Жанр: Научная фантастика
Генератор чудес
...торил Федор. И снова все улыбнулись.
Улыбнулись той прозрачности, с какой виден был каждому внутренний мир этого
молодого, непосредственного человека...
Наступили последние, решающие дни.
Ровно полгода прошло с тех пор, как Тунгусов, бросив все, с головой
ушел в создание своего фантастического "генератора чудес". Таинственное это
название, иронически брошенное впервые Федором, теперь в дружеских
разговорах приняло приличную, строгую форму: "ГЧ".
Вопреки обыкновению Тунгусова, аппарат не был отделан до конца.
Чрезвычайно сложный монтаж, бесконечное количество деталей не были
заключены в общую оболочку. Не хватало "одежды". Ее заменял простой кусок
бязи, который Тунгусов набрасывал сверху, когда прерывал работу.
Было несколько сложных конструктивных узлов, детали которых могли быть
окончательно размещены только после тщательной проверки их в работе. И вот
Тунгусов проверял, искал это наиболее выгодное расположение деталей.
Колоссальная частота пульса, который готов был забиться и оживить холодное
пока тело "ГЧ", заставляла учитывать каждую десятую долю миллиметра
взаимной близости деталей и экранов, ибо в этой именно близости, в чутком
касании и сплетении их невидимых электрических и магнитных полей и
рождались новые лучи.
Тунгусов вовсе не выходил из дому.
Каждый новый день он считал последним днем этой утомительной работы.
Он измерял, рассчитывал, потом припаивал детали, а они в это время сползали
с назначенного им места, сдвигались на какую-нибудь неуловимую часть
миллиметра, на незаметную долю градуса. Измерительные приборы капризничали,
приходилось вычислять и учитывать ошибки, придумывать новые способы
измерений.
Тетя Паша даже ворчать перестала. Она знала, что работа кончается, и
ждала этого конца с таким же нетерпением, как и Тунгусов.
- Стекла-то все, что ли, привинтил? - спрашивала она участливо,
поглядывая издали на странный аппарат.
- Стекла все, тетя Паша. Теперь вот катушки остались...
- Много ли катушек-то? - деловито осведомлялась она, по-своему
оценивая объем работы. И Тунгусова бодрила и радовала эта живительная
струйка простого человеческого участия.
Мучительно приближавшийся конец работы тем не менее наступил
неожиданно и ошеломляюще. Вдруг оказалось, что все уже сделано! Сложнейшие
задачи решены, все детали готовы, проверены, поставлены на места. Проверять
больше нечего
Идея осуществлена!
И тут впервые Николай почувствовал тревогу. А вдруг ошибка? Вдруг его
теоретические обобщения, из которых возник этот рогатый причудливый
аппарат, - лишь фантазия самоуверенного дилетанта, перескочившего за
пределы собственных возможностей.
Сейчас это решится...
Остается включить генератор, поставить на пути луча кусок металла или
микроскоп с биологическим приемником - детектором.
Нет... Николай неторопливо снял с гвоздя кепку, усмехнулся и вышел,
хлопая ею об руку. Тетя Паша, услышав его шаги, медленно выплыла из кухни.
- Кончил, что ли?
- Пойду прогуляюсь, - уклончиво ответил Николай.
Был тихий и теплый вечер. Тяжелый городской воздух с трудом
втискивался в легкие. Но Николаю и этот воздух казался свежим и приятным.
Он дышал полной грудью после долгого своего заточения.
Шли прохожие, неслись, крякая, как утки, автомобили.
Николай старался ни о чем не думать, но не мог заглушить смятенных
мыслей.
"Ошибки не может быть!"
Дойдя до первого же переулка, он не выдержал, повернул назад и быстрым
шагом вернулся домой.
Нечего медлить! Все в порядке! Сейчас он даст ток, и из круглого
отверстия в толстом свинцовом объективе-экране брызнут новые лучи.
Лучи, которые дадут человеку власть над веществом. Лучи, которые
позволяют разрушать или переделывать материю, в зависимости от поворота вот
этой эбонитовой ручки.
Вот кусок железа. Он уже давно ждет своей участи. Сейчас Тунгусов
нацелится на него, повернет ребристую ручку верньера так, чтобы белая
стрелка его остановилась на цифре "26". Тогда из свинцового отверстия
пойдут "лучи железа", колебания, частота которых соответствует "пульсу"
этого самого железа. И железо начнет резонировать.
Никто не знает, что такое резонанс. Но резонанс - это огромная сила.
Слабым своим голосом человек крикнет: "О-о-о-о!" - и в этом звуке может
оказаться тон, сила которого разрушит скалу.
Но это механика. Электрический резонанс сильнее; он может действовать
на самую крепкую в мире систему - на атом.
...Если самый быстроходный современный самолет на полном ходу врежется
в скалу, пострадает немного скала, вдребезги разобьется самолет, но ни один
атом камня или металла не будет нарушен.
А электрический резонанс...
Железо начнет резонировать.
Чуть заметный поворот другой ручки - и мощность колебаний усилится.
Электроны атомов железа, попавшие в плен резонанса, метнутся вон, станут
вылетать из своих орбит!
Равновесие атома нарушится.
Атом железа перестанет быть атомом железа: он станет атомом марганца,
хрома, ванадия, титана...
Николай перенес "ГЧ" на стол у окна, поставил его на ящик. Куда
направить луч? Надо быть осторожным: кто знает, что может случиться, если
он проскользнет мимо железного бруска, положенного на край подоконника и
упадет на человека!
За окном было уже темно. Розоватый кусок мутного столичного неба
нависал сверху, сжатый с боков силуэтами двух ближайших зданий. Они
казались огромными. В пролете между ними белел освещенный фонарем фасадик
старого двухэтажного дома на другой стороне улицы, а где-то, еще дальше за
ним, высилась черная глыба какого-то большого здания. Вереница широких окон
в верхнем этаже его была ярко освещена, и в самом последнем окне, справа,
маячила черная фигурка человека, очевидно, стоящего на возвышении.
Николай взял бинокль. Человек жестикулировал, стоя перед пюпитром,
что-то говорил, обращаясь, очевидно, к аудитории, которая не могла быть
видна отсюда. Человек стал ориентиром для Николая. Бинокль сдвинулся чуть
вправо и здание оборвалось темным углом. Да, там никаких построек больше
нет. Это небо.
Туда, мимо угла здания, вверх, в мировое пространство, Николай
направил объектив своего аппарата. Потом он опустил штору, поставил на пути
луча железный брусок и включил ток. Повернул ручку настройки. Серым светом
зажглась свинцовая лампа.
Сейчас - резонанс...
Что ж, ждать нечего. Тут все должно происходить мгновенно.
Он протянул руку, пощупал прохладный кусок металла, расчерченный
косыми полосками - следами пилы.
Так, все нормально, ничего и не должно быть.
Потом прибавил мощность, чуть-чуть...
Ничего.
Больше. Полделения шкалы. Целое деление. Два, три, пять...
Николай прошелся по комнате, стал набивать папиросу.
Так... Волна железа вычислена неправильно Ничего, есть медь, есть
алюминий, молибден, цинк, бром, цезий - всё есть!
Он положил медь, повернул стрелку на цифру "29", потом чуть сдвинул
настройку влево, затем вправо.
Он ощупывал, рассматривал металл. Отковыривал резцом маленькие
стружки, клал в пробирку, пробовал в реакциях.
Медь оставалась медью. Цинк - цинком. Химически чистым, настоящим
цинком. Сурьма - сурьмой, вольфрам - вольфрамом.
Бледный, усталый, обросший светлой щетиной, с блуждающими глазами и
необычной складкой растерянности у рта, Николай упрямо продолжал свои
пробы. От элементов он перешел к химическим реакциям. Потом к дрожжевым
блокам под микроскопом.
Ни в чем не обнаруживалось влияние лучей. Только счетчик Раевского,
включенный через усилитель в цепь репродуктора, отсчитывал едва слышные
удары, указывая на присутствие какого-то слабого излучения.
Николай сдался, когда были исчерпаны все возможные способы проверки.
Он вдруг почувствовал слабость, как будто только сейчас, сразу ушли от
него - вся энергия мысли, все нервное напряжение, что много дней так щедро
вкладывал он в эту бесплодную работу, веки сомкнулись, голова бессильно
склонилась к обнаженному баллону, мерцающему свинцовым туманом, и пальцы,
продолжавшие бессмысленно сжимать ручку настройки, с досадой судорожно
крутнули и оставили ее.
Только теперь сомнение, граничащее с отчаянием, потрясло мозг.
"Ошибка... Неужели принцип неверен?.."
Несколько секунд стоял так Николай над своим созданием, закрыв глаза,
ощущая лбом тепло баллона.
Мысли о генераторе, так долго заполнявшие мозг, вдруг одна за другой
начали воровато выскальзывать из утомленной головы. Теперь они стали
чуждыми, злыми, враждебными, и мозг изгонял их...
Вот и все...
Лишь мгновение длилась страшная легкость покоя. Уже в следующий миг
пустота начала заполняться. На смену ушедшему из темных тайников памяти
вышло то, что стояло на очереди. Перед мысленным взором Николая возникли
неразгаданные таинственные знаки:
LMRWWAT
ГЛАВА ШЕСТАЯ
РИДАН ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
- Как дела, товарищи? Можно поздравить с успехом?
Четверо сотрудников лаборатории встречают Ридана улыбками. Пятый жмет
руку профессора с серьезным, пожалуй, даже мрачноватым видом. Это дело
характера. Одних победа делает веселыми, другие, наоборот, становятся
сдержанными и торжественными.
- Вот смотрите, Константин Александрович!
Ридан склоняется над клеткой и внимательно рассматривает стоящую в ней
собаку. Та отвечает таким же внимательным взглядом и осторожно помахивает
хвостом. Собака - как собака. Только на голове виднеется кольцевой шрам,
почти заросший шерстью. Ридан открывает дверку и, лаская собаку, ощупывает
шрам - след операции.
- Ну, Жучка, как вы себя чувствуете? Можете выйти погулять.
Он вынимает из кармана халата горсть мелких сухариков, дает животному
понюхать, съесть несколько штук; потом бросает один сухарик подальше,
другой подкидывает вверх. И все следит за собакой, за ее движениями.
Наконец он с довольным видом оглядывает сотрудников.
- Здорова ведь? Как полагаете, Андрей Андреич?
- Здорова, - отвечает мрачный. - Двадцать шесть дней после операции.
Вот посмотрите, это номер сто восьмой. - Он протягивает Ридану книгу, где
записаны ежедневные наблюдения за собакой: вес, температура, количество
съеденной пищи и т.д.
- Не хочу никаких записей. Здорова - и прекрасно. Сколько у вас вот
таких "жучек" получилось?
- Сейчас десять, - отвечает один из молодых аспирантов. Другой
добавляет уверенно:
- Теперь все будут такие! Ридан решительно поднимается.
- Ну, спасибо, друзья. Значит, техника операции освоена. Что ж,
давайте приступим к опыту.
Через час они начали этот замечательный опыт, которому суждено было
прогреметь на весь медицинский мир. Сложная операция, блестяще
разработанная сотрудниками института, состояла в том, чтобы проникнуть в
глубь мозга животного. Нужно было вскрыть череп, обнаружить большие
полушария и приподнять мозг так, чтобы обнаружилось самое основание его -
"серый бугор" и гипофиз. Потом снова уложить полушария на свое место и
заживить нанесенные раны.
Первые попытки произвести такую операцию казались безнадежными.
Животные погибали. В лучшем случае они жили несколько дней, парализованные
или утратившие какие-нибудь жизненно важные функции. Но люди не сдавались.
Они искали причины тяжелых поражений и устраняли их. Точное знание
анатомии, искусство оператора, изобретательность физиолога, техника - все
было мобилизовано. Животные стали выздоравливать. Наконец появились
"жучки", которые даже не болели после операции. Это было то, чего ждал
Ридан. Теперь он приступил к задуманному опыту.
Собака, усыпленная эфиром, положена на операционный стол. Специальные
зажимы схватывают и фиксируют в определенном положении ее голову.
Люди в халатах и масках действуют быстро и точно. Каждый хорошо знает
свою роль.
Разрез кожи на голове. С левой стороны обнажается череп. Теперь на
голову опускается блестящий никелем прибор. Включается ток, и внутренняя
часть прибора начинает медленно поворачиваться. Жужжит колесико циркулярной
электропилы, вырезая овальное отверстие в черепе.
Извлечена жидкость, заполняющая свободные полости мозга. От этого мозг
сокращается в объеме и начинает отставать от черепа, как ядро высыхающего
ореха от скорлупы.
Наркотизатор переворачивает голову собаки затылком вниз. Мозг
отделяется от своего ложа. Небольшой нажим тупым инструментом - и
обнажается серая бугристая поверхность, пронизанная пульсирующими сосудами;
в самой глубине зияющего тайника мозга темнеет гипофиз - маленькая железа,
регулирующая рост животного и выполняющая много других еще неведомых
функций.
- Готово!
Ридан тоже готов. У него в руке пинцет, сжимающий маленький, величиной
с горошину, стеклянный шарик. Туда, в раскрытую щель мозга, в небольшое
углубление у "серого бугра", около гипофиза, профессор кладет свой шарик.
- Есть, опускайте, - говорит он. Крышка черепа осторожно закрывается.
Операция закончена. Зашита кожа на голове. Шарик остается в мозгу.
Собака переносится в другую комнату: тут она проснется от наркоза. Тут
будет есть, пить, ждать своей судьбы.
На операционный стол кладут другую собаку, потом третью... На десятой
работа заканчивается. Пяти из них заложены стеклянные шарики в область
"серого бугра", пяти другим ничего не заложено, только приподнят и снова
опущен на место мозг. Эти пять - контрольные. Теперь будет видно, как
отразится на здоровье собак раздражение, вызываемое давлением стеклянного
шарика в одном пункте центральной нервной системы. Контрольные покажут,
какие явления будут вызваны самим хирургическим вмешательством.
В соседней лаборатории тоже кипит работа.
Тут собака выступает в роли пациента зубного врача. Бормашина,
шелестя, просверливает дупло в совершенно здоровом зубе. Нерв обнажен. Туда
вкладывают ватку, смоченную каплей формалина, потом заделывают дупло
цементом. Собаки идут конвейером. Разница только в том, что одной
закладывают в зуб формалин, другой - кротоновое масло, третьей - мозговую
ткань, четвертой - мышьяк, пятой - дифтерийный токсин, шестой - токсин
столбняка.
Некоторое время у собак болят зубы. Это видно. Заложенное вещество
раздражает нерв. Потом боль проходит. Еще через некоторое время
поврежденный зуб вырывают. Собаки здоровы. Теперь остается следить и ждать.
Одну за другой Ридан обходит еще ряд лабораторий. В каждой из них
группа научных сотрудников возится над животными. Операции самые
разнообразные: одни замораживают отдельные участки мозга, другие обнажают
нервы в разных частях тела, перерезают их или подтравливают какими-то
веществами.
Все эти разнообразные эксперименты подчинены единой цели. Объект
операций - нервы, нервная система. Почти весь институт работает над
нервами. Это Ридан проверяет гениальную догадку, которая возникла на
основании множества как будто случайных, разрозненных наблюдений. Если
догадка окажется правильной, она произведет переворот в медицине.
Наступают дни ожидания. Все операции закончены. Люди следят за
животными, осматривают, ощупывают их, тщательно записывают в дневники свои
наблюдения, спорят. Энтузиасты уже склонны находить подтверждение идеи.
Скептики охлаждают их пыл и находят другие объяснения. Ридан ценит и тех и
других. В нем самом сочетаются оба эти типа научных работников.
И вот начинается.
У собаки с шариком в мозгу появляется кровь из десен, которые
становятся рыхлыми, отстают от зубов, потом от челюстных костей. Во рту, на
слизистых оболочках, обнаруживаются язвы: они растут, углубляются, разрушая
ткани; наконец, одна из них с внутренней поверхности щеки проходит на
наружную; образуется сквозной свищ.
С каждым днем болезнь прогрессирует. Совершенно здоровые зубы
понемногу становятся мягкими, легко истираются, некоторые выкрашиваются
начисто.
- Цынга? - удивленно спрашивают Ридана.
Его ясные серые глаза блестят.
- Погодите навешивать ярлыки. Это еще не все.
В самом деле, у другой собаки с шариком события пошли дальше. У нее,
кроме "цынги", образуется язва на роговице глаза, поражена полость носа и
возникает гнойное воспаление среднего уха.
- Смотрите: все эти явления точно соответствуют расположению ветвей
тройничного нерва, - пробует обобщить Андрей Андреевич.
- Погодите, погодите, - повторяет Ридан.
Через несколько часов погибают две собаки из пяти. Вскрытие
показывает: обильные кровоизлияния в легких и многочисленные язвы в желудке
и кишках. Все это делает шарик в мозгу. Пять контрольных животных "без
шарика" совершенно здоровы.
Те же явления происходят у собак, которым была проделана зубная
операция: язвы, поражения глаз, кровоизлияния в легких, смерть.
Слабые дозы токсинов дифтерита и столбняка, действовавшие короткое
время на зубной нерв, не вызывают ни дифтерита, ни столбняка, но тоже
приводят к язвам, кровоизлияниям в легких и смерти животных.
Рассечение седалищного нерва на левом бедре влечет за собой отёк,
затем прогрессирующую язву на стопе. Начинается гангрена, отпадают целые
фаланги пальцев. Через некоторое время эта картина повторяется на правой
ноге, хотя нерв на правой стороне не подвергался никаким операциям.
Факты накапливаются, тетради всех лабораторий набухают от записей.
Опыты еще идут, но Ридан уже видит, что идея верна, проверена, доказана.
Тогда он созывает совещание сотрудников института. Один за другим с
кратким сообщением о результатах выступают руководители всех лабораторий,
принимавших участие в опытах. Каждый должен знать, что получилось у других.
Сам Ридан пока молчит. Он один знает все работы и мог бы просто изложить их
смысл и выводы, но нет, лучше пусть люди сами попытаются обобщить
результаты опытов, понять идею. Она сложна, очень нова, и сформулировать ее
не всякий решится - это значило бы отказаться от взглядов, которые еще
кажутся незыблемыми.
Наконец Ридан впервые вслух произносит эти слова.
- Итак, можно констатировать, - говорит он, - что в наших опытах,
воздействуя разными способами непосредственно на нервы, мы вызываем в
организме воспаления, отеки, язвы, опухоли, то есть почти все известные
медицине виды болезненных симптомов. Это значит, что именно нервы, нервная
система руководят развитием всякого патологического процесса. Всякая
болезнь есть результат каких-то изменений, каких-то нарушений в
деятельности нервов. Теперь впервые становится ясной схема болезненного
процесса. Организм весь пронизан нервами, соединенными в единую стройную
систему. И нет такой точки, такой клетки в организме, судьба которой не
зависела бы от влияния нервной сети. Покуда эта сеть работает нормально,
организм здоров; это значит, что все функции в нем совершаются нормально.
Ведь функциями управляют нервы!
Но вот на каком-нибудь участке нервная сеть получает повреждение.
Пусть это будет укус ядовитого насекомого, химический ожог, под действием
которого работа нервов на данном участке нарушается хотя бы временно.
Соседние участки нервной системы, связанные в своей деятельности с
пораженным участком, вынуждены как-то перестроиться, приспособиться к
происшедшему изменению. Затем перестраиваются еще более отдаленные участки.
Так начинается перестройка внутри нервной системы. Она захватывает все
новые и новые участки и, наконец, приводит к какой-то иной комбинации
нервных отношений, при которой становятся неизбежными явные признаки
болезни. До сих пор медицина уделяет заболеванию нервов особое место,
особую главу патологии. Изучая болезни, она только в некоторых случаях
принимает в расчет нервы. Это ошибка! Теперь мы можем утверждать, что нет
такой болезни, в которой нервы не только не принимали бы участия, но не
играли бы ведущую и решающую роль.
А отсюда следует, что и лечить болезни можно, воздействуя на нервную
сеть. Медицина, применяя свои обычные методы лечения, так и делает, хотя
обычно она сама об этом и не подозревает. В этом ее несовершенство.
Ридан встал.
Мы открываем новую главу в истории медицины. Вопросы есть?
Ошеломленные новыми мыслями, слушатели несколько мгновений сидят
неподвижно. Потом сразу поднимаются несколько рук.
- А микробы?
- А инфекционные заболевания?
Ридан смеется.
- Я так и думал. Чем неожиданнее мысль, тем больше в ней неясного.
Предлагаю на этом, товарищи, закончить наше совещание. Обдумайте эту новую
концепцию. Многое, я уверен, само собой станет ясным, лишние вопросы
отпадут, останутся самые дельные. В ближайшие дни соберемся снова.
Опыты с животными продолжаются.
Почти каждое утро приходит грузовик и привозит десяток-два новых
собак.
В бактериологической лаборатории начинается война. Два лагеря
определились там сразу же после выступления Ридана. Руководитель
лаборатории, профессор Халтовский, известный своими блестящими работами по
микробиологии, возглавляет сопротивление. Видя, что большинство его
сотрудников уже увлечено идеей Ридана, он начинает действовать со
свойственной ему деликатностью и какой-то едкой нежностью.
- Константин Александрович - горячий человек, - говорит он. - К
сожалению, в науке это не всегда... помогает. Он говорит: "все болезни",
"все патологические процессы". Боюсь, что это ошибка и нам следует вовремя
уберечь от нее профессора. Почему "все"?! Ну, а, скажем, инфекционные
заболевания? Их тоже организуют нервы? Значит, вся борьба с микробами на
смарку? Микробы не при чем? Значит, величайшие открытия Пастера, Мечникова,
Дженнера, Эрлиха и других знаменитых ученых, благодаря которым человечество
избавилось от ужасов оспы, дифтерита, сифилиса, - ошибка?!
Ридановцы молчат. Тяжелая артиллерия профессорских аргументов
подавляет своей авторитетностью. И нотки "справедливого возмущения",
уместно звучавшие в словах профессора, так убедительны. Правда, не хватает
ясности. Так ли уж неизбежно тревожить имена столпов?
Аспирант-комсомолец Данько ищет ясности, насупившись и уродуя в руках
спичечную коробку. Спички в ней уже перестали держаться и то и дело
выпадают на пол.
А все-таки эти экспериментальные язвы на ногах получаются именно от
раздражения нерва в отдаленном пункте, а не от микроба, - упрямо произносит
Данько и сразу переводит спор с туманных высот в область конкретных
представлений и фактов. - Каждый раз эта операция неизбежно приводит к
язвам. Куркин это доказал. Тут сомнений не может быть. Знаете, сколько он
таких операций проделал?
Халтовский дергает усом, нервно покусывая верхнюю губу.
- Хорошо! Но ведь мы же убедились, что все эти язвы кишат обычными для
них микробами? Или, по-вашему, микробы тоже появляются в результате
раздражения нерва?
Данько молчит.
- Попробуйте-ка получить экспериментальную язву без микробов, чисто
нервным путем, - язвительно подчеркивает микробиолог, шевеля в воздухе
пальцами.
Можно подумать, что разговор этот передается по какому-то
институтскому нерву в отдаленный пункт - к Ридану. Он вдруг появляется в
лаборатории.
- Вот что, товарищи. Язвы на стопе возникают в результате одного
только воздействия на нервную систему. Факт доказан. Между тем язвенный
процесс во всех наших экспериментах сопровождается появлением обычной для
него бактериальной флоры. Попробуйте-ка разобраться, в чем тут дело.
И он уходит.
Халтовский мрачно смотрит в пространство; ус его подергивается.
А Данько поднимает голову и улыбается товарищам.
Между тем слухи о ридановских опытах разбегаются из института. В
научных учреждениях, в клиниках, в семьях ученых возникают споры,
намечается раскол; одни уже находят в новой теории объяснение многих
непонятных явлений, другие трепещут перед возможным потрясением основ.
Ридан знает все это. Ему рассказывают сотрудники, ему звонят; наконец,
приходят посетители, чтобы получить указания и в своих учреждениях начать
новые исследования.
В один прекрасный день аспирант Данько оказывается в Тропическом
институте, где у него целая группа знакомых докторов и аспирантов. На него
нападают с расспросами, но он ограничивается короткой информацией и
отклоняет дебаты. Некогда, он - по делу.
- Для того, чтобы избавить человека от малярии, вы стремитесь
уничтожить малярийные плазмодии в его крови. Так?
Начало принципиальное и интригующее. Институтцы затихают, предвкушая
новые откровения, и с готовностью подтверждают:
- Так, так.
- С этой целью вы даете больному хинин, который и убивает плазмодии.
Так?
- Так.
- Разрешите маленький эксперимент. Дайте немного крови.
Свежей малярийной крови, наполненной живыми плазмодиями. Кубика
два-три.
Кровь приносят в термостате, сохраняющем температуру тела. Другой
термостат специально приспособлен для исследований. Он соединен с
бинокулярным микроскопом, который дает возможность рассматривать население
еще живой, теплой крови, входящей в капиллярную щель между двумя подвижными
дисками из тончайшего стек
...Закладка в соц.сетях
