать их с пола, взбивать, вытряхивая облачка пыли, и аккуратно
складывать на низкую кровать. Подушек было много, Вишенка нагибалась и
выпрямлялась, и снова, и снова. Вся кругленькая и тугая, с пухлыми губками
и широко расставленными маленькими черными глазками. Все почему-то
считали, что Вишенка очень красивая. И Алекс.
Вишенка подняла последнюю подушку и вдруг тихо и пронзительно, на одной
ноте, застонала. Я бросилась к ней и, прижимая ее голову к груди, искоса
взглянула вниз. Там, на полу, лежала яркая игрушечная машинка.
Вишенка еще всхлипывала, когда я засыпала. Мне приснилась сестра. Она
сейчас должна была быть на севере, в эвакуации. Сестра сказала, что они с
мамой живы, и повторяла это до тех пор, пока я не перестала ей верить.
...На церкви не было позолоченного креста. Купола ободрать не успели, и
они сверкали нестерпимо, до рези в глазах. Тригемист поднялся на верхнюю
ступеньку. Пленный стоял чуть ниже, его конвоировали Макс и Алекс.
- В соответствии с Законом военного времени, - сказал Тригемист, - мы,
собравшиеся здесь члены общины в количестве двадцати шести человек,
являемся достаточным кворумом для принятия решения юридической силы. На
обсуждение выносится судьба этого.., - ровный голос Тригемиста неуловимо
прервался, - человека, младшего офицера фробистских войск, который,
выполняя приказ командования, уничтожил мирное население поселка. Я, глава
общины, считаю, что этот человек достоин смерти. Кто поддерживает это
предложение?
Макс вскинул руку автоматически, как приклад винтовки, но Алекс был
быстрее, его сжатый кулак стремительно выстрелил вверх еще на последних
словах Тригемиста. Вся площадь перед церковью ощетинилась поднятыми
руками. Меня толкнули под локоть, и, обернувшись, я встретилась глазами с
Вишенкой, гневной, дрожащей, подавшейся вверх вслед со сжатой, как у
Алекса, в кулак пухлой белой ручкой.
Выражение лица пленного фробиста не изменилось. Только медленно
двигались, обводя площадь, бесцветные глаза. Точно так же он высматривал
тогда, кого еще осталось убить. Я подняла руку.
- Приговор вынесен, - сказал Тригемист.
Все вдруг разом зашевелились, забурлили, закричали что-то нестройно-дикое
- и в один момент смолкли, когда Тригемист заговорил снова.
- Казнь будет осуществляться посредством AZ-12, вы знаете, это фробистское
электрическое оружие, работающее на автоматике. Среди нас нет палачей. Всю
подготовительную работу я выполню сам. Все свободны.
Никто не сдвинулся с места. Не знаю, наверное, я бы тоже осталась, если
бы... Но я была чужая. Я бы просто не смогла разделить это с ними.
Я вернулась к Вишенкиному дому и присела на скамью в палисаднике. Заросли
молодых вишневых деревьев как раз начинали распускаться. И светило солнце.
Я сощурила и прикрыла глаза.
Когда он проносился мимо, я уловила только движение высокой стремительной
фигуры, я узнала его чуть позже, когда обернулась - он как раз взбежал на
крыльцо.
- Алекс!
Он вздрогнул и резко остановился.
- Алекс, ее там нет.
Он повернулся и медленно спустился со ступенек.
- Я вообще-то знаю... Она еще оставалась, когда я... Дина, они не казнили
его! Машинка не сработала, это же фробистская техника, наши никто в ней не
разбираются, и его не казнили! Эту сволочь, этого подонка! Всадить в него
десяток пуль, или нож, или хоть задушить! - он же не имеет права жить,
разве не так, Дина?! Дина, я бы сам, я бы прямо сейчас это сделал... А
Тригемист говорит: среди нас нет палачей. Тригемист собирается чинить этот
AZ-12, черта с два он его починит, и этот мерзавец будет жить, жить! -
который убил...

Алекс вдруг отвернулся, и я точно знала, что он заплакал. Взять его за
руку. Только взять за руку - потому что обнять за плечи и дотронуться до
волос - такого в реальности просто не бывает. Но Алекс, конечно же, не
хотел, чтобы я заметила, что он плачет. Алекс, гордый, отчаянный и
совершенно бессильный. Он быстро, украдкой провел рукой по глазам и сел на
скамью. И тут подошла Вишенка.
... Я бродила кругами по безлюдному поселку, старательно обходя
те дома, куда кто-то вернулся. Где сейчас собирали и приводили в порядок
уцелевшие от мародерства вещи покойников. И ненавидели до сих пор не
казненного убийцу.
Честное слово, я тоже его ненавидела. Но, наверное, не так.
Мне попался Макс. Он слегка кивнул мне, явно собираясь пройти мимо.
- Что они там решили? - спросила я у него. Почему-то очень не хотелось,
чтобы мимо меня вот так проходили. А вообще я никогда особенно не общалась
с Максом. Он был такой, как все. И, как все, был влюблен в Вишенку.
- Пока отложили, - ответил Макс на ходу, но потом приостановился. -
Тригемист чинит азетку. Починит он ее, как же, - Макс остановился
по-настоящему и повернулся ко мне. - У фробистов действительно классное
оружие! Я думаю, этот парень специально что-то там испортил. Чуть-чуть
сбил поля - и пожалуйста: все работает, лампочки мигают, а он стоит живой,
только что не смеется над нами. Он толковый парень. Я его охранял ночью,
так он много рассказал интересного. Как у них поставлено дело в армии.
Знаешь, почему фробистская армия непобедима? У них своя система: железная
дисциплина плюс солидные материальные поощрения. И там каждого ребенка с
пеленок воспитывают солдатом. Хотя воинская служба - дело добровольное. Но
все равно они все туда рвутся, это же честь нации, понимаешь? У наших
совсем другая психология.
У Макса тут, в поселке, жил старый отец. Бросивший семью лет пятнадцать
назад. Макс в какой-то степени тоже был чужой общему горю, оно лишь
зацепило его по касательной. Почему бы Максу не порассуждать на
отвлеченные темы вроде фробистского воспитания? Я бы на его месте не стала
- но это же Макс. Он помахал мне рукой, имитируя приветствие фробистов, и
зашагал дальше.
В тот день казнь так и не состоялась. Вечером Тригемист собрал людей и
призвал всех переходить к созидательной деятельности, поднимать хозяйство,
втягиваться в русло мирной жизни. Тригемист умел говорить с народом. Он
сказал, что смерть военного преступника - рядовое событие, и что жить его
ожиданием недостойно. Он пообещал объявить о времени казни отдельно. Все
ему поверили. Все всегда верили Тригемисту.
Ночью куда-то уходила Вишенка. Может быть, к Алексу, не знаю.
Утром мы убирали дом. Я выносила на крыльцо круглые половики, а Вишенка
ожесточенно вытряхивала их, стиснув в ниточку губы. Потом мы выскребали и
драили пол, потом стирали белье и занавески, которые Вишенка срывала с
окон. Затем в едкой щелочной воде мыли посуду. Дребезжали ножи и ложки,
скрежетали кастрюли, а Вишенка молчала, ее брови съехались совсем близко
над маленьким носиком.
- Интересно, будет ли сегодня казнь, - сказала я.
Вишенка вскинула голову, а я больно закусила изнутри губы. На ее месте я
бы кого-нибудь убила за такое "интересно". Я с плеском опустила
покрасневшие руки в щелочную воду и мысленно поклялась, что уеду отсюда.
Завтра же. Сегодня. Куда угодно. Если бы не Алекс. Все равно.
- Не знаю, - вдруг тихо сказала Вишенка. - Мы его казним. Но ведь это
никого не вернет. Нас двадцать шесть, а он один, очень просто его убить,
но что это даст? Только то, что мы все будем чувствовать себя убийцами,
все! Ты, конечно, не поймешь, Дина, но мне, например, не станет легче от
того, что казнят этого человека.
На грязной воде расходились беловатые разводы. Я чужая, я действительно
чего-то не понимаю. Мои мама и сестра на севере, в эвакуации. Они живы,
они должны жить! - а палачи во фробистских мундирах должны умирать. Так и
никак иначе.
- И потом, он же только выполнял приказ, - прошептала Вишенка.
...Солнце жгло и слепило, было жарко, как в середине лета, и я бежала по
пыльной улице поселка. Никого не было видно, все разбрелись, чтобы
заниматься мирным строительством, поднимать хозяйство, мыть посуду. На
площади перед церковью тоже было пусто, в церкви стояла тишина и колебался
разноцветный виражный свет, а на скамье серела бесформенным пятном
короткая грузная фигура. Одна. Его даже не охраняли. А впрочем, куда бы он
ушел?
Я подошла к нему близко-близко и попробовала заглянуть... нет, лицо - это
у людей, а у фробистов... не знаю. Его глаза были закрыты, а распластанные
ноздри ритмично раздувались. Он спал! В воздухе стояло тонкое, противное
посвистывание, в свете витражей колыхался столб пыли. Пыль разъедала
глаза, и над серым воротником мундира расплылось беловатое плоское пятно.
И вдруг я чихнула.
Он не вздрогнул - просто проснулся. В его подсознании даже не возникло
варианта, что это пришли за ним - вести на казнь. Он проснулся и теперь с
интересом разглядывал меня из-под набрякших век. Под этим взглядом я
почему-то не могла молчать.

- Вы спите?
На "вы". Какого черта я к нему так обратилась?
- Да, немного устал, - он говорил не с таким уж сильным акцентом. -
Приговоренный к казни спать не должен, не так ли?
Кажется, он надо мной издевался.
- Вот именно, - сказала я. - или вы думаете, что вас не казнят?
Фробистский мундир пожал красно-черными погонами.
- Не я это решаю. Но с вашей стороны было бы неразумно меня казнить. Да и
негуманно.
Фробист, рассуждающий о гуманизме. У меня по-настоящему перехватило
дыхание.
- Вы...
- А что я, в сущности, сделал? Всего лишь очистил населенный пункт,
выполняя миссию, доверенную мне командованием. Мне одному, заметьте. В то
время как в пункте оставалось не менее ста единиц населения. И никто из
них, попрошу отметить, никто сопротивления не оказал.
- Это были женщины и дети. И старики.
Она наконец возникла - та ухмылка, которую я давно предвидела как
единственное выражение эмоций на этом подобии лица.
- Дети и старики? Их было не меньше ста. Дети и старики нашей нации
способны защитить свою жизнь. И это далеко не единственное, что вам не
мешало бы у нас позаимствовать.
И он заговорил сухо и по-деловому, словно выступал с докладом.
- Уже ни для кого не секрет, что вы победили в этой войне. Ирония истории,
не больше, но так или иначе вы победили. Но что вы будете делать дальше?
Страна в руинах, все производство сориентировано только на войну,
экономика в глубоком кризисе. К тому же, по прогнозам, этот год будет
неурожайным. Ладно, не берем страну, тебе этого все равно не понять,
девочка, рассмотрим на примере вашего поселка. Я говорил с вашим лидером,
Тригемистом. Он разумный человек, он умеет вести за собой народ, но плана
дальнейших действий у него нет. А это значит: начнется засуха, голод,
люди, не найдя поддержки у лидера, восстанут против него, и наступит
полная анархия - и у вас в поселке, и по всей стране. Прольется столько
крови, что вы будете с ностальгией вспоминать эту войну. На этой войне у
вас, по крайней мере, были враги.
- Это полная ерунда, то, что вы говорите, - мой голос звучал менее
уверенно, чем я хотела. - Не будет у нас гражданской войны.
Он словно не слышал меня. Он спокойно и размеренно продолжал свой доклад.
- Если ты учила историю, ты знаешь, что наша страна уже была в подобном
положении. Даже в худшем - ведь мы проиграли ту войну. Но мы выстояли
-благодаря гению наших вождей, благодаря чертам национального характера.
Мы подняли из пепла великую страну! И наш опыт в данный исторический
момент неоценим для вас. Я знаю, что именно нужно делать, чтобы избегнуть
разрухи и анархии. Никто из вас этого не знает. Не знает и Тригемист - а
ведь вы верите ему! Он разумный человек. Он понимает, что значит для него
моя жизнь, а что - моя смерть.
Фальшивый пафос его речи глушила монотонная, скучно-никакая интонация. Он
будто бы и не пытался повлиять на меня, убедить, привлечь на свою сторону.
Он будто бы говорил... говорил... правду.
Не сметь так думать! Моя реакция просчитана заранее, один из подлых
фробистских приемов, который не должен на меня подействовать!
Я втиснула ногти в ладонь, незаметно перевела дыхание и выговорила
медленно и негромко - чтобы работало каждое слово, чтобы он понял, это
безликое фробистское существо: у него нет ни одного шанса.
- Вы сказали, черты национального характера. У нас они тоже есть. Мы,
конечно, не настолько сильны в демагогии, но зато мы... убийц и палачей у
нас казнят.
К концу фразы я повысила голос и вскинула голову - и мои слова удвоились
гулкой церковной акустикой. Убийц... казнят...
Вечером я искала наших ребят - и никого не нашла. Кажется, видела вдалеке
Макса, а может, это был и не он. А Вишенка не пришла домой ночевать, и под
вечер стало тоскливо и страшно, и приснился Алекс, Алекс, Алекс...
Утром Тригемист собрал всех на площади перед церковью. За ночь стало
холодно, накрапывал мелкий противный дождь. Микроскопические капли
серебрились на волосах Тригемиста, впитывались темными крапинами в серое
фробистское сукно. Убийца стоял на ступеньку выше Тригемиста, их головы
приходились вровень. Его даже не связали. Пора бы привыкнуть.
- Сограждане, - голос у Тригемиста был хриплый и простуженный. - Сегодня
наша община принимает решение, которое самым прямым и действенным образом
отразится на нашем будущем. Война подходит к победному концу. Эта победа
далась нам нелегкой ценой. Тяжело найти среди нас человека, который бы не
потерял на войне своих родных или близких. Но эта страница истории
остается позади, и теперь нами, победителями, должна двигать не жажда
мести, а стремление поскорее поднять страну из руин, снова занять
достойное место на мировой арене. В этой борьбе ценны усилия каждого
конкретного человека - а нас двадцать шесть, мы многое можем сделать! Для
нашего поселка, а значит, и для державы в целом. Но энтузиазм и вера в
свои силы - не единственное, что нам потребуется. Во главе нашей общины
должен встать человек, вооруженный опытом мирного строительства,
современными механизмами поднятия экономики, новейшими производственными
технологиями. Нам с вами повезло - такой человек есть. Свои услуги общине
предлагает господин Фридрих Шиммельгаузен, бывший офицер, а по основной
профессии - менеджер стратегии и тактики производства. Сограждане! Я
призываю вас понять: в нашем положении было бы нецелесообразно отказаться
от услуг такого специалиста. Вопрос выносится на голосование. По законам
военного времени принятое вами решение будет иметь юридическую силу. Итак,
кто за?

Медленно поднимались руки... мне казалось, что медленно, а на самом деле
быстро, практически без раздумий. Сам Тригемист. Макс. Алекс...
Из толпы выскользнула Вишенка, в руке у нее был цветастый зонтик. Она
взбежала на ступеньки, улыбнулась, подняла зонтик над фробистским
мундиром. Серый рукав с красно-черным обшлагом обнял Вишенку за талию.
- Я благодарен за оказанное доверие, - да, голос звучал почти без акцента,
уверенно и монотонно. - Должен предупредить, что работа на посту главы
общины будет отнимать у меня много времени, поэтому все возникающие у вас
вопросы попрошу подавать в письменном виде через моего секретаря.
Вишенка кивнула и сделала книксен.
...В лесу за околицей поселка была весна. В лесу стрекотали птицы и цвела
мать-и-мачеха. Продолжалась настоящая жизнь по настоящим природным
законам. В лесу. Остаться жить в лесу.
Я возвратилась в поселок поздно ночью. Найти пустой дом, куда никто не
вернулся, переночевать, а утром придумать, куда податься дальше. Может,
наши войска уже освободили мой город. Может быть, там - это же город, в
конце концов! - может, там все по-другому.
Я буквально напоролась на него в темноте. Отпрянула и чуть не вскрикнула.
Его фигура чернела на фоне лилово-белесого неба - высокая, угловатая, с
опущенной головой и напряженно ссутуленными плечами.
Алекс.
- Алекс!
За моей спиной в чьем-то окне зажгли лампу. Его лицо. Его узкие
светло-карие глаза, тонкие иронические губы, пушок мальчишеских усов.
Алекс.
- Дина, ты? Тебя все искали. Думали, с тобой что-то случилось.
- Случилось.
Это слово - спокойно. А потом голос прервался, и все поплыло перед
глазами, и уже нельзя было говорить - только бы уткнуться лицом в его
плечо, в потертую замшу коричневой куртки, и плакать, плакать, как
ребенок, как Вишенка...
Я резко отвернулась и вцепилась обеими руками в прутья плетеной изгороди.
- Алекс... Как же это... я не могу, Алекс, в голове не укладывается, как
они могли, как же это...
- Дина, - он не подошел, не обнял. - Это же люди. Люди, только и всего. Им
нужен вожак, они не могут без этого. Какая уж тут справедливость...
Алекс, вырывающийся из железной хватки Тригемиста, голыми руками
собираясь восстановить справедливость. Алекс, плачущий в бессильном
сознании того, что справедливость не восстановлена. Он не такой, как они.
Он знает, что означает это слово...
Алекс, поднимающий руку под мелким дождем.
- Ты голосовал "за". Ты!.. почему?
Я взглянула на него через плечо, не отпуская плетня. Шероховатое дерево,
режущее ладони. Алекс, пожимающий плечами.
- Что бы изменилось, если бы я проголосовал против? Меня бы взяли на
карандаш, только и всего. Может, я уже не гулял бы просто так по улице. А
я как-то не хочу умирать по прихоти фробистской свиньи, ты это понимаешь?
- Понимаю.
Алекс, конечно, прав. Все правы. Я чужая, а им здесь жить. Люди, только и
всего. Им решать, кого казнить - а кого выбирать в вожаки. Но Вишенка...
- Вишенка...
И тут Алекс взвился, рванулся ко мне, занес руку, словно хотел меня
ударить - и отступил, остановился, тяжело дыша и кусая губы.
- Не смей о ней говорить! Ты не понимаешь, ты никогда не поймешь. У нее
большое будущее, она не думает о себе, она хочет принести пользу всему
народу, она красивая, она такая...
- Гуляете, ребята?
Алекс резко обернулся. Я подняла голову.
Это был Макс, он широко, молодцевато улыбался. Высокий, подтянутый, в
камуфляжной гимнастерке. И повязка на рукаве. Красно-черная.
- Идите-ка по домам, - весело сказал он. - И кончайте с прогулками в такое
время. У нас теперь дисциплина, - он похлопал свою повязанную руку. - Ну,
вам что, два раза повторять?
Глаза Алекса. Отчаянные и покорные.
Под утро я все-таки уснула - на какие-то минуты, не больше - и вдруг
разом села на кровати, и уже знала, что должна делать.
...Макс и еще какой-то мужчина в камуфляже отошли покурить, прислонив
оружие к ограде, они первый день были часовыми, они не обратили на меня
внимания. Вишенка при моем появлении встала и, чуть запинаясь, как
ребенок, недоучивший стихотворение, сказала, что господин Шиммельгаузен
занят. Она тоже еще не освоилась в своей роли. Она не сориентировалась,
как себя вести, когда я без единого слова прошла мимо нее и открыла
следующую дверь.
Он ничего не понял, даже не поднял головы в серой фуражке. Я обошла его
со спины, спереди бы мешал стол, - а длинный кухонный нож лежал у меня в
кармане жакета, чтобы поближе, чтобы удобнее...

Я все продумала. Сверху за ключицу - это насмерть, так было написано в
какой-то приключенческой книжке. Сверху можно размахнуться как следует,
чтобы пробить толстое сукно. Сверху - это не в спину.
Лезвие скользнуло по его плечу, вспоров ткань, он вздрогнул, но не успел,
ничего не успел! - я ударила еще раз, изо всех сил, со всего размаху...
Серое бесформенное тело медленно завалилось набок и вперед, старым мешком
распласталось по столу. С головы скатилась фуражка, и в потолок тупо
уставилась жирная складка затылка.
Я отвернулась и подошла к окну. Снова зарядил дождь. Монотонный и мелкий,
будто осенний.

1999

Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
Т Р И Д Н Я В С И Р Е Н О П О Л Е
Лина никогда раньше не была в Сиренополе. Но сейчас ей казалось, что она
уже бывала здесь, и не раз, и что всю жизнь безотчетно любила этот город.
Сиренополь - самый прекрасный город на земле. Его воздух напоен сложным
ароматом моря и экзотических цветов - ароматом юности. Его бело-розовые
дома кажутся воздушными и невесомыми. Набережная вымощена мрамором самых
нежных оттенков, и изящные лестницы с ажурными решетками спускают
последнюю ступеньку в светлую прозрачную воду. И даже море Сиренополя -
самое красивое в мире, оно всегда чуть заметно колышется, оно самого
чистого, дивного изумрудно-бирюзового цвета. Над ним медленно парят
снежно-белые чайки, касаясь кончиком крыла пологой волны.
И Лина, высокая, тонкая, со своими развевающимися длинными волосами и
шелковым богемным шарфом, сразу влилась в Сиренополь, стала его частью, и
всем существом ощутила это. Она приехала сюда, потому что каждый человек,
а тем более каждый художник, непременно должен хоть раз в жизни побывать в
Сиренополе, городе волшебной мечты.
А еще Сиренополь - город бесчисленных туристов, а туристы -это люди,
помешанные на сувенирах, и особенно произведениях искусства. В дорожном
саквояже Лины лежала пачка нежных, лирических акварелей, изображающих виды
Сиренополя. И сейчас, стоя на набережной, вдыхая удивительный, пьянящий
воздух, она забыла, что писала их с цветных картинок иллюстрированного
путеводителя, нет, она уже была здесь, спускалась в бухты, усыпанные белым
коралловым песком, встречала рассвет над этим морем...
Путеводитель настойчиво просил гостей Сиренополя соблюдать его законы, а в
случае их незнания рекомендовал обращаться к жителям города. Коренные
сиренопольцы - добрые, отзывчивые, кристально-чистые люди. А как может
быть иначе - ведь они с детства живут в этих домах, дышат этим воздухом и
каждый день смотрят на море... Поэтому, прежде, чем разложить свои
акварели на нагретом солнцем мраморном парапете, Лина спросила у
проходившей мимо пожилой женщины, законно ли это.
Местных жителей в Сиренополе очень легко узнать. Чем-то неуловимым они
разительно отличаются ото всех остальных людей.
Женщина приветливо улыбнулась.
- Конечно, госпожа художница. Мы в нашем городе очень ценим и любим людей
искусства. Желаю вам удачи.
Лина симметрично разложила акварели и присела рядом на самый краешек
парапета. Она не будет сидеть здесь долго. Какой-нибудь час, а потом -
свидание с Сиренополем, ведь они успели только бегло познакомиться.
Туристы - даже туристы в Сиренополе притихают, просветленные его красотой
- заинтересовавшись, начали по одному и небольшими группами подходить к
Лине, как вдруг легкий, но неожиданный порыв свежего бриза подхватил
несколько акварелей, смахнув их с парапета. Лина встала, но не успела даже
нагнуться, как загорелая детская рука протянула ей упавшие картины.
- Возьмите, госпожа художница.
- Спасибо, - Лина с улыбкой посмотрела на ребенка. Смуглый кудрявый
мальчик лет десяти, черные яркие глаза и белые зубы в открытой улыбке.
- Ты живешь в Сиренополе? Как тебя зовут?
- Дэви. Я хотел сказать вам, госпожа художница...У вас такие красивые
картины, а вы положили их прямо на парапет, ведь тут пыль и может
что-нибудь упасть с куста... Мой брат Мик сделает вам специальную
подставку из дерева, и тогда картины не будут падать...
- Мне? - удивленно спросила Лина. Хотя да, конечно... Но как объяснить
этому мальчику, что у нее совсем нет денег, все сбережения она, не
задумываясь, отдала за билет в Сиренополь...
- Не подумайте, что нам нужна какая-то плата, - сказала стройная
миниатюрная девушка. - Мик с удовольствием сделает это для вас. Мы,
сиренопольцы, всегда рады помочь нашим гостям.

У нее были светло-русые волнистые волосы, но такие же загорелые щеки и
черные миндалины глаз, как и у Дэви.
- Это моя сестра Белль, - сказал он. - А где Мик?
- Мик! - хором позвали они. Лина обернулась. Она ожидала увидеть взрослого
парня или хотя бы подростка, но к брату и сестре подбежал десятилетний
мальчуган - точная копия Дэви. Он поздоровался с Линой и, понимающе
кивнув, растопыренными детскими пальцами прикинул размеры акварелей.
- Я сделаю вам подставку на завтра, госпожа художница, - сказал он. А
сегодня не успею, потому что хочу половить рыбу.
- Мик! - укоряюще произнесла Белль. - Не сердитесь на него,- попросила
сна, обращаясь к Лине. - Приходите завтра с утра к нам, мы живем совсем
недалеко отсюда, два квартала по Морской улице, вы легко найдете, да и
мальчики будут вас встречать. Приходите, прошу вас!
- Хорошо,- сказала Лина. Ей вдруг стало удивительно легко и весело, она
откинула за спину непослушную волну темных волос и добавила:
- Обязательно приду!
Весь этот день она длинными глотками пила несравненную красоту Сиренополя,
и временами ей казалось странным и непостижимым. что такой удивительный
город существует на земле. Закат окрасил море фантастическими переливами
багряного и лилового цветов, и Лина уснула, вдыхая пряный аромат растений
южной ночи.

---

- Здесь мы живем, - сказал Дэви.
Маленький домик тонул в зелени, экзотические лианы обвивали ажурную
калитку, а чуть поодаль выступал из зарослей круглый белый балкончик.
Следуя за мальчиком, Лина тихо ступила под прохладную зеленоватую тень
этого дома. Здесь пахло цветами, влагой, свежими стружками, морем и еще
чем-то очень вкусным. Миниатюрная винтовая лесенка поднималась вверх, в
мансарду.
- Там живем мы с Миком, - становясь на ступеньку, сказал Дэви. -Пойдемте к
нам, госпожа Лина, а Белль пока приготовит завтрак.
Эта комната была совсем непохожа на обиталище двух юных сорванцов. Повсюду
царил идеальный порядок. В полукруглое окно, заплетенное снаружи плющом,
пробивались нежные лучи солнца и освещали аккуратно сложенные дощечки и
столярные инструменты в одном углу комнаты, мольберт, краски и кисти - в
другом.
А на стенах висели картины, и, бросив на них беглый взгляд, Лина уже не
смогла оторваться. Потому что это было чудо. Сам Сиренополь светился со
стен своей дивной красотой, и акварели Лины - а ведь одну из них она
принесла с собой, хотела сделать подарок - ее акварели рядом с этими
картинами выглядели бы жалкой, беспомощной безвкусицей.
- Чьи это картины? - полушепотом спросила она.
- Мои, - с доброжелательной беспечностью откликнулся Дэви. - Я тоже
немножко рисую. Хотите посмотреть, что я сейчас делаю?
Лина. машинально кивнула и сделала несколько растерянных шагов к
мольберту. Дэви веселым движением сдернул покрывало со стоявшей на нем
работы.
Ничего подобного - ни по замыслу, ни по технике исполнения - Лина никогда
раньше не видела. Резной деревянный планшет был слегка углублен внутрь, и
в нем цвел уголок морского дна - такого прекрасного, какое бывает только в
море Сиренополя. И все это было сделано из кусочков ткани - воздушной,
блестящей и более плотной - подобранных так искусно, что совершенно не
было заметно, где и как один из них переходит в другой, а иллюзия
реальности была полной, и красота этого незаконченного творения
завораживала. Лина зажмурила глаза и встряхнула головой, словно отгоняя
навязчивое наваждение. Десятилетний ребенок ?
- У Дэви не хватает фантазии, - зазвучал за ее спиной приветливый голос
Белль. - Он изображает только то, что видел. Здравствуйте, Лина.
Она обернулась.
- Здравствуйте. Ваш брат... у меня нет слов. Вы помогали ему?
Улыбаясь, Белль помотала русой головкой.
- Нет, что вы! Мальчики сами занимаются своими делами. Кстати, вы уже
видели, какую подставку сделал для вас Мик? Нет? Какой же ты все-таки
эгоист, Дэви, разве ж можно забывать о брате? Вот она стоит.
Конечно, Лина уже давно заметила это темно-шоколадное деревянное кружево,
но что это подставка для ее работ...
- Какая красота! Спасибо... А где Мик , я хочу его поблагодарить...
И тут на какой-то момент все лицо Белль замерло в улыбке, но это было
совсем неуловимо, и через мгновение ее белые зубы блеснули еще ярче, и
девушка ответила:
- Ну что вы, Мик делал это с радостью. Он сейчас придет, и, если вы
хотите, мы покажем вам древний Сиренополь.
- А Лион пойдет с нами? - спросил Дэви.

- Да, он обещал. Лион - это мой друг,- пояснила Белль. - Не жених, а
просто друг. Он помолвлен с дочерью мэра Сиренополя, но она не любит
древних развалин. Слышите? Мне кажется, это они с Миком разговаривают там,
внизу. Идемте, Лина.

---

Размытые силуэты кораллов колыхались разноцветными причудливыми цветами, и
неуловимыми яркими молниями мелькали между ними маленькие мелководные
рыбки. Толща воды перед глазами была полупрозрачной и нежно-бирюзовой, а
если приподнять голову, можно было увидеть краешком глаза, как яркое дно
отражается всеми своими красками на внутренней поверхности пленки воды. И
хотелось любоваться этим зрелищем часами, но воздух в легких неумолимо
кончался, и, последний раз взглянув вверх, Лина вынырнула.
Лион уже вышел из воды, и его черные, как смоль, мокрые волосы сверкали на
солнце. Он взбирался вверх по камням, и казалось, что его мускулистые
загорелые ноги не касаются беспорядочного каменного хаоса - таким легким,
быстрым и воздушным было каждое его движение. Почувствовав взгляд Лины,
Лион остановился, ослепительно улыбнулся и протянул ей сильную руку,
помогая взойти на камень. Белль и близнецы уже выкупались и ждали их
наверху.
- Ты сам участвовал или только смотрел? - донес ветер обрывок их разговора.
- Только смотрел, - ответил брату Мик,- но говорят, что это тоже полезно.
Белль шутливо дернула обоих братьев за черные кудряшки и широко улыбнулась
навстречу Лине и Лиону.
Трава на плато была выжжена солнцем, но ее тепло-охристый цвет чудесно
гармонировал с белыми, чуть кремоватого оттенка стройными колоннами
древнего города. Сухие злаки пробивались между каменными плитами, ровные
ряды колонн вели к полуразрушенному, но величественному портику, а внизу
ярким синим цветом сверкало море. Каким-то неуловимым очарованием,
впитавшим в себя ушедшие века, древний Сиренополь даже превосходил
нынешний.
- По легенде, здесь, в этом городе, жили сирены, когда они еще были просто
земными женщинами, - сказала Белль. - И так возникло название -
Сиренополь...
Лион, гибкий и легкий, как леопард, взлетел на обломок колонны и так же
невесомо, играючи, спрыгнул вниз.
- Наша Белль поет, как сирена, - сказал он Лине. - Белль?
Девушка улыбнулась и, беззаботно вскинув голову, взяла несколько высоких
мелодичных нот.
Неимоверно высоких. Немыслимо мелодичных. Нет, никогда и нигде Лина не
слышала такого дивного, неземного голоса. А Белль уже, смеясь, играла с
близнецами, словно это не она только что явила подлинное чудо.
- Но, Белль, - все-таки сказала Лина . - С таким голосом вы могли бы стать
звездой мировой оперы, вы могли бы...
- Ну что вы, Лина,- улыбнулась она. - Для вас, чужестранцев, искусство -
серьезное занятие, вы учитесь этому и, естественно, добиваетесь каких-то
высот. А для нас в Сиренополе в этом нет ничего особенного. Мы все
понемножку... Ну, например, Дэви, вы видели, рисует, Мик работает по
дереву, Лион танцует, я пою... Ведь это так просто.
- Идемте, я покажу вам портик, - предложил Лион. Лина взяла протянутую
руку и пошла по нагретым солнцем мраморным плитам, стараясь попадать в
такт его плавных, парящих шагов. Как же должен танцевать этот человек,
если он даже ходит, почти не касаясь земли...
В портике было тихо и прохладно, и свежий запах моря, смешиваясь со
стоячим воздухом, пропитанным древностью, создавал совершенно неповторимый
запах. Звонкие удары каблучков Лины многократно отразились от стен, а
неслышные шаги Лиона сгладили их мягким шуршанием. Лина взглянула на море
сквозь частый двойной ряд колонн.
- Как здесь красиво, - чуть слышно произнесла она. - Какое это вообще
чудо - Сиренополь... Почему люди, приезжающие сюда, не остаются здесь
навсегда?
Лион ответил не сразу.
- Наши законы запрещают это. Как только у гостей возникает подобный
вопрос, кто-нибудь из сиренопольцев объясняет им это.
- Законы Сиренополя... А почему с ними нельзя ознакомиться сразу, заранее?
- Законы Сиренополя, - медленно повторил он. И внезапно - Лина даже не
успела вздрогнуть - Лион схватил ее за запястья и с силой неистового
морского ветра навернул к себе.
- Я люблю свой город. Я знаю, что это самый лучший из когда-либо
существовавших городов. Но вы - вы прекраснее любого города на земле,
Лина. Законы Сиренополя... когда-нибудь я расскажу вам. Но будет лучше,
если вы уедете отсюда раньше... чем я вам расскажу.
Захваты его пальцев были сильными, но не причиняли боли и даже не
сдавливали ее кожи - пальцы человека, умеющего точно распределять
напряжение каждой мышцы своего тренированного смуглого тела. Лина с
улыбкой высвободила руки. И зачем она заговорила о каких-то законах - ведь
это совсем неинтересно...

- Вы хотите, чтобы я уехала, Лион?
- Я... разве я это сказал?
...Краешек огромного сиренопольского солнца скрылся за горизонтом, когда
Лина, Белль, близнецы и Лион шли по беломраморной городской набережной.
Высокая фигура девушки в белом платье с открытыми плечами, на которые
ложились прямые пряди белых волос, ирреальным силуэтом возникла в
густо-ультрамариновых сумерках.
- Стефания, - радостно сказала Белль. - Это Стефания, невеста Лиона. Лина,
гостья нашего города, художница.
Едва приостановившись, Стефания сверкнула белыми, как платье и волосы,
зубами. Ее обнаженные загорелые руки и ноги тонули в полумраке, но четко
обрисованная платьем фигура была безупречной, как и уверенная, твердая
походка, залюбовавшись которой, Лина даже обернулась.
- А каким видом искусства занимается Стефания? - спросила она у Белль,
когда белый силуэт растворился в сумерках.
- Высокая гимнастика над водой,- последовал не совсем понятный ответ. -
Она может делать со своим телом все, что захочет - правда, Лион? Он ее
очень любит, - закончила Б„лль, лукаво блеснув длинными черными глазами.
Лион молчал. Лина так и не взглянула в его сторону.

---

---

Утреннее солнце бросало мягкие блики на чуть подернутую мелкой рябью
поверхность моря. Блестящие перекладины над водой продолжались широко
раскинутыми руками Стефании, и она медленно, плавно совершала поворот за
поворотом вокруг оси своих сильных, мускулистых рук. При каждом повороте
ее голова и маленькие крепкие ступни поочередно уходили под воду, и белые
волосы на мгновение распускались причудливым цветком - и снова повисали
мокрыми прядями.
- Мне кажется, вы заблуждаетесь, госпожа Стефания, - сказал, наклонившись
на краю помоста, секретарь.
Она закончила сотый поворот и напрягла руки, вытянув в струну свое
безупречное тело в белом купальнике.
- Что вы сказали? - холодно спросила она. - Я не понимаю вас.
- Мне кажется, госпожа Стефания, что вы неправы, - судорожно сглотнув,
повторил он. - Ведь вы жительница Сиренополя, больше того - вы дочь
мэра... А госпожа Лина - чужестранка... она не настолько опасна для вас,
чтобы вы забыли о древних традициях нашего города, самого прекрасного и
справедливого города на...
- Вы отказываетесь исполнять мои указания?
- Нет, но.., - он набросил легкое махровое полотенце на округлые
совершенные смуглые плечи, - вы неправы, госпожа Стефания.

---

В воздухе дивными звуками таинственных музыкальных инструментов звенели
сверчки, неуловимо и стремительно сгущались сумерки. Лина медленно шла по
тенистой сумеречной аллее, вдыхая терпкий аромат распускающихся ночных
цветов. Весь этот длинный, замечательный день она провела одна, и это было
очень тонко и деликатно со стороны Белль, ее братьев и... да, и Лиона. Они
сумели понять, что для ее сумбурной и незащищенной души действительно
важно остаться на время наедине с собой, насладиться безграничной
свободой, соскучиться по узам дружбы и привести в какую-то систему
беспорядочно теснящиеся в голове разноцветные эмоции.
Все было удивительно здорово. С утра она распродала почти половину своих
акварелей, засветившихся особенной красотой в темно-шоколадном обрамлении
резной подставки Мика. Потом была прогулка по залитой ярким, но
мягко-ласковым солнцем набережной Сиренополя - боже мой, ну что может быть
прекраснее Сиренополя? И море, удивительное море, и пляж из белого
кораллового песка... А потом, уже ближе к вечеру, она купила эту шляпу,
из-под которой можно так таинственно-лукаво взглянуть в глаза Лиона...
Лина и Лион - как будто кто-то специально подбирал имена. Он очень
красив... А эта девушка, его невеста, ее зовут Стефания, в темноте было не
разобрать, красива она или нет. И любит ли он ее - это тоже было
непонятно...
- Простите, госпожа, мне очень неловко прерывать вашу прогулку. Но, увы, я
вынужден просить вас об одной очень маленькой, но жизненно важной для меня
услуге...
Лина остановилась и подняла глаза. Невысокий, неброско одетый немолодой
человек с чуть растерянным выражением лица смотрел куда-то мимо нее
большими карими глазами.
- Я слушаю вас, - мягко сказала она. И, вспомнив любимое выражение
сиренопольцев, добавила:
- Я всегда рада помочь.

- Понимаете, - словно с трудом проговорил человек, - я слепой.
Слепой! Последние лучи уже скрывшегося за горизонтом солнца еще окрашивали
море лилово-сиреневыми бликами. От огромной серебристо-кремовой луны
протянулась по морю яркая дорожка, а по белому мрамору набережной -
полупрозрачные Фиолетовые тени. Этот удивительный вечер... разве можно,
чтобы человек не видел такой красоты?
- Я потерял свою трость, и мне теперь будет затруднительно добраться до
дома, - виновато продолжал он. - Если бы вы только согласились проводить
меня...
- Я приезжая, - тихо сказала Лина.
Человек улыбнулся - и его глаза тоже улыбнулись, совсем живые карие глаза,
которые никогда не оценят дивной красоты Сиренополя...
- Это не страшно. Я прекрасно знаю дорогу, мне просто хотелось бы избежать
столкновений... с посторонними предметами... вы понимаете...
...Широкие беломраморные ступеньки поднимались к величественной
инкрустированной двери. В их городе подобный дом мог бы позволить себе
только миллионер или член правительства, подумала Лина... но здесь, в
Сиренополе, красота архитектуры еще не говорит о высоком положении и
достатке. Ее спутник распахнул дверь уверенным движением. Лина
остановилась на пороге.
- Войдите, - попросил он. - Пока я не найду запасную трость, я совершенно
беспомощен.
В комнате было абсолютно темно - конечно, зачем слепому свет? Стараясь не
отставать от него, Лина прошла в смежную комнату, задела какой-то предмет,
с грохотом упавший... Я сама совершенно беспомощна здесь, подумалось ей.
И внезапно зажегся свет. Белый, яркий, ослепляющий привыкшие к сумеркам
глаза. И в океане этого всепоглощающего света стояла Стефания.
В первый момент Лина не узнала ее, было только смутное впечатление чего-то
знакомого, и, часто смаргивая обожженными светом глазами, она сказала:
- Здравствуйте.
Стефания усмехнулась - белые зубы, белые волосы, белое платье,- вспомнила
Лина. В ее глазах возник вопрос, перехваченный еще до того, как был
высказан.
- Это был мой секретарь.
- Но, если вы хотели поговорить со мной, - начала Лина, - почему...
- Я не хочу с вами говорить. Я хочу от вас избавиться.
В ее голосе звучал холодный бестрепетный металл, и в изумление Лины начал
медленно вкрадываться неосознанный страх. Широко раскрытыми глазами она
смотрела, как загорелая с белыми ногтями рука Стефании нащупала на столе
круглую серебристую кнопку и несколько раз ритмично нажала на нее.
- Что вы делаете?
- Я сообщаю, - подчеркнуто спокойно заговорила Стефания, - что в моем доме
- кстати, в доме мэра Сиренополя - совершена попытка ограбления. Между
прочим, это сенсация - ведь в нашем городе практически нет преступности. И
знаете, почему? Потому что любое преступление, даже не столь тяжкое, в
Сиренополе карается смертью. Через несколько минут вас казнят.
Какая-то фантасмагория, лихорадочно думала Лина. О чем она говорит? Что ей
нужно? Скрыться, исчезнуть из этого дома как можно скорее...
- Только не пытайтесь бежать, - сказала Стефания. - Ваша физическая
подготовка заслуживает разве что жалости. И доказывать свою невиновность
тоже не имеет смысла. В Сиренополе нет ни следственных, ни карательных
органов. Вас казнят обыкновенные сиренопольцы - такие, как ваши друзья
Белль, Мик, Дэви... Лион...
- Я уеду, - вдруг поняла Лина. - Он сам этого хотел... Я завтра же уеду,
клянусь вам!
- Никуда вы не уедете, - устало поморщилась Стефания. - И не надо бояться.
Сиренополь - гуманный город. Все произойдет, как во сне... вам не будет
больно.
Лина обернулась. Толпа, возникшая неизвестно откуда, неотвратимо наступала
на нее сотнями искаженных дикой злобой звериных лиц. Она вдохнула
сладковато-терпкий душный запах. Нет, такого не может быть... тем более
здесь, сейчас... тем более с ней... Кошмарный, потусторонний сон... да,
сон...
И ей совсем не было больно.

---

За стенкой работал телевизор - его сиренопольские родственники смотрели
вечернюю программу. Чужестранец повернулся на постели - ему всегда было
трудно заснуть на новом месте. Нет, сейчас ему никак не уснуть.
Чужестранец встал и, накинув халат, направился в соседнюю комнату. И
остановился на пороге.
Сначала он подумал, что это боевик - но фильмы подобного рода не
показывают в Сиренополе. А потом в углу экрана он заметил значок - прямая
трансляция.

Толпа - огромная, немыслимая, хаотичная толпа бесновалась с неистовыми
криками. И с нечеловеческой злобой и ненавистью они били, топтали ногами,
рвали в клочья неподвижную фигуру, распростертую на полу. В какой-то
момент ему даже показалось, что это была женская фигура...
- Что это? - выдохнул он.
Все головы разом повернулись.
- Лучше объяснить ему, - сказала тетушка после недолгого молчания.
- Видишь ли, - медленно заговорил дядя, - это казнь. Казнь преступника. У
нас нет никаких тайн от наших гостей, но вообще чужестранцам не
рекомендуется смотреть это. Другое дело - мы. жители Сиренополя... Наш
город известен не только своей красотой, но и исключительной
доброжелательностью, спокойствием и миролюбием местного населения. Но,
пойми, мы обычные люди со своими страстями и недостатками, со своим
запасом агрессии. Однако мы имеем возможность реализовать этот запас без
вреда для своих ближних. В Сиренополе почти нет преступности, но
непосредственное участие хотя бы в одной казни в год уже полностью
сублимирует отрицательную энергию. Конечно, стороннее наблюдение, тем
более по телевизору. не дает такого эффекта - но и это очень полезно для
обретения душевного равновесия...
- Я понял, - сказал чужестранец, стараясь не смотреть на экран, но не в
силах оторвать словно загипнотизированного взгляда. - Я, пожалуй, пойду...
- Ну что ты, останься, - светски предложила тетушка. - Сейчас будет очень
интересный и вполне нейтральный сюжет. О помолвке дочери мэра...
Он покачал головой.
- Нет, я все-таки пойду... Спокойной ночи.
Окна были распахнуты, и пьянящий запах ночных цветов проникал в комнату.
Волшебная южная ночь опускалась на Сиренополь - самый прекрасный из всех
городов на земле.

1996

Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com
Яна Дубинянская
ВАРИАЦИЯ ЖИЗНИ
ЧАCТЬ ПЕРВАЯ
- Скажите Кэлверсу, что он идиот! - гремело за дверью. - Что?! Да за такую
сумму я могу заполучить кого угодно! Да, озвучание завтра в три - а что,
по вашему, могло измениться? Выезжаю, черт бы вас побрал, уже выезжаю!
Дверь открылась, и тут же большая часть неимоверной толпы с бессвязными
вопросами бросилась навстречу показавшемуся человеку, другие же, напротив,
подались назад, освобождая ему дорогу. Возник немыслимый в своей
беспорядочности человеческий водоворот. Рыженькая девушка в длинной
ярко-красной юбке была подхвачена этим водоворотом, пронесена несколько
витков и, наконец, брошена у стены, где ей удалось остановиться. Какой-то
парень, тяжело дыша, остановился рядом с ней, почти вплотную.
- Красная юбка - это здорово, - без предисловий сказал он. - Они могут
не запомнить тебя, но уж юбку-то точно запомнят. Надевай ее на все
прослушивания, если хочешь стать кинозвездой.
Девушка занялась своей вконец рассыпавшейся прической. Со шпильками во рту
она помотала головой.
- Что? А почему "нет"?
- Я хочу стать режиссером, - выговорила она, закалывая на затылке рыжие
волосы.
Парень присвистнул - достаточно громко, чтобы с десяток окружающих
повернулись к ним.
- Режиссером? - переспросил кто-то, расслышавший последние слова.
- Да,- рыженькая девушка отважно пошла в наступление. - А что? Я, может
быть, и стала бы актрисой - если бы во всей Корпорейшн был хоть один
настоящий режиссер! Современные фильмы... их невозможно смотреть - если ты
видел хоть один старинный! Да, старинные фильмы примитивны, двухмерны,
иногда они даже черно-белые - но там есть что-то живое, какие-то чувства,
мысли, эмоции... Похоже, последний режиссер умер еще во времена Голливуда!
- Но существуют же ретристы, - возразил, может быть, тот парень, а может,
кто-то другой.
- Ретристы только пытаются повторять то, что было когда-то. Ни у кого из
них нет режиссерского образования, они и понятия не имеют о чисто
технических достижениях современного кино, к тому же, у них нет доступа к
деньгам Корпорейшн, а без этого тоже...
- Некоторые снимают в Вариациях, - это сказал уже точно тот парень.
- Но ведь Вариации все время меняются, и потом, это незаконно... нет, я
хочу стать настоящим режиссером! - эта наивная звонкая бравада вызвала
пробежавший над головами легкий смех, и девушка ярко, как все рыжие,
покраснела.

- Как тебя зовут? - спросил парень.
- Айрис.
Заветная дверь снова отворилась, на пороге появился высокий худой мужчина
с жестким лицом.
- Эй, вы! - отрывисто крикнул он, и воцарилась абсолютная тишина. - Босс
уехал по делам. Мое время тоже ограничено, я могу прослушать десять
человек. Всем стоять по местам! Я сам скажу, кто. Вы. Вы двое... Молодой
человек... Вы... Нет, не вы... хотя и вы тоже. Вы, все втроем... и вы, в
красной юбке.
За спиной Айрис прокатились завистливые вздохи, и она устремилась вперед,
скользя по еле заметной тропинке в чуть расступившейся толпе.
...- Да! - кричал в трубку видеофона худой человек. - Через пять минут!
Сэм опять взвалил на меня свою работу. Что? Скажите, что я ей голову
оторву! Да, да, сейчас еду, не делайте такой физиономии!
Он порывисто зашагал к двери, и Айрис едва успела преградить ему дорогу.
- Вы еще здесь? Я же вам сказал...
- Вы не сказали мне ни слова.
Он остановился.
- Вы же видите, я тороплюсь! Ладно, подойдите к окну.
Она послушно встала у окна и позволила ему взять ее за подбородок.
- Так, черные глазки - это хорошо. От веснушек вы уже избавились - тоже
хорошо. Рыжие волосы сейчас не котируются - станете блондинкой. Талия в
порядке, бюст... не помешает прибавить два-три дюйма. Салон Новых форм
через два квартала. Потом придете еще. До свидания.
- Но я...
- Только не думайте, что внешние данные - это все. Тем более, что сейчас
актуален образ антигероини, проще - обыкновенной некрасивой женщины. Все
ведущие режиссеры...
- Я хочу стать режиссером!
Он обернулся у полуоткрытой двери.
- Вот он что! С вашей-то комплекцией? Но это не ко мне, режиссерские курсы
набирает Кармелли - или уже набрал... Он должен прийти минут через
двадцать...
- Я подожду!... если можно.
- Ждите, я вас запру.
...Розовый свет постепенно переходил в фиолетовую мглу, и светлый
прямоугольник, отбрасываемый окном, тускнел на глазах. Кнопок и клавиш на
стенах было слишком много, Айрис боялась их трогать наугад и потому сидела
в неумолимо сгущающейся темноте. Пестрая шумная толпа за дверьми давно
разошлась, они придут пытать счастья в другой день, и, может быть, как раз
тому темноволосому парню повезет...
- Что вы, черт возьми, тут делаете?
Айрис вздрогнула и вскочила с краешка стула, почти ослепленная внезапным
ярким светом.Сбивчивыми движениями она оправила волосы и юбку и так же
сбивчиво принялась излагать историю своего появления в этом кабинете.
Кармелли - она сразу узнала его, часто мелькавшего на телевидении -
раздраженно рылся в столе, негромко ругаясь себе под нос, и было
непонятно, слушает он ее или вообще начисто забыл о ее присутствии. Она
кончила как раз в тот момент, когда он нашел нужную бумагу.
- У вас нет ни единого шанса, - сообщил он, не глядя на девушку. - Я
набираю пять человек, а желающих несколько сотен. С вашими данными лучше и
приятнее мечтать об актерской карьере.
- Я, может быть, и стала бы актрисой,- привычно храбро начала Айрис,- если
бы во воей Корпорейшн...
Она осеклась. Ей совершенно не нравились жестоко-эстетские фильмы
Кармелли, но ведь сейчас от этого человека зависело ее будущее...
- Во всяком случае, пять шансов из нескольких сотен у меня есть,- наконец
тихо сказала она.
Кармелли поднял глаза и впервые внимательно, пристально рассмотрел ее.
Айрис тут же вспыхнула - она всю жизнь легко краснела, бороться с этим не
было никакой возможности.
- Ну что ж,- медленно произнес Кармелли, - один шанс я вам дам. Я устрою
вам настоящий профессиональный экзамен - убежден, что у вас ничего не
выйдет, но это шанс. Экзамен в Вариации, мы все прошли через это. Он
выдержал паузу, но Айрис тоже молчала, и он продолжил:
- Вам известно, что такое Вариация? Думаю, что да. Отдельно взятая
Вариация существует от восхода до заката солнца, на следующий день ее
сменяет другая. Как правило, внутри потока они различаются только в
деталях, но бывают и более существенные различия. Ну, это все вы знаете.
Закон разрешает пользование Вариациями только в строго регламентированных
случаях, и профессиональные экзамены кинематографистов Корпорейшн входят в
их число.
- И... что надо делать?
- Для проверки актерского мастерства достаточно органически войти в
Вариацию и прожить ее, но вам, - его губы изогнулись в иронической
усмешке, - придется труднее. Вы должны, будете срежиссировать события в
вашей Вариации и привести их к заданному результату. Надеюсь, я доходчиво
объяснил. Я никогда и ничего не повторяю дважды. С восходом солнца вы
приступите. В ваших интересах остаться ночевать здесь.

Айрис недоуменно и вопросительно вскинула глаза, но приземистая энергичная
фигура Кармелли уже исчезла в дверном проеме. Отрывисто клацнул замок, и
свет погас синхронно с ним, ошеломляюще в своей внезапности.
...Одна рука ассистентки лежала на пульсе Айрис, другая касалась кнопки
хронометра.
- Это довольно устойчивый Поток, - говорил Кармелли. - Братья Эрлы -обычно
их четверо,- ведут войну с Царем неверных, - впрочем, титулы и
названия могут изменяться. Ваша задача - добиться их поражения, кстати,
это легче, чем наоборот. Конечно, сегодняшняя Вариация может быть совсем
непохожа на предыдущие, но задание от этого не меняется.
- Костюм, - вдруг вспомнила Айрис. - Мне дадут костюм того времени?
- Если переодевать каждую девчонку, в костюмерной Корпорейшн ничего не
останется, - отрезала ассистентка.
- Придумаете что-нибудь, - бросил Кармелли. - Жители Вариаций наивны и
доверчивы, у них ведь отсутствует жизненный опыт. Только не вздумайте
выдавать себя за божество или что-нибудь в этом духе. Старо и плоско.
- А в мини-юбке было бы намно-о-го труднее, - протянул кто-то, и Кармелли
раскатисто захохотал, захихикала его ассистентка, засмеялись все, и под
этот всепоглощающий хохот Айрис провалилась в искрящуюся темноту, полную
неясных шорохов и стуков.
- Что бы ни случилось, помните: они не люди, - донеслось до нее неведомо
откуда последнее напутствие этого мира.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

---

Справа и слева на розовом фоне неба чернели зазубренные силуэты скал, но
посередине линия горизонта была идеально-ровной, и огромный диск солнца
касался этой черты своим нижним краем. Потом между ними возник зазор,
который непрерывно увеличивался, но уловить это движение было недоступно
глазу. Солнце взошло, и новая Вариация начала свое кратковременное
существование.
Угловатая тень скалы поползла в сторону и назад, и лучи восходящего
солнца хлынули на Айрис. В этой Вариации их свет был слегка оранжеватым, и
белая кожа девушки приобрела золотистый оттенок, волосы стали огненными, а
складки красной юбки загорелись таким непередаваемо-алым цветом, что
невозможно было представить себе ничего ярче и насыщеннее.
Айрис любовалась восходом. Она не почувствовала момента своего перемещения
- просто стояла и любовалась восходом, не помня, когда это началось.
Легкий ветер трогал ее волосы, мягкое солнце не слепило глаз, и было
хорошо. Она вовсе не чувствовала себя чужой в этом эфемерном мире, она
готова была простоять так...
И вдруг ее как ударило - экзамен! Она может простоять здесь весь день - а
ведь это единственный шанс в жизни! Солнце... это солнце уже совсем
высоко! Быстрее, быстрее!
Но что - быстрее? Айрис беспомощно огляделась по сторонам. Ровная
бескрайняя степь, поросшая жухлой травой, скалы на горизонте, у скал
что-то поблескивает - может, река... Все это исчезнет через каких-нибудь
пятнадцать-шестнадцать часов, мало, безбожно мало времени... И что делать?
С чего начать? Куда идти? И она. продолжала стоять, словно прикованная
взглядом к солнцу, которое не слепило глаз...
- Дева с волосам цвета пламени...
Это были стихи, и они возникли совершенно органично, неотделимо от
огненного круга, и только через несколько мгновений Айрис поняла, что они
были произнесены вслух, и произнес их чей-то голос... Она обернулась -
мгновенно, стремительно, испуганно. Сверкающий всадник возвышался над
степью, невообразимо-огромный, и длинная тень от него стрелой рассекала
землю. Его причудливые доспехи крупными чешуями обрисовывали могучие плечи
и широкую грудь, и еще одна чешуя была поднятым забралом. Открытое лицо
было массивным, черты - недостаточно правильными, но голубые глаза
смотрели прямо, а светло-рыжая короткая борода очерчивала контур лица,
придавая ему некоторую законченность. Что-то изменилось в этом лице, когда
Айрис обернулась, но она не смогла уловить, что именно, его выражение
казалось бесстрастным.
Как она могла не заметить раньше этого всадника - в открытой степи? Или
он возник только что - ведь Вариация формируется в течение
десяти-пятнадцати минут... Человек, которому несколько секунд от рождения.
"Они не люди..."
- Кто ты? - спросил всадник тем же самым, слишком мягким для такого
мужчины голосом, который произнес строчку о деве.
- Мое имя Айрис, - неожиданно смело и спокойно ответила она. - Назови свое
имя.
Уголки его губ дрогнули в вовремя сдержанной усмешке гордости от того,
что сейчас прозвучит его гортанное прославленное имя:
- Я князь Джерард Эрл.

Эрл! Братья Эрлы! Лицо Айрис вспыхнуло в неудержимой ослепительной
улыбке. Как хорошо, что он оказался, то есть возник именно здесь, этот
милый странный рыцарь...
- Я cбилась с пути, - уже почти беззаботно сказала она. - Отвези меня в
свой замок, Джерард Эрл.
Она сделала шаг в его сторону, и от этого движения складки длинной юбки
всколыхнулись, перетекли одна в другую алыми всполохами.
- Красный цвет, - задумчиво произнес Джерард. - Цвет опасности... Цвет
любви... Цвет рода Эрлов. Я не знаю, как ты оказалась здесь, но...
почему-то не хочу этого знать. Я отвезу тебя в свой замок.
Он наклонился и, руками в перчатках из толстой кожи обхватив кольцом ее
талию, легко оторвал Айрис от земли и посадил в седло впереди себя. Она
огляделась по сторонам с этой неимоверной высоты, и тут же увидела замок,
высившийся между скал - такой же остроконечный, как и их верхушки и, может
быть, поэтому не замеченный ею раньше. Или раньше его просто не было?
Доспехи Джерарда Эрла были теплыми, нагретыми в лучах утреннего солнца, и
к ним было так хорошо прислоняться... Потом ей вдруг захотелось поговорить
с ним.
- Когда ты подошел ко мне... ты произнес какие-то стихи. Откуда они?
- Это баллада Элберта, - ответил Джерард, и в его улыбке мелькнула печаль.
- Князя Элберта Эрла. Когда-нибудь он споет ее для тебя. А я не слагаю и
не пою баллад. Я всю жизнь воевал с неверными, одно только это я и умею
делать.
Айрис подняла голову от теплого металла. Всю жизнь - что он хочет этим
сказать?
Копыта коня зацокали по каменному мосту, где-то внизу блеснула река.
- Эрелинелле - река Эрлов, -сказал Джерард. Как странно, что в этом мире
все имеет свои имена и названия, наверное, они чуть-чуть изменяются от
Вариации к Вариации, а может, не меняютоя вовсе. И какой у него
удивительный голос... Мягкий, негромкий - а вместе с тем есть в нем что-то
нерушимо надежное. Во всех слышанных ею мужских голосах, какими бы
твердыми они не казались, Айрис всегда ловила неуверенность. Неуверенность
- чисто человеческое качество. "Они не люди..."
Замок Эрлов встретил Айрис неумолимо надвигающейся стрельчатой тенью,
скрипом разводных мостов и лязгом поднимающихся решеток - неприступная
громада, начинающая незаметно ветшать. Джерард спешился, и двойной звук
шагов человека и коня гулко отразился от каменных стен. Какой-то мужчина,
высокий, широкоплечий, одетый в алый и черный атлас, поднялся от ворота,
приводящего в движение входную решетку, и жестом поприветствовал их. Еще
две фигуры возникли из окружающего полумрака. Айрис смотрела на них с
высоты седла, но вез равно эти мужчины казались ей немыслимо-огромными. У
одного из них была в руках причудливой формы гитара, и он наигрывал на
ней что-то монотонно-печальное.
- Это мои братья, - сказал Джерард. - Князь Элберт Эрл. Князь Эдвард Эрл.
Князь Монмут Эрл.
Одинаковые фигуры, похожие имена, почти одинаковые лица... Только черты
Элберта чуть более тонкие и скрытные, чем у Джерарда, в лице Монмута есть
что-то тяжелое, не то медвежье, не то бычье, а Эдвард прячет за бородой
совсем мальчишескую юность. "Братья Эрлы, которые ведут войну..."
- Это Айрис, - просто сказал Джерард, и она увидела, что они поняли. Им не
нужно было никаких объяснений, они принимали как должное, что на
закованном в броню коне сидит девушка с огненными волосами, и шелковые
складки цвета их рода свешиваются с седла.
- Она похожа на Ириду,- медленно сказал Монмут, самый старший.
- Да, - кивнул Джерард, - я заметил... Ирида - это наша сестра, - сказал
он, обращаясь к Айрис. - Ее убили неверные четыре года назад.
Это о ней: "дева о волосами цвета пламени", - поняла Айрис.
Четыре года назад... Все они живут не больше часа.
Джерард снял шлем - у него были густые светло-рыжие волосы, прямыми
прядями спадающие на шею, но не достигающие плеч. Низкорослый слуга принял
шлем из его рук и взял под уздцы коня, с которого Айрис спрыгнула, положив
ладони на широкие плечи Джерарда. Опираясь на его руку, она прошла в
длинный зал с витражами в стрельчатых окнах, и трое братьев тяжелой
поступью последовали за ними. Здесь был накрыт узкий дубовый стол, и в
воздухе стоял щекочущий аромат жареного мяса и пряностей.
- Приглашаем вас разделить с нами утреннюю трапезу, - сказал Элберт. Это
прозвучало несколько натянуто, но Джерард чуть смущенно улыбнулся Айрис, и
она согласно улыбнулась в ответ. А за столом натянутость исчезла, братья
Эрлы весело разговорились, заразительно-звонко смеялся Эдвард, Элберт
наигрывал что-то бравурное на гитаре, а Монмут сосредоточенно опрокидывал
один за другим огромные бронзовые кубки. Но "они не люди..." Время, уходит
время!..
- Когда вы выступаете в поход против неверных? - громко спросила Айрис, и
ее звонкий голос на мгновение породил совершенную, гулкую тишину.
- Не знаю, - мальчишески-беспечно отозвался Эдвард. - Потом, после...

когда-нибудь...
- Над такими вещами не смеются, - одернул его помрачневший Монмут. И
тишина словно накрыла их невидимой завесой, гнетуще-тревожная и
всепоглощающая.
- Мы собираем отряды по всем провинциям, - наконец подал голос Элберт, - и
когда наши силы будут достаточными, мы выступим.
Вы выступите сегодня, сейчас - мне так нужно, вы выступите с
недостаточными силами - мне нужно, чтобы вы потерпели поражение. Я сдаю
экзамен. "Они наивны и доверчивы..."
Айрис встала. Ее черные глаза сверкали - такие черные, что даже не видно
зрачков, один только огненно-страстный блеск. Распущенные волосы языками
пламени рассыпались по плечам. Такую - красивую, сильную, натянутую, как
струна - они послушают.
- Вы считаете, что ваши силы недостаточны - вы, братья Эрлы? Вы отступаете
перед неверными - хотя один князь Эрл стоит тысячи их! Но вы давно
расстались с мужеством, и вы готовы простить им все. Все, даже смерть
вашей сестры! - Айрис чуть было не осеклась, увидев, как потемнели их
лица. Лицо Джерарда... Нет, она не будет смотреть на лицо Джерарда! -
Князь Элберт говорит, что вы собираете отряды, зачем? Наемные войска могут
предать. Вы, князья Эрлы, можете выступить против неверных во главе
одного-единственного отряда - отряда надежных, проверенных воинов. И вы
победите: если один из вас падет - другой встанет на его место, и неверные
дрогнут, решив, что вы бессмертны. Вы победите!
Где она слышала - или читала - что главное качество режиссера - умение
убедительно говорить? Она владеет этим умением. Слишком хорошо владеет...
- Мы выступает немедленно, - сказал Монмут Эрл, и с гулким стуком обрушил
на стол тяжелый кубок, словно ставя непререкаемую точку под этим решением.
Шумно задвигались дубовые скамьи, огромные братья вставали из-за стола,
и.их похожие лица стали неразличимы в объединившей их фатальной решимости.
Коротким стоном оборвалась струна гитары, отброшенной Элбертом. "Они
наивны и доверчивы"... Что же я делаю, вдруг осознала Айрис. Неужели это
она, рыженькая девушка в красной юбке, девятнадцати лет, дерзко мечтающая
стать режиссером, нет, невозможно по-настоящему поверить, что именно она,
именно в эту минуту - посылает на верную смерть четырех человек. И еще кто
знает скольких, которым придется погибнуть в этом сражении...
Всем им все равно осталось жить несколько часов, потом они исчезнут -
чтобы вновь возникнуть в следующей Вариации. А она - у нее впереди целая
жизнь. Пустая, нелепая жизнь, озаренная одной-единственной мечтой. И если
мечта не сумеет сбыться - что ей делать с этой немыслимо-длинной жизнью?
- Сегодня странный день, - вдруг сказал Джерард. - Я не хотел бы погибнуть
именно сегодня. Элберт чуть презрительно скосил узкие голубые глаза.
- Боишься, князь Джерард Эрл?
Джерард чуть недоуменно взглянул на него - и расхохотался, широко,
раскатисто, в этом хохоте почти невозможно было уловить нотку грусти.
- Я в доспехах, - сказал он, смеясь, - и пока ты будешь натягивать свои
латы, я перейду за второй изгиб Эрелинелле!
- Нет уж, подожди нас, - запротестовал юный Эдвард, и трое братьев исчезли
в дверном проеме.
И они остались вдвоем - в неверном тревожном свете разноцветных бликов,
отбрасываемых витражами. Вдвоем...
"Я князь Джерард Эрл." Сгрогий силуэт сверкающего рыцаря на
огненно-розовом фоне рассвета. Открытые светлые глаза, которые без тени
враждебности и недоверия отражают неизвестно откуда появившуюся девушку в
странной одежде. Гаснущий отзвук негромкого голоса: "дева с волосами
цвета..." Все это было два часа назад, этот человек совсем чужой ей.
- Сюжет для баллады, - вдруг заговорил Джерард. - Надо рассказать Элберту.
Это была бы красивая баллада... Человек встречает девушку... удивительную
девушку, какой не мог представить себе даже во сне. И в тот же самый день,
на том же самом месте он встречает и свою смерть, - он помолчал. - В один
день... Я никогда не думал, что такое может произойти в жизни. Сегодня
странный день.
- Ты не встретишь сегодня свою омерть, Джерард, - неуверенно произнесла
Айрис. Не то...
Странный день... Странный - потому что это единственный день его жизни.
Его завтра не существует, его вчера - неизвестно кем придуманный обман.
Вся жизнь - один день... и она хочет лишить, она лишает его даже этого...
Почему она не может оторвать глаз от его лица? Почему оно такое печальное,
обреченное и близкое, его лицо? "Они не люди, не люди, не люди..." Джерард!
- Джерард, - глухо выкрикнула она, и он вздрогнул и шагнул к ней. - Ты не
должен, не должен... ты не пойдешь туда, Джерард!
Не хватало дыхания, и слова сбились в один огромный запутанный клубок. Как
объяснить... как объяснить ему, что его жизнь слишком коротка, и поэтому
люди того, большого, настоящего мира готовы без зазрения совести отнять
ее? Что он не человек, а только вариация Джерарда Эрла?

Нет, это все неважно, как объяснить ему, как заставить его поверить в то,
что ему нельзя, нельзя идти на эту страшную неравную битву?
- Джерард, - еле слышно сказала она, - ты можешь меня убить. Я послана
Царем неверных, чтобы убедить вас выступить против них со слабыми силами.
Он хочет, уничтожить вас, Эрлов, а я...
Он пересек длинный зал большими шагами и остановился - совсем, совсем
близко к ней.
- Айрис, - его мягкий голос звучал надежно и уверенно, как всегда, - зачем
ты говоришь это? Мы приняли решение выступить сегодня два дня назад, на
военном совете - тогда тебя еще не было с нами. Я... я постараюсь
вернуться, Айрис.
За дверью загрохотали железом приближающиеся шаги братьев. Джерард шагнул
было им навстречу, но вдруг обернулся и порывисто, страстно прижал ее к
себе - на одно мгновение - и Айрис на миг ощутила его горячее дыхание и
тепло тела за холодным непробиваемым металлом...
...Четыре одинаковые фигуры неумолимо удалялись к горизонту, и четыре
остроконечных шпиля на шлемах непереносимо сверкали в лучах яркого солнца.
Айрис отошла от узкого стрельчатого окна. Вот и все. Она уже ничего не
сможет сделать.
То, что Джерард сказал о военном совете - вымысел, предназначенный снять
ответственность с ее хрупких плеч? Или это событие уже неуловимо вошло в
его память жителя Вариации - Вариации, в которой все должно происходить
органично, без вмешательства чужих? Она - чужая здесь.
Надо возвращаться, надо теперь же, не медля ни мгновения, возвращаться в
свой мир, и пусть Кармелли и другие решают, справилась ли она с заданием.
"Мы все прошли через это..." Вот почему в ваших фильмах так мало жизни и
так много жестокости и цинизма - потому что вы с честью прошли через это!
Они знали, на что она идет - и провожали ее хохотом. Целый мир, насмешливо
хохочущий над нелепым мечтами рыженькой девчонки изменить его...
Вернуться просто. Аппаратура в студии настроена, и ей нужно только
положить правую руку на запястье левой, а взглядом следить за циферблатом
часов, и когда удар пульса совпадет о движением секундной стрелки,
задержать дыхание и закрыть глаза...
Она бесследно исчезнет из этой Вариации, и князь Джерард Эрл,
возвратившись в замок, не найдет там деву с волосами цвета пламени... Ведь
он вернется, он непременно вернется, не может быть, чтобы у него не было
ни одного шанса, он обещал постараться вернуться и он вернется - и нельзя,
чтобы его никто не ждал.
Айрис осталась ждать - и время остановилось. Ничего нет длиннее ожидания.
Она не думала ни о Джерарде, ни о его братьях, ни о битве, неясный гул
которой долетал до замка - она просто ждала, отмеривая бесконечные шаги из
конца в конец огромного зала, а сверкающее солнце неподвижно стояло в
бледно-зеленоватом перекаленном небе.
...Скрип подъемного моста прошел мимо ее сознания, как что-то далекое и
постороннее, и тслько когда в лязге решетки возникли неровные громоздкие
шаги, нервное напряжение многих часов взорвалось в Айрис, и она
стремительно метнулась к выходу, и собственное тело не слушалось ее, было
неловким и тяжелым...
Только один человек. Огромная фигура в потускневших доспехах и причудливом
шлеме со шпилем на верхушке, налитые кровью глаза по-бычьи исподлобья
смотрели в прорези забрала, и Айрис поняла: Монмут. Он стоял неподвижно, и
его руки сжимали обнаженный меч, громадный меч, наполовину покрытый бурой
ржавчиной крови.
Айрис заговорила, и ее голос показался особенно тонким и слабым рядом с
его колоссальной фигурой.
- Князь Монмут Эрл... битва... кончилась?
- Битва продолжается.., - глухо сказал он, и в хриплом голосе отчетливо
прозвучала угроза. - Она продолжается... Джерард и Эдвард убиты. Элберт
ранен в правую руку, он не продержится долго. Я тоже погибну... но сначала
я убью тебя!
Айрис услышала только последние слова, и сверкающая половина поверхности
меча резанула ей глаза. Меч поднимался - медленно, медленно, Монмут Эрл
все делал медленно, с медвежьей тяжестью... Остановить его!
- Но... почему, Монмут?
Она просто забыла другие слова. Она хорошо знала, что эти - бессмысленны..
- Почему?! - его голос, искаженный забралом, грохотал. - Ты знаешь! Ты и
тогда все знала! Мы пошли за твоими словами, и только потому, что
Ирида... Но ты непохожа на нее! У нее были светлые глаза. Нет, ты
непохожа, непохожа на нее!..
Он снова поднимается, этот огромный меч. Сколько людей оставили на нем
сегодня отпечаток своей крови? Людей Вариации... нет, просто людей! Если
бы только не было так непереносимо-страшно...
- Убей меня, Монмут Эрл, - спокойно и ровно сказала Айрис. - Убей меня, и
только потом с легким сердцем отправляйся на битву... если у тебя хватит
мужества вернуться туда, - в его глазах звериная ярость, но руки - руки
замерли на полдороге, и, может быть.., - Если бы оно у тебя было, ты бы
не пришел сюда, Монмут. Ты бы сейчас воевал с сильными мужчинами, а не...

Что-то невообразимо-тяжелое просвистело у самого ее виска - но не меч, меч
остался в руках Монмута, от отчаянного бега которого сотрясался пол замка.
Айрис прислонилась к каменной стене, и ее сил хватило только на то, чтобы
не сползти вниз...
Неизвестно, сколько времени она простояла так, без чувств, без мыслей, без
ничего, кроме пустоты... Надо забыть что-то невозможное,. ужасное, что-то,
что было в словах Монмута, которые она отказалась понять, отказалась
услышать... Джерард!!!
...В узких окнах алым пламенем горел закат. Вот и пришел конец всему
этому...
Когда-то давно, полжизни назад, был человек, которого звали Джерард Эрл.
Он был высок и широк в плечах, он носил тяжелые сверкающие доспехи. Он не
был красив, но у него были открытые голубые глаза, не знавшие
неискренности. Он всю жизнь... да, всю жизнь воевал с неверными и не
слагал баллад. И он всего только один раз обнял девушку по имени Айрис - и
она уже больше никогда не сможет по-настоящему жить.
Огромный диск ало-малинового солнца навис над остроконечными скалами. Его
лучи кроваво-сверкающими отблесками отражаются в стремительных водах реки,
певучее название которой она забыла и уже никогда не вспомнит.
Негнущиеся, чужие пальцы правой руки почему-то никак не могут нащупать
ниточку пульса...
- Айрис!!!
Она вздрогнула, порывисто обернулась, вскинула глаза - и замерла. Ни
броситься к нему, ни даже разомкнуть губ, чтобы прошептать его имя, -
ничего она не смогла, пригвожденная к месту этим огромным, невозможным,
немыслимым...
Он стоял в алом дверном проеме, прислонившись к косяку, в измятых,
залепленных землей доспехах, без шлема. Смертельно-белое лицо, потемневшие
волооы спутались и запеклись кровью на виске. А в глазах отражается
багровый закат, но они все равно открытые, чистые и светлые...
- Я отбросил их за третий изгиб Эрелинелле, - наконец выговорил он, тяжело
переводя дыхание. - Я боялся... что больше не увижу тебя.
- Джерард...
- Я боялся... Монмут... он погиб, они все погибли... у него было такое
лицо. Но я тогда не понимал... А теперь - я все понимаю...
Оторвавшись от стены, Джерард сделал неверный шаг, и еще один, и...
- Джерард!!!
Айрис бросилась вперед, исступленно метнулась со страстной силой, и,
споткнувшись, упала на колени перед ним, распростертым навзничь.
- Джерард, Джерард...
Как она могла не заметить сразу эти черные тускло мерцающие металлические
перья стрелы, косо торчащей из-под железной чешуи прикрывающих его спину
доспехов... Нет, ее нельзя касаться! Что делать, боже мой, что же
делать... А солнце, это колоссальное, неправдоподобное солнце уже зацепило
свой диск за острые скальные верхушки...
- Айрис, - Джерард повернул голову набок, и от этого движения его лицо
мучительно исказилось. - Со мной все кончено и, может быть, поэтому... я
все знаю.
- Нет, Джерард!
Волосы упали ей на лицо, и сквозь эту огненную вуаль освещенный закатом
мир стал. ирреально-красным, и лицо Джерарда на мгновение растворилось в
болезненно-багровом тумане.
- Нет, - быстро, слишком быстро говорила она, - это не может быть
смертельно, ведь ты живешь, Джерард, и ты будешь жить, все будет хорошо, я
же люблю тебя...
Уголки его губ дрогнули.
-Айрис... Нет, все кончено. Всему приходит конец... всему миру... Но ты...
я знаю, Айрис... ты можешь... ты должна уйти.
Солнце - алый полукруг с неровно-рваным нижним краем. Всего несколько
секунд... чтобы положить пальцы на запястье.
Джерард застонал сквозь зубы и закрыл глаза.
- Нет!!!
Она отыскала его руку и крепко сжала в своих тонких нервных пальцах.
Огненный край солнца неумолимо уменьшался, бесповоротно скрываясь за
скалами, и Айрис беспомощно, отчаянно зажмурилась...
Темнота пробилась сквозь веки - холодная, совершенная и спокойная.
- Как хорошо, что ты со мной, - сказал Джерард и приподнялся на локте.
1995.
Коммерческое использование данного произведения возможно ТОЛЬКО при
условии согласования с автором.
Контактный телефон (044)450-08-64.
E-mail: yanadubynianska@yahoo.com

Яна Дубинянская
Отпуск по-дикому
29.08.
С третьего иду в отпуск.
До чего быстро все становится известно - не устаю удивляться. Уже в
двенадцать звонит Фил и предлагает провести отпуск с ним на Майами. У
банкиров никогда не бывает воображения. Влодко в своем репертуаре: золотой
конверт с гербом и приглашение в его родовой замок. Замечательно - отпуск
в компании его двадцати собак и, извините, мамочки. Александер почему-то
молчит. Неужели до владельца информагенства до сих пор не дошло? Или,
наоборот, дошло, что я не горю желанием посвятить свой отпуск ему? Душка
Алекс!
Глаза Лоры в момент, когда я передавала ей дела, можно было снимать в
кино. Крупным планом. И потом панорама на змеиную улыбочку. Спит и видит
себя в моем кресле, бедняжка. Спать полезно. Я была бы последней идиоткой,
если бы показала ей хоть половину своих каталогов. Конечно, могут из-за
этого возникнуть проблемы, но администратор она неплохой, справится.
Процентов пять снижения прибыли я могу себе позволить. Я могу, черт
возьми, раз в четыре года позволить себе отпуск!
30.08.
Даже не подозревала, что есть столько способов проведения отпуска.
Автоответчик до предела набит советами - может, среди них есть и неплохие,
но после всего, чего я наслушалась на работе, еще и это? Впервые в жизни
почистила кассету, не дослушав. Кстати, мои сотрудники, оказывается,
неплохо отдыхают, но почему они решили, что мне есть до этого дело? Даже
та девочка, которая носит бумаги, такая бледненькая, - сообщила, что месяц
загорала в горах и мне рекомендует. Можно подумать, их всех наняли
какие-то турфирмы. Или Лора - чтобы как следует подействовать мне на
нервы. Между прочим, она в отпуск летала на Марс, а меня мечтает отправить
в другую галактику - ах, риск, незабываемые острые ощущения! Мечтать не
вредно.
Вечером набрала номер Александера. Обещал подыскать что-нибудь
действительно стоящее. И никаких личных намеков, чудо мое!
2.09.
Не могу. Не могу, не могу! Боже мой, как я выдерживала раньше? Они же все
меня ненавидят, все!
"Как, вы еще не уехали?" - это с милой улыбкой, потом. А сначала - дикая
ненависть в глазах, встретившихся с моими, ненависть и злоба. Я работаю,
как негр, как каторжник, если бы не я, компания давно вылетела бы в трубу,
хотя бы во время кризиса в пятьдесят четвертом, они бы все уже были на
улице! - а они меня ненавидят. Они, каждый год прохлаждающиеся в горах, на
пляжах, в круизах, на Марсе, черт знает где, в то время как я уже четыре
года... Слава богу, завтра я не увижу этих перекошенных морд. Я бы
кого-нибудь убила. Я послала бы Лору дальше, чем в другую галактику.
А новинка от "Виртуал-Моделз" мне действительно нравится. Алекс говорит,
что эта разработка еще не внедрена в туристическую сеть, у них пока что
лицензия без права на рекламу. Замечательно! Противно проводить отпуск
точно так же, как толпы бесящихся с жиру бездельников проводят все свое
время. Я по крайней мере свой отдых заслужила. И еще - я устала, боже мой,
никаких на свете слов не хватит, чтобы описать, до чего же я устала...
3.09.
Честное слово, неплохо! Даже совсем. Если я хоть что-то понимаю в бизнесе,
через сезон-другой эти ребята серьезно потеснят все туристические фирмы.
Наверху об этом тоже знают, поэтому и не дают лицензии, а разговорчики о
риске и непроверенных технологиях - это для дурачков. Но такой потрясающей
штуке никакая реклама не понадобится. Надо бы заключить с ними договор на
поставки... к черту, я же в отпуске!

Глава фирмы - симпатичная такая женщина, она там долго не продержится -

очень доходчиво мне все объяснила. Садишься за компьютер и выбираешь себе
в меню любой виртуальный мир. Программа ввода простая, как пять копеек. А
вот потом... То, что происходит потом, у них засекречено не хуже ядерных
установок. Просто ты сидишь за тем же самым компьютером и спокойно
листаешь те же виртуальные миры, только один из них - наш. А реальность
вокруг - та, которую ты выбрал. Можно до бесконечности гулять по мирам, а
можно тут же вернуться - с помощью все той же программы для
шестиклассников. Наркотики и психотропное влияние исключены - иначе им бы
в жизни не получить даже ограниченной лицензии, за этим и правительство, и
общественные организации следят железно. А впрочем, мне наплевать, как это
делается. Я хочу одного - отдохнуть!

Сеанс назначен на завтра. Я хотела остаток сегодняшнего дня просто
проваляться в постели с апельсинами и горячим шоколадом. Но у Фила был
такой умоляющий голос - меня, конечно, невозможно разжалобить, но я решила
все-таки сходить с ним напоследок в ресторан. Когда я застегивала колье,
позвонил еще и Влодко, а я, как-никак, человек справедливый. К тому же
сразу штук десять польских графов на ночном рауте - это всегда забавно.
4.09.
Все.
Если вчера я еще сомневалась - выбрать прошлое или будущее, или
экзотическую страну, или другую планету, - словом, мир, населенный людьми,
с которыми я никогда не встречалась и, что важнее, не встречусь, - теперь
все. Вчерашняя ночь... да я просто забыла, что уже в отпуске! Люди, люди -
мне безразлично, какие, я не могу! Я вообще не хочу видеть людей.
Я попросила изъять из программы весь этот калейдоскоп миров. Я не буду
путешествовать. Мне нужен только один мир - абсолютно, полностью дикий.
На дисплее все выглядело таким навным и ненатуральным - несмотря на все
цветовые и пространственные эффекты. Дом, в котором я буду жить -
настоящий пряничный теремок, оборудованный по последнему слову
цивилизации. Это правильно - я же собираюсь отдыхать, а не вести борьбу за
существование. Главное - фирма гарантирует первозданность этого мира, его
свободу от мерзкой космической напасти - людей.
И совершенно ничего не произошло - только вдруг где-то хлопнула форточка,
теплый ветер разметал мои волосы, и на клавиатуру упал резной
красно-желтый лист. Я машинально взяла его в руки и поднесла к лицу -
пахло лесом, солнцем и грибами, чем-то далеким, из детства. И начался мой
отпуск.
5.09.
Боже мой, какое чудо!
Я думала, что буду спать до полудня, не меньше - а проснулась в шесть
утра. То есть, я не знала, что еще только шесть, просто, когда солнечные
лучи начали гулять по моему лицу, стало ясно, что спать дальше -
преступление. На окнах такие старинные занавесочки, они до конца не
задергиваются, а между ними - небо. Такого неба на самом деле не бывает.
А потом я выбежала на крыльцо - прямо как была, а сплю я без рубашки, но
тут все равно - и, боже, какое чудо! Широкий луг, много-много воздуха, а
там, дальше - лес, он желто-оранжево-коричнево-зелено-красно-не знаю
какой, и все это на фоне неимоверно яркого неба. И солнце в лицо, а ветер
довольно прохладный, все-таки осень, и я спряталась в дом, как улитка,
честное слово.
Зато я распахнула все окна, умылась, позавтракала вперемешку с воздухом и
влезла в спортивные брюки - после тысячи лет визитных костюмов и вечерних
платьев. А куртка у меня ярко-голубая, хотя по сравнению с небом все равно
блеклая. Хотела выбежать наружу босиком, но я ведь женщина практичная -
подумала о всяких веточках-колючках и надела кроссовки.
Я пошла прямо в лес, туда, куда глядели мои глаза, и лазила по
окрестностям до самого вечера. Пришлось взобраться на сосну, чтобы
сориентироваться, с какой стороны мой пряничный домик. Когда я в последний
раз лазила по деревьям - в шесть, семь лет? - не помню. И плела венок из
золотых листьев, и скатывалась кубарем в овраг, и кричала на весь лес, что
жизнь прекрасна, - тоже страшно давно.
А когда лежишь на спине в ворохе листьев и смотришь на небо сквозь
прозрачные кроны - деревья медленно, потихоньку кружатся.

---

6.09.
Клянусь: больше никогда, если я действительно хочу отдохнуть.
Просто искушение было слишком велико. Компьютер стоит на самом видном
месте, я, согласно инструкции, держу его включенным, монитор сверкает
разноцветной эмблемой фирмы - попробуй его не замечать. А возможность
предоставляется фантастическая: увидеть свой мир как виртуальный! - кто бы
устоял?
Я присела к столу всего лишь на минутку. Ввела программу и - боже, давно
так не смеялась! Одни игрушечные елочки вдоль шоссе чего стоили, а стая
воробьев, в которых мальчишка кинул камнем, - как будто запятые
разлетелись. Дома подчеркнуто трехмерные, а небо плоское, как задник
театральной декорации. Забавный у нас мир.
Я даже не заметила, как набрала координаты компании, мои пальцы сами
пробежали по клавиатуре. И вдруг весь экран заполнило смешное,
стилизованно-треугольное лицо Лоры посреди двух телефонных трубок. Я
врубила максимальную громкость, чтобы слышать не только ее, но и тех, на
проводе. С этого началось.

Я опомнилась только тогда, когда во всем офисе погас свет и охранник
запер двери. Вокруг меня тоже было темно, лишь мягко мерцал монитор, и мир
в прямоугольном окне уже не казался мне смешным. Я вся была там, внутри, я
рвалась что-то сделать, посоветовать, изменить. А потом вдруг возникла
мучительная мысль: раз этот мир виртуален - я, наверное, действительно
могла бы изменить его, радикально повлиять на события, если бы только
знала, как. До ужаса нелепо, но вполне вероятно - и это было способно
свести с ума. А за окном шелестели живые деревья, угасал безнадежно
упущенный мною день, день моего единственного отпуска. И я решилась.
Боже мой, как торжественно я об этом пишу. Да я просто выключила
компьютер.
9.09.
Вчера не открывала дневник, да и позавчера тоже. На меня это похоже, я
могу ничего не писать месяцами - но это когда все время занимает работа,
приемы, мужчины, снова работа... а здесь?
А здесь просто не о чем писать. Здесь ничего не происходит.
Черт возьми, разве не этого я хотела? Свежий воздух, чистое небо,
солнечные лучи, которые будят меня по утрам - кстати, не забыть бы сегодня
повесить жалюзи, хоть высплюсь нормально за отпуск. Да, и еще бескрайние,
совершенно дикие просторы девственного леса - все, как заказывали, мадам,
не угодно ли? Только я уже излазила вдоль и поперек этот чертов лес, с
меня хватит! Можно, конечно, взять компас, запас еды на неделю и тупо идти
вперед и только вперед - точно зная, что там, впереди, такой же точно лес
и ничего кроме. Я уже как-то вышла из скаутского возраста, такого рода
подвиги меня не привлекают.
Сегодня полдня сидела на крылечке, надеюсь, лицо хоть немного загорело.
Загорать по-настоящему уже далеко не сезон. Смотрела на деревья - за два
дня красного и желтого цвета стало больше, а зеленый, соответственно,
сдает позиции. Если так пойдет дальше, скоро я начну подсчитывать листья
на деревьях - а что, очень интеллектуальное занятие. После обеда задул
довольно холодный ветер, и я спряталась в дом.
Говорят, безработные - те, у кого все время отпуск - долгие осенние вечера
коротают за компьютером: игры и все такое. Нет, запускать наш виртуальный
мир я бы ни за что не стала - хотя теперь это никак не проверишь. Этот
чертов компьютер вообще не загружается. Провозилась с ним часа два и
плюнула. Что ж, в абсолютно диком мире компьютер не предусмотрен. А что же
мне делать?!
Стоп. Вот прямо сейчас у меня возникла дико гениальная идея. Завтра я
пойду по грибы.
10.09.
Ребятам из "Виртуал-Моделз" придется заплатить мне неустойку. Крупную,
черт возьми! В контракте четко указано: дикий необитаемый мир. Или не было
слова "необитаемый"? Так, оказывается, я не помню наизусть условий
контракта. Доигралась. Забывать такие вещи - а компьютер конкретно завис,
на нем ничего не проверишь... А впрочем, это как раз не имеет значения,
мне нормальный отдых нужен, а не их неустойка. Дикий мир, тоже мне!
Если по порядку: с утра я пошла по грибы. Хотя какое там с утра... В
детстве отец будил меня за час до рассвета, мы пили кофе и выходили еще
под звезды, светать начинало по дороге. Отец говорил, что собирать грибы
можно только пока не сошла роса. Я так ему верила... а на самом деле их
когда угодно можно собирать. В общем, я встала поздно, пока умылась,
оделась и перекусила, было уже около полудня. Кстати, забыла написать:
часы у меня позавчера встали. Так что время определяю по солнцу -
прелестно, первозданная дикость! Но продолжаю.
Выламывать в лесу палку я не стала. У меня свой способ искать грибы. Иду и
смотрю под ноги - рано или поздно какой-нибудь глупый гриб попадается мне
на глаза. Тогда я сажусь на корточки и, как правило, вижу еще парочку
грибов, они ведь любят расти семьями. А там еще... словом, дальше я
двигаюсь на полусогнутых. Так было в детстве, и точно так же было сегодня.
Это какое-то чудо, сколько здесь грибов! Да-а, если бы только грибов...
Я ползла по желто-коричневым листьям, не поднимая головы и не видя ничего,
что не могло бы при ближайшем рассмотрении оказаться грибами. Я не
заметила оврага, пока туда не скатился мой полиэтиленовый пакет с добычей.
Скатился и лежал так нахально, ярко-синий на желтом ковре. Хорошо хоть,
что не рассыпались. Я довольно громко высказала все, что об этом думаю, и
сползла следом.
Когда я подняла грибы и выпрямилась, он уже смотрел на меня. С высоты
своих двух метров, из зарослей спутанной светлой шевелюры, плавно
переходящей в бороду. Вот и все, что я успела разглядеть, пока эта махина
не отпрыгнула в кустарник, ломая ветки с таки треском, словно война
началась. Не понимаю, ка он ухитрился подойти ко мне так бесшумно? Я даже
испугалась в первый момент, но теперь - только злость, да я прямо киплю
вся! Пожалуй, я все-таки пущу эту чертову компанию по миру. Дикий мир,
тоже мне!