Жанр: Научная фантастика
Генератор чудес
...ощущая при этом никакой необходимости обобщать свои ответы в ту или иную
систему взглядов. Или наоборот: извлекать заранее заготовленные ответы из
ящичка какой-либо социальной концепции.
За три года, что Ганс работал в лаборатории, их отношения постепенно
становились все крепче и как бы выше, - как стоящий на окне стволик лимона,
выращенный Мюленбергом из косточки. Ганс был скромен, молчалив, трудолюбив,
разговоры с ним на темы, не относящиеся к работе, происходили редко и
только в отсутствие Гросса. Вначале Мюленберг интересовался его биографией,
потом его радиолюбительскими делами, расспрашивал о семье, друзьях. И
как-то незаметно, - никто из них не вспомнил бы при каких обстоятельствах
это впервые случилось, - в их разговорах появилось одно коротенькое слово,
которое сразу сблизило их, - "они". Во все времена и у всех народов это
слово появлялось в эпохи борьбы государств, наций, классов, и для тех, кто
его произносил, означало: враги. Оно было как бы естественным тайным
паролем единомышленников.
Маленькое это слово "они" не только обнаружило общность позиций
Мюленберга и Ганса, не только зажгло в их сердцах огонек настоящей дружбы,
но послужило толчком к целому перевороту в сознании Мюленберга. Он понял,
что он - "мы", которые обязательно должны существовать, если существуют
"они". Кто это - мы? Он, Ганс и его друзья, о которых он давно
догадывается? Нет, не в этом дело. Это гораздо больше. Мы - это другой
идеологический лагерь, это другая сторона фронта великой борьбы, а он и
Ганс - партизаны в лагере врага! И дело их - не личный протест
возмутившихся граждан, а - миссия фронта!.. Вот чертовщина-то! Как же это
случилось? Значит теперь этого нельзя избежать!..
Ах, как поздно, как поздно все это пришло в его медлительную голову!
Пойми он это хотя бы на месяц раньше - и он не стал бы, как дурачок,
носиться с этой идиотской, интеллигентской, да, интеллигентской этикой,
запросто надул бы Гросса во время той знаменательной проверки ионизатора и
отвел бы все несчастия, спас Гросса, его идею, себя... и Ганса.
И Ганса. Конечно, и Ганса... Черт возьми, сколько выдержки! Вот он
спокойно показывает ему следы от каких-то зажимов на листках, говорит о
копиях, снятых "ими". Как будто он не знал этого раньше, как и сам
Мюленберг, - "они" не так наивны, чтобы вернуть им расчеты, да и саму
машину, не оставив у себя копий... И вот он, все же, говорит об этом, чтобы
так, - осторожно и деликатно, - проверить, не упустил ли Мюленберг это
важное обстоятельство из виду. Он помогает Мюленбергу.
А ведь Ганс, конечно, понимает, что ждет его сейчас. Только благодаря
связям Гросса, он до сих пор не попал в армию. Теперь - конец. Еще одна
мобилизация, а она, конечно, скоро будет, и в Германии не останется ни
одного молодого человека старше 16 лет. Ганса пошлют воевать против
"своих".. Хорошо еще, если удастся сохранить его до конца работы. Но Ганс
ведет себя так, словно он ничего не подозревает об этой страшной угрозе!
Это он оберегает Мюленберга от лишних забот и тревог...
У Мюленберга никогда не было детей. А как хорошо, вероятно, было бы
иметь сына... Вот такого...
...Эволюция в сознании инженера с каждым днем становилась значительнее
и ощутимее для него самого. Слепой обретал зрение. Каждый раз, когда врач,
при обходе, снимал с его глаз повязку, он все более четко различал
окружающее
Как его лечили, больной не знал, это ему было безразлично, он следил
только за своим зрением. Потом он привык видеть, и заинтересовался методом
лечения. Он вспомнил, что оно шло отдельными этапами. Сначала ему впрыснули
препарат, который облегчил его страдания и вызвал доверие к врачу. Этим
препаратом было маленькое слово "они". Потом вступила в действие хирургия.
Врач стал жесток и холоден, его скальпель врезался в самое уязвимое место и
больному пришлось напрячь все силы, чтобы не дрогнуть. - "Десять лет вы
работали и не знали, что вы делаете? Стыдитесь, вы не ребенок!.." - Вот
какая была операция...
Но как она помогла!
Когда он остался один и его окружили "они", он сорвал повязку,
пластыри, швы, - чтобы броситься на Вейнтрауба, - и увидел свет, все
вокруг!
И теперь все дальше уходит от него туман, становятся видимыми все
более отдаленные планы...
...- Ничего, Ганс, - ответил, наконец, Мюленберг. - Теперь это не
имеет значения. Пусть они ломают себе головы над копиями, а мы будем
готовить новые подлинники - с их же помощью. Им больше ничего не остается.
И нам - тоже... Может быть, все же нам удастся предотвратить несчастье. Я
думаю, успех зависит от того, как скоро мы закончим работу. Чем меньше
пройдет времени, тем больше шансов, что вся эта история не выйдет за
пределы небольшого круга лиц, которые присутствовали при испытаниях на
полигоне. Вы обратили внимание? Я вам говорил: все та же группа - пять
человек. Вероятно есть еще какое-нибудь начальство, которое, конечно,
ничего не смыслит в существе этой техники, но руководит ими. Это фигура
безопасная... И даже, наверняка, полезная: она заинтересована в том, чтобы
дело не ушло от них и, значит, сохранялось в тайне. Я рассуждаю так, Ганс.
Из каких побуждений они налетели на нас? Из патриотических? Нет. Это люди
не того сорта. Это хищники. Они хотят выслужиться, устроить свою судьбу,
карьеру, - за счет изобретения Гросса. Им невыгодно вовлекать новых лиц -
ведь придется делить трофеи! Значит они постараются держать все в секрете,
по крайней мере, до тех пор, пока они уверены, что им вот-вот удастся
получить от нас машину Гросса. Они наверняка не сообщат ничего и в Берлин -
там тоже найдется немало охотников до лакомого куска. Но долго хранить эту
тайну им нельзя, да и опасно: слухи, конечно, идут. Вот почему надо
спешить, Ганс.
- Вы правы во всем, господин Мюленберг. Это очень крепко задумано и,
по-видимому, ошибки не будет. Но я все-таки не понимаю, как вы
представляете себе самый последний момент. Кто будет включать четвертую
группу, и как вы сумеете...
- Не знаю, Ганс, - быстро перебил его Мюленберг. - Это я соображу там
же, на месте. В крайнем случае... Впрочем, давайте как можно меньше думать
об этом... а в особенности говорить.
- Ну, хорошо... - лицо Ганса опять стало суровым. - А как с этой
папкой? Вы собираетесь взять ее туда с собой, так сказать, приложить к
машине. Значит, в общем итоге у них все же останутся копии, а у нас не
останется ничего. По моему следует подумать об этом.
Не ожидая ответа, Ганс вышел в другую комнату и оттуда сразу
послышался шелест включенной электродрели: Ганс рассверливал отверстия на
панели для пульта управления...
Зерно было брошено.
Врач продолжал лечить.
Казалось бы, все решено, план намечен, осталось его выполнять, ни о
чем другом не думая. Но странные мысли то и дело возникали в голове
Мюленберга.
Вдруг он представлял себе двух чудаков - изобретателей с их "машиной
для передачи энергии без проводов"... Сколько же долгих лет прошло с тех
пор, когда он сам искренне считал большой заслугой эту "лепту", вносимую
ими "в прогресс человеческой культуры"? Да нет, это было всего месяц
назад, - кругом уже бушевал пожар, и эта самая "человеческая культура"
пылала и распадалась в огне пожиравшей ее гангрены. Да... Эта машина давно
уже никому не нужна - как таковая. Нужна другая. Они и создали "другую".
Другую, а не ту! Но кому они дали ее?.. ("Стыдитесь, господин Мюленберг,
инженер, гуманист! Вы не можете этого не понимать").
Какая чушь! Ведь это же самое говорил... Вейнтрауб. Нет, он говорил
иное... Мюленберг заставил себя вспомнить эту фразу, сказанную в
"управлении" при первом свидании: "впереди - Россия, вы не можете этого не
понимать".
Да, впереди - Россия. Это давно понимают все - и не только в Германии,
а везде в мире. Жаль, что нельзя узнать, как там идут дела. Во всяком
случае, там делается первая в истории людей попытка построить общество на
разуме, а не на животных инстинктах. Там - колыбель нового мира...
"Впереди - Россия", - говорят "они", подготавливая страшный удар.
"... а у "нас"не останется ничего"... это сказал Ганс.
...Больной начинал различать еще более далекие перспективы.
Срок, намеченный Мюленбергом, неумолимо приближался, а дела оставалось
еще порядочно. Срок не был точен, но всякая оттяжка могла возбудить
подозрения и нежелательные догадки, поэтому инженер еще усилил темп работы.
И он, и, за редкими исключениями, Ганс ночевали в лаборатории; фрау Лиз,
обильно теперь снабжаемая деньгами, усердно обслуживала и кормила их. Ганс
мало изменился за это время, разве что несколько осунулся от недосыпания,
побледнел. Мюленберг, наоборот, стал весь черным, обросшим, похожим на
старого лесного медведя, вылезшего весной из берлоги. Взгляд его добрых,
темно-карих глаз теперь был хмурым, тяжелым. Вероятно, дети бросились бы
врассыпную, если бы он вдруг вышел к ним во двор.
Регулировку узлов ионизатора они начали вместе. Одному было бы
немыслимо вообще справиться с этим, пришлось бы не столько работать,
сколько ходить, ибо испытываемые блоки и улавливающие луч приборы
находились в противоположных углах комнаты. Мюленберг последовательно менял
то один, то другой параметр блока, как бы подкручивая колки своего
инструмента. Потом брал аккорд. Приборы как бы вслушивались в него и
определяли, верно ли он звучит. Ганс в другом углу следил за приборами и
записывал показания.
Это был мрачный, нерадостный, но упорный труд, подогреваемый острым
чувством необходимости и долга.
Жизнь становилась все более невыносимой. Мюленберг уже давно не
виделся ни с кем из своих знакомых. Он боялся вопросов. "Куда девался
Гросс? Ну, его забрали, почему - неизвестно Но почему освободили его,
Мюленберга?.. Что он мог ответить?.."
Почти ежедневно, - и это было, пожалуй, самое мучительное
обстоятельство, - звонила фрау Гросс. Нет ли каких-нибудь новостей о муже?
Мюленберг полагает, что его выпустят, как только он окончит работу, которую
не успел завершить доктор; все выяснится в ближайшие дни. Нет оснований
особенно волноваться... Вся жизнь Мюленберга стала ложью, отвратительной и
невыносимой. Даже от Ганса он вынужден был скрывать некоторые свои
намерения, чтобы не огорчать его.
Ах, как отвратительно все исказилось, как непохоже стало на то, что
было раньше, до этой ужасной ошибки Гросса!
Раньше они с трудом добывали средства для создания своей машины, и,
когда это им удавалось, работали легко, с увлечением. Теперь заботы о
средствах не было. Телефон, что дал ему Вейнтрауб, действовал магически:
каждое требование Мюленберга выполнялось моментально, с необыкновенной
точностью. А работа стала тягостной и ненавистной.
Мюленберг торопился; его враги тоже торопились; их интересы как будто
совпадали. И в то же время Мюленберг действовал вопреки интересам врагов.
Все - сплошной парадокс!
Чувство ответственности росло с каждым днем. Мюленберг и Ганс
прекрасно понимали, что чем ближе дело подходило к концу, тем более
возрастала опасность, что враги придут неожиданно и отберут у них готовую
машину - тут же, в лаборатории. Это было бы возможно, если бы они
догадались о плане Мюленберга. Но признаков этого не чувствовалось.
Вейитрауб вел себя чрезвычайно корректно. За все время он позвонил только
два раза, справляясь, не нуждается ли инженер в чем-нибудь, достаточно ли
быстро и точно выполняются его требования. Он как бы проверял своих людей.
Мюленберг воспользовался этими двумя разговорами, чтобы подробнейшим
образом информировать Вейнтрауба о ходе работы. Пусть он не беспокоится:
еще дней восемь - десять и все будет готово. Они даже могут уже сейчас
наметить порядок демонстрации и передачи машины. Мюленберг должен сначала
сам убедиться в правильности решения задачи. Прекрасно, это будет там же,
на полигоне. Если все окажется в порядке, он тотчас же сообщит об этом
Вейнтраубу, и тот приедет туда со всеми, кто должен быть в курсе дела.
Было бы хорошо, если бы обязательства Мюленберга кончились там же, на
месте, в тот же день. Он сделает все необходимые пояснения, передаст свои
расчетные материалы, чертежи, записи. Там же вернется Гросс. Вейнтрауб
понимает, конечно, что вся эта история для него - пытка.
Ласковым голосом Вейнтрауб пожурил инженера за "излишнюю
впечатлительность", но согласился с его планом.
- Подите прогуляйтесь, Ганс, - тихо сказал инженер. Ганс быстро открыл
дверь и исчез в коридоре.
Так они делали каждый раз перед ответственным разговором. Один из них
выходил на кухню или в уборную.
С некоторых пор фрау Лиз стала особенно предупредительной к
сотрудникам доктора Гросса. Ее природное любопытство, общительность заметно
возросли, обострилась страсть к уборке в лаборатории и около нее... Ни у
Мюленберга, ни у Ганса не возникало сомнений относительно причин этих
странных перемен в поведении хозяйки. В их положении осторожность была
необходима.
- Ее вообще нет, - сказал Ганс возвратившись. - Ушла за продуктами.
- Очень кстати. Вот что, Ганс... Нам нужно решить один важный вопрос,
пока еще не поздно. В последние дни я много думал над тем, что вы как-то
сказали об этой папке с нашими документами. Действительно, получится
ерунда, если я ее "приложу к машине", как вы выразились, и - только.
Вначале, после ареста доктора, я думал, - вы это знаете Ганс, - что
единственная задача в том, чтобы уничтожить все - и документы, и саму
машину. Но... за это время многое изменилось... во мне; я многое понял - и
в значительной степени благодаря вам
- Ну что вы, господин Мюленберг... - смущенно пробормотал Ганс.
- Да, да, Ганс. Это так. Только теперь я по-настоящему узнал вас... и
полюбил... А ведь мы работаем вместе уже около трех лет. Видите, как
поздно! У меня все так. Я - человек, так сказать, замедленного действия...
Все же я счастлив, что в этот, самый тяжелый и трудный момент моей жизни,
рядом со мной - вы, которому я безусловно верю, несмотря на то, что мы с
вами никогда даже не поговорили как следует по душам... Так вот. Сейчас я
уже не хочу уничтожать идею Гросса. Это было бы тем же варварством, против
которого мы восстали. Открытие появилось на свет и должно жить. Но пусть
оно служит тем, кто борется за настоящий прогресс человечества, за
торжество разума. Вырвать его из рук врагов - только половина дела. Нужно
еще отдать его друзьям. Вы понимаете меня, Ганс?..
- Ну, конечно, господин Мюленберг! Я очень рад. Я так и думал, что вы
придете к этому. Но что же вас огорчает?
- Я не знаю, как это сделать. У меня нет никаких возможностей...
- Зато у меня есть!
- Знаю, Ганс. Вот это меня и страшит... Боюсь, что вы не
представляете, как трудна и опасна такая операция. Смертельно опасна, Ганс!
Тут нужен большой опыт конспиративной работы, знание тех сетей, которыми
вас будут ловить на каждом шагу, наконец, просто жизненный опыт. Откуда у
вас все это! Вы можете попасться на первых же шагах, тем более, что за
вами, вероятно, уже следят агенты Вейнтрауба А тогда - конец, и вам, и всем
нашим операциям. Большой риск!
- Но вы забываете одно важное обстоятельство: я не один. Именно это я
и имел в виду, когда говорил, что у меня есть возможности. Одному человеку
в нашей нынешней обстановке такая задача, конечно, не под силу. Кое-что
придется сделать и мне... но... знаете что, господин Мюленберг, лучше я не
буду рассказывать вам ничего об этой операции, скажу только, что она уже
обдумана во всех подробностях. А вы - забудьте о ней, у вас и так слишком
много забот. Вам придется только подготовить текст - этого никто другой не
сделает.
Мюленберг вдруг улыбнулся.
- Я вижу, мы предвосхищаем мысли друг друга... Скажите, Ганс, вы
любите... карандаши?
Ганс почти испуганно посмотрел на инженера. Уж не свихнулся ли он,
бедняга... В самом деле, так много свалилось на него...
- Какие карандаши?
- Вообще, карандаши; я нашел у себя пару прекрасных французских,
правда уже несколько использованных... Вот, смотрите...
Он вынул из внутреннего кармана два довольно толстых, покрытых синим
лаком, очинённых карандаша и протянул их Гансу.
- Возьмите ножик и очините вот этот, он сломан... "Контефрер" - фирма
потомков самого изобретателя карандаша... Видите, какое дерево? Это
сибирский кедр... Теперь попробуйте писать... Чувствуете, какая мягкость, -
графит богемский...
Ганс молча и послушно выполнял все указания инженера, то и дело
поглядывая на него.
- Я решил подарить их вам, Ганс, они мне больше не понадобятся.
Кладите в карман... Нет, нет, в пиджак, отсюда они выпадут...
Ганс спрятал карандаши в пиджак, висевший в другой комнате. За
несколько секунд, что он провел там, наедине с собой, в его мыслях прошел
вихрь. Если это сейчас подтвердится... позвонить в бюро неотложной
помощи... или Вейнтраубу... нет, лучше в бюро. Вейнтраубу - потом, когда он
останется один и приведет здесь все в надлежащий порядок... Вызвать
Вольфа - одного из друзей, чтобы он унес кое-что...
Он вышел, с трудом напустив на лицо безмятежную улыбку.
- Что ж, спасибо, господин Мюленберг. Сохраню их на память о вас. И
буду писать ими только любовные письма... если придется.
Мюленберг сидел на том же месте, подняв голову и внимательно
вглядывался в Ганса.
- Ладно, - сказал он. - Теперь скажите, вы ничего не заметили...
особенного?..
"Так... значит отошло, пока", - подумал Ганс.
- В чем, собственно? - осторожно спросил он.
- Ну, в карандашах, разумеется!
Ганс развел руками, пожал плечами в полном недоумении.
- Ничего. Хорошие, добротные карандаши. Я не такой специалист...
- Ну, тогда, значит, все в порядке, Ганс! Можете поздравить меня с
отличным выполнением работы. Последние две ночи почти целиком я посвятил
ей. Задача была в том, чтобы изложить принцип Гросса возможно более кратко
и в то же время исчерпывающе. В конце концов, мне удалось сжать текст до
одного листка вот из этого блокнота. Правда, листок исписан весь, с двух
сторон, мелким шрифтом. Там - все пояснения, цифры, формулы и три главных
принципиальных схемы. Я сделал два экземпляра и заключил их в эти
карандаши - пришлось выдолбить их внутри, потом снова склеить. Тоже была
работка... Думаю, что теперь наше сокровище можно спокойно вынести отсюда;
в случае обыска, у вас не найдут ничего предосудительного. Как вы думаете?
- Все это... просто гениально, господин Мюленберг. Право, можно
подумать, что у вас - солидный стаж конспиративной работы... Ну и напугали
же вы меня этими карандашами!
- Знаю, Ганс. Все видел, - устало, без улыбки ответил инженер,
закрывая глаза и опуская голову к сложенным на столе рукам. Силы вдруг
оставили его. - Угадайте, что я сейчас сделаю? - едва слышно пробормотал
он.
- Нечего угадывать. Вам нужно спать. - Ганс быстро переложил на диване
подушку, развернул одеяло, потом взял Мюленберга под руки и помог ему
совершить этот невыносимо трудный переход в четыре шага. - И спите до
отказа, - сказал он строго и громко, так, чтобы инженер успел осознать эти
слова, как желанный приказ, которому нельзя не подчиниться.
Через минуту Ганс убедился, что инженер приступил к выполнению
задания.
Тогда он вышел в "свою" комнату, достал из пиджака карандаши и долго
рассматривал их, восхищенно покачивая иногда головой. Теперь им владело
чувство радостного удовлетворения: в этих карандашах - главное, то что
нужно.
И вся заслуга принадлежала Мюленбергу, этому замечательному,
самоотверженному, мудрому, хорошему человеку...
В эти последние дни у Ганса было много забот. С помощью друзей он
организовал небольшую мастерскую - станцию для зарядки аккумуляторов на
окраине города, как раз на пути к полигону. Туда была переправлена самая
ответственная деталь ионизатора - концентрические соленоиды -
электромагниты. Там составлялись и заряжались новые батареи аккумуляторов.
Все это нужно было для того, чтобы как можно больше отдалить момент полного
укомплектования машины. План был такой: когда будут везти машину на
полигон, они заедут на эту зарядную станцию за аккумуляторами и
электромагнитами. Тогда уже будет мало шансов, что у них отберут вполне
готовую машину до испытания - чего Мюленберг больше всего опасался.
А среди аккумуляторных батарей там же готовилась и главная -
четвертая, та, которая определяла успех и само существование всего плана
Мюленберга.
Когда Мюленберг, выходя из состояния небытия - там, на полигоне, в
каком-то гениальном прозрении вдруг увидел этот единственно возможный
способ вырвать из рук врагов и уничтожить машину Гросса, он даже не подумал
о том, сможет ли он добыть материал, необходимый для осуществления этого
способа. Нужно было достать его так или иначе - вот и все! Позднее он ясно
представил себе всю трудность и опасность этой задачи, но продолжал
выполнять свой план, исходя из какой-то упрямой, фатальной уверенности, что
материал будет. Дальше вступили в действие случайности - таинственное
явление, которое с подозрительным постоянством приходит на помощь каждому,
кто сильно захотел чего-либо добиться. Это кажется странным и порождает
почти мистическую веру в "судьбу", "счастье", "удачу"... Но человек обычно
знает лишь одну вереницу событий и не знает других; а события эти,
развиваясь каждое логично и закономерно, то и дело пересекаются, приходят в
соприкосновение - тут и возникают эти кажущиеся "случайности".
У одного из друзей Ганса был дядя, не очень еще старый, но совершенно
седой человек, которого после появления у него внучки младшие родственники
стали называть дедом, а сверстники - стариком.
Жил он в горной местности, километрах в ста к югу от Мюнхена, в
деревне, на берегу большого озера, изобиловавшего рыбой. Собственно говоря,
это озеро и было главным стимулом, заставившим старика покинуть город и
обосноваться здесь с женой и внучкой и "фермой" из одной коровы. Он был
завзятым и искусным рыболовом - любителем-удочником. За четыре года,
прожитых здесь, он хорошо изучил озеро, рельеф дна и повадки рыбного
населения, что и позволяло ему регулярно приносить с ловли, не считая
мелочи, двух-трех "поросят", - как он называл крупных, упитанных карпов.
Таким образом, семья его была обеспечена бесплатным питанием (это в
военное-то время!), а иногда даже сбывала лишнюю рыбу местным жителям.
Старик благоденствовал. В городе у родственников он появлялся редко и
неохотно - лишь по традиционным семейным датам. Мюнхен - и городскую жизнь
вообще - откровенно возненавидел и никаких перемен в жизни не желал и не
ждал. Однако перемены наступили.
Однажды утром, сидя в своей лодке с удочками, старик заметил
необычайное оживление на противоположном берегу озера. Там появилось много
большегрузных автомобилей с солдатами, машинами, материалами. Началась
какая-то напряженная, торопливая деятельность. Уже через час на том берегу
возник целый поселок из палаток; к вечеру в ближайших горах послышались
тяжелые, гулкие взрывы, от которых рыбья мелочь панически взметывалась в
воздух, заставляя водную гладь озера с шипением вскипать, будто от града,
мгновенно высыпавшегося из тучи. Покой был нарушен. Старику стало не по
себе.
Чтобы выяснить в чем дело, он на другой день попробовал приблизиться к
тому берегу, но его отогнал прочь вооруженный часовой. И никто из жителей
деревушки не знал и не понимал, что там происходит.
Через несколько дней на озере появилась небольшая моторная лодка с
двумя военными. Старик забыл об удочках и не спускал с них глаз. Сперва он
решил, что это рыболовы и обрадовался: рыболовы - люди свои и теперь он
узнает все! Но лодка вела себя странно, она вертелась около одного места -
то приближаясь, то удаляясь от него, потом то же самое проделывала в другом
месте. Может быть они ловили сетями? Но и тогда это была бы какая-то
необычная ловля, судя по их движениям. Солнце зашло, и старик потерял лодку
из виду.
На другой день, в то же время, лодка появилась снова, проделала те же
непонятные эволюции, затем взяла курс прямо на старика. Приблизившись,
военные деликатно, с выключенным мотором, описали дугу и стали рядом. Из
лодки демонстративно торчали удочки и мокрый подсачек, но старик опытным
взглядом сразу определил, что удочки эти едва ли когда-нибудь были в
употреблении.
Возможность узнать, наконец, все тайны, взбудоражившие его жизнь,
подошла вплотную, поэтому он, скрепя сердце, встретил непрошенных гостей
радушно и постарался в свою очередь заинтриговать их своими знаниями и
рыболовным опытом. Скоро, однако, гости поняли, что конкретных сведений о
том, г
...Закладка в соц.сетях
