Жанр: Научная фантастика
Язычники
... "его"), так ему
пришлось взять - как откажешься? - сборник мелодий Теоры, напетых
различными ораторами на встречах, симпозиумах и семинарах. Кто сейчас не
знает эту поразительную по эмоциональному воздействию музыку!
Настал день, когда мы поднялись на трап катера, - все было погружено,
уложено и упаковано. Это был последний рейс. И снова поле космодрома
затоплено народом. Не было только детей до шестнадцати лет: они могли не
выдержать скорби расставания.
Прощальный доклад исполнил хор сотрудников комиссии по предупреждению
желаний. Дедуля прибыть не мог и дирижировал хором заочно. Мы держались.
Потом микрофон взял наш капитан. Он не стал петь. Он сказал:
- Спасибо вам, люди. За радушие, за доверие, за вашу доброту. Мы не
говорим прощайте. Мы говорим - до свидания. Прилетайте к нам тоже за
песнями...
Ах уж этот капитан! Он всегда знал, что сказать и о чем промолчать,
провидец. Он поднял руки - и над космодромом зазвучала Лунная соната, наш
прощальный подарок Теоре.
Мы постарели еще на год, а на Земле прошло еще тридцать лет. Задолго,
когда до Солнца оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и
наш звездолет стал непрерывно излучать в пространство два слова: "Мы
возвращаемся. Мы возвращаемся". И вскоре мы услышали земное:
- Привет вам, родные наши! Мы ждем вас на орбите Плутона. Ваш путь
свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если
понадобится - мы примем вас в колыбель.
Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде
гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей...
- Мы как-нибудь сами, - пробормотал капитан.
А Лева Матюшин расчехлил гитару и раскрыл сборник теорианских мелодий,
с которым не расставался.
ОСОБАЯ ФОРМА...
Капитан - он и есть капитан. О нем если писать, то только на нотной
бумаге в мажорных тонах. Но и не только он, каждый член нашего экипажа
имеет заслуги перед человечеством. Вообще, это нетрудно: помог ты
кому-нибудь, накормил голодного, посадил дерево или выручил из беды - вот
ты и заслужил перед человечеством. Оно очень доброту ценит. И не важно,
сколько народу о твоем добром деле знают, хоть бы и ты один. Ты ведь тоже
из человечества...
Это я все к тому, что в тот раз мой друг, физически сильный и очень
волевой Вася Рамодин, спас экипаж. Именно на Сирене - так мы назвали
планету - в полной мере проявились Васины способности. Если бы не он, то
не знаю, что делал бы и сам капитан. Даже капитан, попавший там под чуждое
нам влияние.
Надо сказать, что Сирена вращалась в стороне от нашего пути, но когда
мы вынырнули из подпространства, как пес из подворотни, и огляделись, то
обнаружили, что не туда прибыли. Это случается. Не то что один человек, но
и целый коллектив может не туда заехать. Выяснилось, что отдельные
неполадки были в системе ориентации звездолета и один двигатель не тянул,
а другой самопроизвольно впадал в форсированный режим. На всякий случай
капитан подвел корабль к ближайшей планете - это и оказалась Сирена, -
вывел его в инерционный полет на круговую орбиту и послал нас в обычную
разведку. Капитан же, навигатор, оба механика и ремонтник Вася остались на
корабле наводить порядок. Мы высадились на планету, поставили, как
положено, защиту вокруг катера и приступили было к работе... Тут для того,
чтобы дальше было понятно, я прервусь и воспользуюсь записями в памятных
браслетах. Такой браслет, фиксирующий звук, а при необходимости и
изображение, есть у каждого разведчика. В него можно наговорить свои
впечатления от увиденного. У Васи в коробочке лежат эти розоватые,
подобные аметистам кристаллики, и он иногда перебирает их. При этом на его
выразительном лице возникает странная улыбка и видно, что его обуревают
сложные, вряд ли поддающиеся расшифровке чувства. Вася знает, что я пишу
эти заметки в назидание грядущим поколениям, он кое-что читал, ибо я
всегда дарю ему опубликованное. По моей просьбе он принес кристаллы, а
воспроизводящий аппарат у меня свой. Я не стал прослушивать при нем, и
Вася вскоре ушел, поскольку беседа в тот вечер у нас не клеилась. Вася
очень уважает меня, но все же смотрел с сомнением, словно хотел сказать:
как-то ты из этого сюжета выпутаешься, хватит ли у тебя мужества быть
беспощадным к самому себе, как того требует истина? Сомнения его имели
почву, но если самокритика - наше оружие, то пусть не скажут потомки, что
мы не умели им пользоваться. Мне было трудно писать о событиях на Сирене,
но я преодолел себя, как это сделал бы на моем месте каждый член нашего
экипажа... Итак, Вася ушел, а я вложил кристаллик в гнездо, нажал кнопку и
услышал собственный голос. Меня легко узнать: "эль" я вообще не произношу,
а вместо "эр" издаю глухое рычание. Это была примерно середина нашего
разговора с капитаном.
- Я вчера по очереди вызывал каждого из вас. Все здоровы - это видно на
пульте охраны, но несут сплошную околесицу. В чем дело?
- Капитан, - раздается мой голос, - за других не отвечаю и, о чем это
вы, понять не могу. Лично я очень почитаю вас и, как бывшему вожаку стаи
(в этом месте отчетливо прослушивается скрежет зубов капитана), скажу
откровенно: я счастлив. Мне разрешили чесать живот и шею возле нижней
губы. И я чешу. Вот и сейчас... Ах, капитан, я не хочу ни с кем делиться,
но прилетайте, может быть, и вам разрешат чесать, пусть даже в другом
месте.
- В другом у меня не чешется, - закричал капитан. - Ты слышишь,
Василий, они там все с ума посходили. Требую немедленно вернуться на
катер. Всем вернуться. Объявляю общий сбор. У себя в каюте можете чесаться
где угодно и сколько угодно. Хоть до крови!
- Капитан, разве я стал бы говорить об этом, если бы я себя чесал...
- Корабельный биолог, космогенетик, и кого-то там чешет...
- Не кого-то. Это мой пухленький джигит. Или, как говорит Лев, пуджик.
Красиво звучит, а?
- Стыжусь! Галактически стыдно! - Капитан отключился.
И снова мой воркующий голос:
- Глупенький, сердится по пустякам. Видимо, завидует. Мне сейчас многие
завидуют. Вон Льва Матюшина еще только до созерцания допустили, а я уже
чешу. Лев с утра сидит на пенечке с гитарой и смотрит, любуется. Я его
понимаю, как не смотреть. Но мой пуджик лучше, таких пуджиков больше нет
ни у кого...
Я выключил аппарат, перенес этот бред на бумагу и заставил себя
отложить на потом воспоминания. Чтобы не было хаоса в изложении. В конце
концов, на Сирене я был не один. Со мной одним и возни-то для Васи никакой
не было бы... Я достал из коробочки Левин кристалл и просто заслушался:
- ...А биолог все чешет. (Напоминаю: биолог - это я, автор этих
записок.) Что ж, наверное, и такая, плотская форма служения красоте может
давать удовлетворение. Каждому свое. Прикосновение, верю, тоже приятно, но
ведь главное - это голос! Нет, гармония облика и голоса. Поразительная
чистота голоса, глубина звука, нежнейший тембр при такой внешности - это
ошеломляет, в хорошем смысле ошеломления. От этого я балдею. В хорошем
смысле. Великий космос! Я и не подозревал в себе столько музыкальности,
столько тяги к прекрасному. Хочется жить и петь. (Тут Лев непередаваемо
поет "Ой, цветет калина"... и без паузы переходит на "Ой, не ходи,
Грыцю".)
Я пропустил суточную дозу записи и снова форсировал звук. Лев пел "Ой,
на гори та и жныци жнуть"... Снова суетливый писк динамика - это я
увеличиваю скорость воспроизведения и пропускаю примерно трое суток. Лев
поет "Ой ты, Галю, Галю молодая"... Я обалдеваю. В плохом смысле.
Пропускаю еще сутки и словно на замедленном экране вижу, как ломается
пополам журнальный столик. Радуюсь: у меня реакции, несмотря на возраст,
полностью сохранились, ибо я успел выдернуть воспроизводящий аппарат
буквально из-под железного кулака Клеммы.
- Еще одну на "ой", и все! - Помешанная на порядке в квартире, Клемма
даже не взглянула на обломки столика.
Я не понял, что этим хотела сказать Клемма, решил было уменьшить
громкость, но вспомнил, что Клемма одинаково хорошо воспринимает и
звуковые, и радиоволны. Пришлось Льва выключить. С ним и так все было
ясно. Лев пел до потери памяти в кристалле, я потом проверял. Две недели
пел, пока его не украли. (Голодный Лев попался на земляничном муссе. Но об
этом позже.)
Я прослушал памятные кристаллы всех, кто был со мной на Сирене, и
забытые голоса моих товарищей целый месяц будили воспоминания о прошедшей
молодости. И мне захотелось отдать всю свою известность, стереть свое имя
с многочисленных монументов и пьедесталов, лишь бы помолодеть хоть на
десять... нет, я хочу сказать - на двадцать, нет, лучше на двести лет... О
чем это я? Ах да, выслушал, значит, я каждого, сделал выписки,
сгруппировал и систематизировал все как положено и напросился в гости к
капитану. Капитан заведовал кафедрой групповой зоопсихологии в жлобинской
школе первооткрывателей, куда мы и прибыли с Васей на леталке, которая
положена ему как вице-президенту Академии наук.
В связи с нашим приездом капитан послал первооткрывателей - у каждого в
рюкзаке шестьдесят кеге щебенки - на прогулку по сильно пересеченным
окрестностям, прочитал мои предварительные заметки и нашел, что
по-крупному я нигде не погрешил против истины. Но отдельные моменты
нуждаются в уточнениях. Потом капитан устремил светлый взор в прошлое:
- Молодость, она всегда прекрасна. Я и не заметил, как она прошла.
Вася, ты помнишь матч - мы против сборной Теоры? Ты был тогда в форме. Мы
все тогда на высоте были. А наши выступления на ломерейском кулинарном
празднике?..
- А Лев Матюшин, - встреваю я, - сдал в типографию свою монографию
"Статистические методы в условиях изобилия и дефицита" и сейчас руководит
хором мальчиков в Кривом Роге.
Капитан усмехнулся моей наивной попытке управлять ходом беседы:
- На Сирене Лев пел, другие пуджикам живот чесали. А космофизик
(вообще, это был астрофизик, но за сверхъестественную бороду его звали
космофизиком), помнишь, самый дисциплинированный и фотогеничный из нас,
тот дворец строил. Ты в своих записках пропустил, а мне он, помню, заявил
по рации: "Пока дворец не кончу, никуда не уйду. Мой пуджик должен жить -
и будет жить во дворце".
Вася, привыкший в научных дискуссиях резать правду-матку в глаза и
потому чуждый всяческой дипломатии, вдруг почувствовал обиду за меня.
- Дворец еще так-сяк. Некоторые перед пуджиками вприсядку плясали.
Капитан окаменел лицом, и целую нескончаемую минуту тянулась пауза.
Наконец он овладел собой.
- Я буду последним, кто забудет об этом. О том, что ты, Вася, для меня
сделал. Да, я, можно сказать, плясал под чужую дудку, и ты остановил меня.
Спасибо! - Капитан и Вася обнялись, чего раньше в принципе быть не могло:
рукопожатие перед уходом в опасный поиск - вот все, что позволял в экипаже
капитан. Это не от суровости, просто он таким был.
Мы долго сидели втроем, уже охрип от мурлыканья и смежил очи
двухголосый теорианский котенок, уже ушли спать маячившие неподалеку
прапраправнуки капитана, которые еще днем прикатили для нас арбуз и
принесли цветы, а мы все беседовали в беседке и вспоминали.
Капитан был демократичен от природы и не относился к тем руководителям,
которые любят говорить последними. Он начал первым.
- Помню, сначала все было как заведено. Я поддерживал непрерывную связь
с вами все время рейса на Сирену и первые три часа после выхода на
планету. Все было в порядке, система охраны действовала нормально, и мы
занялись ремонтными делами. Потом я иногда выходил на связь с кем-нибудь
из десантников, и причин для беспокойства не было. Знаете, как это бывает:
дел много, то одно, то другое, пока прозванивали с навигатором цепи
системы ориентации, и то по земному времени не менее суток прошло. Впервые
заметил странность, когда проходил мимо рубки связи и услышал Васин голос.
Он вслух читал перед микрофоном "Справочник гиппопотамовода-любителя",
раздел "Заготовка кормов". На мой вопрос Вася ответил, что выполняет
личную просьбу Льва Матюшина. Естественно, я тут же вызвал Льва. И
столкнулся со второй странностью - Лев нес какую-то околесицу, говорил,
что планетолога похлопали по плечу и тот перестроил программу
киберов-андроидов на косовицу, а инструмента нет, но это не проблема,
поскольку инструмент описан в справочнике, соответствующий раздел которого
ему сейчас любезно прочитал Вася Рамодин, и что лично он. Лев, пока только
созерцает...
Вот тут-то я встревожился и начал поименный опрос, в результате
которого установил, что физически все здоровы, но о выполнении программы
никто не думает, поскольку у каждого десантника появился некий бзик,
этакий пунктик. Вообще, бзик - это неплохо, если он не мешает дело делать.
Но ведь мешает. Занимаются какой-то непонятной ерундой. Я потребовал,
чтобы все вернулись на катер и пока установили двойную защиту. А завтра
разберемся.
Утром я вызвал катер, но мне никто не ответил. Я похолодел и, не
поверите, растерялся. Второй раз в жизни.
- Вася, - говорю. - Они все погибли!
Он стал желтым, но нашел в себе силы утешить меня.
- Ну уж, - сказал он. - Наши парни не из тех, кто гибнет ни с того ни с
сего. Да и откуда это известно?
- Как откуда, - отвечаю я ему. - Я ведь вчера приказал всем прибыть на
катер. А там никого нет. Значит, они все... того. Надо нам о коллективном
памятнике думать!
- О каком памятнике! - Вася уперся растопыренными пальцами в зеленые
огоньки пульта защиты. - О каком памятнике, если все живы!
Действительно, каждый зеленый глазок свидетельствовал, что данный член
экипажа жив, а я просто не обратил внимания на пульт, ошеломленный
отсутствием разведчиков на катере.
- Но ведь приказ не выполнен, а этого в моем экипаже еще не бывало.
Значит...
- С этим согласен, капитан, - перебивает меня Вася. - Значит, они
психически больны. Не может умственно здоровый десантник не выполнить
приказ. Видимо, заболели все сразу. Рехнулись всем коллективом. Это
бывает, - главное, чтобы кто-нибудь начал. Надо лечить. А как? Ведь
второго катера у нас нет.
Я невольно залюбовался Васей, его мощью, его статью. И прислушался к
его здравым суждениям.
- Ремонтник Рамодин! - говорю ему с любовью. - Готовы ли вы лететь со
мной на планету в индивидуальной аварийной капсуле?
На такие вопросы надо отвечать по уставу, и Вася ответил как положено:
- Обижаете, капитан!
Навигатор помог нам надеть скафандры и усадил каждого в капсуле,
маленьком таком кораблике, у которого дюзы сзади, дюзы спереди и дюзы по
бокам. Управлять им проще простого, если умеешь. Я сейчас в связи с
возрастом уже ни на что не способен и потому ушел на преподавательскую
работу, так вот, своим первооткрывателям я часто говорю, что если ты
умеешь что-то делать, то это дело всегда кажется простым... После выброса
в пространство мы с Васей сориентировались по пеленгу на катер и словно
два метеорита рванулись к Сирене.
Катер, если помните, стоял на уютном пригорке, и мы, оставив капсулы
неподалеку, пошли к нему и шли, пока не уперлись в упругое силовое поле
защиты. Тут Вася, откинув шлем за спину, снял перчатки, расставил руки и
вдавился всем телом в защитный слой. Слой сам не виден, но зато видно
было, как Васина фигура стоит под углом в сорок пять градусов, ни на что
не опираясь. Нет, Вася знал, что инородное тело не может пройти через
силовое поле, но нам надо было попасть на катер, и это можно было сделать,
подключив к силовому полю собственное психополе. При этом появлялись
местные возмущения и в защитном слое образовывался канал, достаточный для
прохода человека. Мы пользовались этим способом крайне редко и только в
аварийных ситуациях. Как правило, для образования прохода нужно было
суммарное психическое воздействие как минимум четырех десантников... Вася
не обратился ко мне за помощью, Вася сосредоточился и справился один и
даже не взопрел. Он стал легендарным уже при жизни, наш Вася. Он силой
своей несгибаемой воли гнул подковы, которые мы доставали для него, когда
удавалось...
На катере я тотчас кинулся к пульту защиты, увидел все шесть, включая
уже и свой собственный, зеленых огоньков и вздохнул с облегчением: похоже,
мы с Васей успели. Мы вылезли из громоздких скафандров, поскольку на
Сирене человек не нуждался ни в газовой, ни в биологической, ни в
температурной, ни в радиационной защите. Планета была добра к живому.
На голографической рельефной карте, занимающей почти весь круглый стол
в кают-компании, хорошо были видны прилегающие окрестности, до которых
напрямую бил луч лазерного локатора. Мы увидели четыре огонька в одной
кучке неподалеку от катера.
- Идем туда, - говорю я Васе. - Смотрим, но пока ни во что не
вмешиваемся.
Сняли защиту, чтобы Вася по возвращении больше не напрягался, и пошли.
Кругом раздолье, красота несусветная. Кущи райские растут, и всего в меру:
и пейзажа, и фауны - тютелька в тютельку. Цветы разноцветные цветут,
пташки изящные летают, и каждая в клюве пушинку тащит.
Глядим, луг заливной, а на лугу - великий Космос! - киберы наши идут
четверо в ряд и траву косами косят. И каждый в такт взмаху хэкает этак,
будто выдыхает. Постояли мы с Васей прищурившись, в бинокль окрестности
обозрели и видим: космофизик наш, который фотогеничный, голый по пояс и в
глине от пяток до бороды своей рыжей, какой-то непотребный кособокий
сарай, вроде хлева, глиной обмазывает. Мастерок у него в руке так и
мелькает, а у ног ведро с этой самой жидкой глиной стоит.
Мы с Васей разом упали, а дальше все ползком и перебежками. Туда, где
за кустами Лев голосил: "Ой да зазнобило". Подползли. Лева стоит этаким
бардом, гитара через плечо на муаровой ленте, одна нога на пенек
поставлена. На свежий, между прочим, пенек, не спиленный, а срезанный
лазерным резаком, что видно по отсутствию опилок. С тех пор как на Земле
от заготовки зеленого друга отказались, повреждать растения на других
планетах без особой на то нужды в среде десантников считается неэтичным.
Полагаю, у них дерево на постройку сарая пошло... А памятный браслет у
Левы на левой руке драгоценно поблескивает, неподалеку же в тенечке
довольно жмурятся три незнакомые животинки. Двое лежат в фривольных позах
на ковриках из мягкого пуха, третья - Льву по плечо - стоит и шевелит
усами, в беспорядке растущими на жирной морде. Глазки этак благодушно
поблескивают. Птички разноцветные над ними летают, случайных мошек ловят.
Идиллическая, черт побери, картина, радость миробля...
Капитан надолго замолчал. В сумерках мы не видели его лица, а свет
зажигать не хотелось. Я уж было подумал, что он заснул, но тут капитан
ясным и грустным голосом сказал, что о том, что было дальше, лучше может
рассказать Вася Рамодин, которому он в интересах истины и передает слово.
И пусть Вася не стесняется, словно его, капитана, здесь нет. Я от себя
добавил, что Вася может настолько не стесняться, словно и меня здесь тоже
нет. Тему о том, что Вася может ну совершенно не стесняться, мы с
капитаном жевали до тех пор, пока Вася не стал от злости светиться в
темноте. Тогда мы замолкли, а Вася начал в привычной для нас мужественной
тональности. Надо отдать должное, он быстро овладел собой.
- Я никому не давал оснований, - Вася засопел, - сомневаться в моей
деликатности. Но из песни слова не выкинуть. Как было, так оно и было.
Лежим мы с капитаном, смотрим. И чем больше смотрим, тем меньше понимаем.
Киберы, которые должны собранные образцы сортировать, косовицу устроили,
планетолог с чего-то залез на дерево и ветки ножом срубает, у космофизика
уже и брови в желтой глине от усердия. А тут вдруг Лев грянул плясовую,
весьма темпераментно выкрикивая междометия: "Эх! Эх!"
Я, конечно, удивился: с какой бы стати? Хочу поделиться с капитаном, а
он ритмично так задергался весь, вскочил - и вприсядку. У меня, верите,
волосы дыбом стали. Более идиотского зрелища я не видел, извините. Капитан
до Льва доплясал и такое вокруг пузатых начал выделывать, что и вообразить
невозможно. Те, которые лежали на ковриках, сели, на капитана голубыми
глазками сонно моргают и хоботками поводят. Хобот так себе, если в два
кулака впритык взять, то собаке на один укус останется, не более. Я еще
лапки верхние рассмотреть успел. Они их крест-накрест на пузе сложили.
Маленькие лапки, но, видать, загребущие... Лев и ухом не повел, увидев
капитана, и даже еще наподдал на гитаре.
Я, помню, засуетился, закричал что-то, стал у Льва гитару отбирать и
вообще потерял лицо. А капитан мне с придыханием: "Ремонтник Рамодин,
займитесь делом! Вы своим поведением беспокоите господ. Если вы не в
состоянии удовлетворять их духовные запросы, то помогите своему товарищу
строить дворец!" - и на этот сарай широким жестом показывает.
Сроду мне выговоров не устраивали, но я на это и внимания не обратил.
Только застряло в мозгу непривычное слово "господа". Действительно, думаю,
почему бы и не помочь? Словно во сне подошел я к сараю и на стенке, на
мокрой глине, пальцем написал: "Здесь был Вася". Отошел в сторонку,
прочитал, и такая жуть меня взяла, такая тоска неуемная, что заплакал я и
поплелся на катер в одиночку, спотыкаясь о задники собственных башмаков. И
никто меня не окликнул.
На катере побрел я в камбуз, налил в блюдечко масло подсолнечное,
разрезал луковицу на четыре дольки, посолил кусок ржаного хлеба и съел его
с луковицей, макая в масло. Съел и обрел способность рассуждать. Сначала о
пустяках, ироде того что все мы господа своей судьбы и в этом смысле я не
против слова "господа". Но оно имеет и другой, какой-то поганый смысл.
Думаю, что капитан не шутил и даже был зол на меня. С другой стороны...
почему с другой, я не знаю, но, с другой стороны, Лев пел с радостью.
Биолог, я заметил краем глаза, тоже не без удовольствия чесал живот
байбаку. Все трудились вроде по собственной воле. Тут я кстати вспомнил о
птичках - у каждой в клюве пушинка - и о ковриках, мягких даже на
взгляд... А на Земле есть такие птички - ткачики. Целое семейство...
Ну а дальше не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: мы
столкнулись с неизвестной нам особой формой паразитизма. Оговариваюсь:
неизвестной в животном мире. Каждый пуджик был ласковым паразитом. Вокруг
него, скотины, возникало некое гипнотическое поле. Поскольку пуджики жили
стадом, поле оказалось настолько мощным, что подчинило наших ни о чем не
подозревающих десантников, превратило их в покорных слуг, находящих
удовольствие в служении своему господину. Я понимал, что пока не
разбираюсь в сути дела, что все не так примитивно. Но мне на том этапе
было важно выделить главное, пусть в самом первом приближении. Ведь только
я один оказался неподвластен гипнозу, и потому только я мог спасти экипаж.
Если это еще было возможно. Но, действительно, настолько ли, я устойчив? А
неожиданное слюнтяйство возле сарая? Ой нет, видимо, и мне надо будет
беречься...
Значит, лежи себе на пуху, другими добытом, мухи тебя не кусают, ибо их
отгоняют заботливые добровольцы, сена тебе киберы накосят, а веточный корм
планетолог обеспечит. Биолог пузо твое сытое почешет, Лев слух пением
усладит, а капитан - сам капитан! - для забавы твоей спляшет...
Славненько! Дождик пойдет, можно во дворце... тьфу... спрятаться.
Интересно, сами до сарая доплетутся или их Лев на руках отнесет, мужик
здоровый...
Уяснив ситуацию, полез я в кладовку, где наряду с прочим ненужным
барахлом висели на стенке разные излучатели, бластеры и деструкторы,
которыми мы до этого никогда не пользовались. Отыскал некую помесь
мегафона с пистолетом под названием джефердар, взялся за рукоять, она, как
тут и была, сама в ладонь легла. Надел на лоб очки ночного видения,
комбинезон натянул блестящий - защита от колючек, глянул на себя в
зеркало. Ну, супермен! И даже мужественные желваки на морде так и ходят!
Явись я в таком виде на тридевять предыдущих планет, ни о каком контакте и
речи бы не было: дрожите, люди и звери, я иду! Противно конечно, однако
терплю. Сижу, карту изучаю, ночи жду и огоньки разглядываю, мерцающие в
такт дыханию моих товарищей. Дождался, вышел.
Восемь лун разных размеров в беспорядке по небосводу ходят, ночь
темно-голубая с серебром, тени окрест шевелятся, птаха скворчит в
перелеске, словно спросонья. В такую ночь хорошо с друзьями у костра
сидеть... Вообще, славная планета, вполне для людей пригодная. Думаю я
так, а сам через кусты по прямой туда, к пуджикам. Очки на глаза - и вижу:
лежат носатики рядком, штук десять. Длинным пушистым одеялом, с боков
подоткнутым, укрыты. Хоботки поверх одеяла, и верхние лапы тоже. А с
четырех сторон киберы с косами недреманно в темноту таращатся, бдят. Ну,
эти мне не страшны, ибо не интересуют меня носатики. Где, думаю, наши?
Капитан, думаю, где?
Поднял я свое оружие, направил раструб на сарай и нажал на спусковой
крючок. Рисковал, поскольку параметры гипноизлучения пуджиков мне известны
не были. Я мог войти в противофазу и погасить гипнополе этих хоботоносцев,
но с большей вероятностью мог и усилить это поле. В первом случае мы
...Закладка в соц.сетях
