Жанр: Научная фантастика
Геноцид
...а, света лампы или хотя бы даже такого, как
вчера, красного, неровного света пожара. Что-то в теперешнем положении пугало
его, что-то такое, чего он не мог ни понять, ни четко определить. Нечто большее,
чем темнота. Он непрерывно думал об этом, а когда начал снова проваливаться в
сон, до него дошло.
Черви! Они похожи на червей, ползающих в яблоке.
Глава 10
РАСПАД
- Блоссом, у тебя кто любимый артист? - спросила Грета.
- Одри Хэпберн. Я видела ее только в одном фильме, мне тогда было девять лет,
она была просто чудо. А после этого кино больше не показывали. Думаю, папе это
не нравилось.
- Папе! - фыркнула Грета. Пошарив над головой, она оторвала очередной лоскут
съедобной мякоти, лениво опустила его в рот и прижала языком к небу. Сидя в
кромешной тьме небольшого углубления, образовавшегося внутри этого гигантского
плода, собеседники не видели ее манипуляций, но по невнятной речи догадывались,
что она снова ест.
- А тебе, Нейл? Тебе кто больше всех нравится?
- Чарлтон Хестон. Я на все фильмы ходил, где он играл.
- Я тоже, - сказал Клэй Кестнер. - На него ходил и на Мэрилин Монро. Как она,
по-вашему? Вы ж все уже взрослые, должны помнить красотку Мэрилин, а?
- По мне, так ее уж чересчур превозносили, не стоила она того, - отчетливо
проговорила Грета.
- Бадди, а ты как думаешь? Эй, Бадди! Здесь он или уже смылся?
- Я здесь. А Мэрилин Монро я никогда не видел. В мое время ее уже не было.
- Ты много потерял, приятель. Это было нечто.
- А я видел Мэрилин Монро, - вставил Нейл. - В мое время она еще была.
- И ты все-таки говоришь, что Чарлтон Хестон тебе больше нравится? - Клэй
разразился грубым раскатистым смехом торгаша. В свое время он на паях держал
заправочную станцию.
- Ну, не знаю, - раздраженно буркнул Нейл. Грета тоже засмеялась, поскольку Клэй
Кестнер стал щекотать ей пятки.
- Вы все умники, тычете пальцем в небо, - проговорила она, стараясь сдержать
хихиканье. - Так вот, величайшей актрисой в мире была Ким Новак.
Она говорила еще минут пятнадцать, и казалось, этому не будет конца.
Бадди смертельно устал. Он решил, что лучше будет, если он останется здесь с
теми, кто помоложе, а не пустится с отцом в очередное нудное и бесцельное
хождение по лабиринтам корней. Они уже нашли и подобрали все, что было брошено в
лаз, они уже разузнали о Растениях все, что только можно, и бродить туда-сюда по
корням не имело никакого смысла. Сидеть просто так тоже смысла не было. Когда
выяснилось, что делать совершенно нечего, он неожиданно осознал, что превратился
в настоящего пуританина, рабски преданного хоть какой-нибудь деятельности, любой
работе, лишь бы она была.
Он поднялся, стукнулся головой, и опять его волосы (которые теперь, как и у всех
остальных, были коротко острижены) чуть не прилипли к мякоти. Фруктовая плоть,
коркой засыхавшая на волосах, раздражала сильнее, чем укусы мошкары, когда
невозможно почесаться.
- Ты куда? - спросила Грета, раздосадованная тем, что аудитория разбегается, не
дослушав ее рассуждений о достоинствах и совершенно особенном очаровании Ким
Новак.
- Мне нужно облегчиться, - сказал Бадди. - Пока.
Это был вполне благовидный предлог. У их теперешнего пропитания были кое-какие
побочные эффекты. Вот уже целый месяц (они сошлись на том, что примерно столько
времени провели под землей) их мучили поносы, скопления газов и желудочные боли.
Бадди даже рад был бы поблевать, это было хоть какое-то дело.
Но еще сильнее, чем от расстройства желудка, они страдали от простуд. Почти все
были простужены, и от этой напасти не было никаких средств, кроме терпения, сна
и сильного желания выздороветь. Для большинства этого было достаточно, но у
троих все-таки развилась пневмония. Среди них был и Денни Стромберг. Элис делала
все, что было в ее силах, но, как она сама видела, старания ее были напрасны.
По веревке Бадди выбрался из клубня в корневище. В диаметре оно было всего
четыре с половиной фута, и поэтому ему приходилось идти, согнувшись в три
погибели. Шаг за шагом в течение месяца компания углубилась на многие сотни
футов. По подсчетам Орвилла, они продвинулись на глубину около тысячи двухсот
футов. Даже Элуорт Билдинг и тот был ниже. Даже башня Фоши в Миннеаполисе была
ниже! На такой глубине было действительно тепло - градусов семьдесят[4 -
Температура +70° по шкале Фаренгейта соответствует приблизительно +22° по шкале
Цельсия.]. Впереди что-то зашуршало.
- Кто здесь? - почти одновременно с Бадди спросила Мериэнн.
- Что ты тут делаешь? - сурово спросил он жену.
- Веревки плету. Только не спрашивай, зачем. Просто так, чтобы чем-нибудь
заняться. Все-таки какое-никакое, а дело. Я эти прутья разодрала на полоски, а
теперь опять сплетаю, - она тихо засмеялась. - Прутья, наверное, были покрепче
моих веревок.
- Слушай, возьми меня за руки, покажи, как ты это делаешь.
- Тебе? - когда Бадди нашарил в темноте ее руки, пальцы ее, не дрогнув,
продолжали плести. - А тебе-то это зачем?
- Ну, как ты говоришь, чтобы чем-то заняться.
Она начала руководить его неуклюжими пальцами, но сбилась, потому что все время
путала его правую и левую руку, забывая, что он сидит к ней лицом.
- Может быть, мне лучше сесть позади тебя, - предложила она. Но, как выяснилось,
в таком положении она не доставала до его рук, ее собственные руки даже не
сходились у него на груди. Мешал живот.
- Как он там? - спросил Бадди. - Долго еще?
- Все хорошо. Теперь уже в любой момент может начаться.
Оказалось гораздо удобнее сидеть впереди Бадди, он обхватил ее бедра ногами, а
свои волосатые руки подложил ей под локти, как подлокотники кресла.
- Ну, давай, учи меня, - сказал он.
Не имея привычки к такой работе, он медленно постигал ее науку, но его
медлительность делала его более прилежным учеником. За учебой они провели не
меньше часа, прежде чем он смог приступить к изготовлению своей собственной
веревки. Когда он закончил, она рассыпалась на волокна так же, как разваливаются
листья табака в руках новичка, впервые скручивающего сигару.
Из глубины клубня долетел музыкальный смех Греты, рассыпавшись барабанной
дробью, его подхватил басовый аккомпанемент Клэя Кестнера. У Бадди не было ни
малейшего желания к ним возвращаться. У него вообще не было желания куда-либо
идти. Он хотел только наверх, на свежий воздух, на свет, туда, где менялись
времена года.
Без сомнения, у Мериэнн были те же мысли.
- Как ты думаешь, День Сурков[5 - День Сурков - 2 февраля, день, когда, согласно
поверью, сурок выбирается из норки, где проводит время зимней спячки. Если этот
день выдается солнечным, то сурок, увидев собственную тень, возвращается назад,
предвещая тем самым шесть недель ветреной погоды.] уже прошел?
- Да, нет, пожалуй, еще через недельку. Знаешь, даже если бы мы были наверху и
обратили внимание на солнце, то сомневаюсь, что там нашлись бы сурки, чтобы
взглянуть на свою тень.
- Значит, сегодня у Блоссом день рождения. Надо бы ей напомнить.
- Сколько же ей стукнуло? Тринадцать?
- Ты только при ней так не говори. Ей уже четырнадцать, и она это очень
подчеркивает.
Из глубины донесся душераздирающий женский вопль. И затем наступила абсолютная,
глухая тишина. Бадди кинулся узнать, в чем дело. Вернулся он очень скоро.
- Это Мэй Стромберг. Денни умер. Элис хлопочет вокруг нее.
- Воспаление легких?
- Не только. У него еще было несварение желудка.
- Бедняжка.
Растение было страшно плодовито. Обычные растения с ним ни в какое сравнение не
шли - оно было непобедимо. И уже доказало это. Чем больше удавалось о нем
узнать, тем больше восхищения оно вызывало. Если, конечно, вы из тех людей,
которых такие вещи восхищают.
Взять хотя бы корни. Они были полые. Корни похожих растений земного
происхождения (более-менее похожей можно было считать секвойю) плотные, сплошь
древесные. А тут - пустота. Зачем? К чему эти огромные размеры, если от них
никакой пользы? Просто какая-то безжизненная ткань. У корней одна задача -
питать, по ним вода и минеральные соли всасываются, добираются до листвы и, дав
пищу плодам, переработанными продуктами вновь возвращаются в землю. Чтобы
справиться с этой задачей, корни должны быть жесткими, ибо им необходимо
выдерживать постоянное давление на них почвы и камней. И со всем этим Растение
великолепно справлялось, а учитывая его размеры, видимо, даже лучше, чем
настоящие земные растения.
Обширная полость внутри корня пропускала больше воды, которая текла и быстрее, и
дальше. Проводящие клетки и сосуды, которые обеспечивают ток воды в обыкновенных
корнях, не имели и десятой доли тех возможностей, какими обладали гибкие, легко
растяжимые капилляры, опутывающие изнутри корни Растения. Точно так же и гибкие
ветки, выстилавшие стенки корня, в течение одного дня переправляли тонны жидкой
глюкозы и других полезных веществ от кроны к клубням и к разрастающимся корням,
расположенным на еще большей глубине. Такое хозяйство в сравнении с лубяной
коркой обычных корней нормальных растений было все-равно что межконтинентальный
трубопровод в сравнении с огородным шлангом для поливки. У этой просторной
полости было еще одно назначение - снабжать воздухом самые нижние отделы корня.
Эти участки, залегающие глубоко от богатого воздухом гумуса, не имели, как
другие части корневища, независимого притока кислорода. Его нужно было туда
доставлять. И таким образом, от кончиков листьев до глубинных корешковых
окончаний, Растение дышало. Благодаря таким колоссальным возможностям в
осуществлении водо- и воздухообмена Растение развивалось с чудовищной мощью и
скоростью. Оно было рачительным хозяином - даром ничего не пропадало. По мере
того, как корни прорастали вглубь и утолщались, Растение перерабатывало и
переваривало само себя, увеличивая размеры полостей, в которых образовывались
гибкие ветки и паутина капилляров. Та древесина, которая стала не нужной для
сохранения жесткого каркаса, наружной оболочки, использовалась как питательная
среда.
Но ни одна из этих особенностей сама по себе не имела бы значения, если бы
основой основ всей жизнедеятельности Растений и, в то же время, ее победоносным
финалом, ее торжеством, не было поразительное явление - все Растения были лишь
частями одного гигантского целого. Как некоторые насекомые, организуясь в единую
семью, достигают того, что для отдельных особей совершенно исключено, так
разрозненные Растения, объединенные в общий, неделимый организм, многократно
умножали свои силы, и мощь их возрастала невероятно. Вещества, недоступные
одному Растению, в этой системе доставались хоть какой-то части ее и, проходя по
капиллярам внутри корней, становились достоянием всех остальных частей. Вода,
минеральные соли, воздух, питательные вещества распределялись в подлинно
коммунистическом духе: от каждого - по способностям, каждому - по потребностям.
В их распоряжении были богатства всего континента, ни в чем они не испытывали
недостатка.
Механизм включения отдельных растений в систему был очень прост. Как только
боковое ответвление отпочковывалось от главного вертикального корня, оно,
движимое неким взаимным тропизмом, росло в направлении родственного ему
ответвления другого корня. Встретившись, они соединялись, а затем, сросшись уже
неразрывно, разветвлялись вновь, и росли дальше, стремясь к следующим
соединениям. Так из множества рождалось единство.
Да, этим нельзя было не восхищаться. Если смотреть на вещи объективно, как это
делал, скажем, Джереми Орвилл, явление это было и в самом деле восхитительное.
Безусловно, у Растения были преимущества, которых другим недоставало. Оно
развивалось не просто само по себе: за ним еще и присматривали, о нем
превосходно заботились.
Так, например, на опытной делянке, где Растение было посажено и переживало свой
первый сезон, были вредители, сельскохозяйственные паразиты. Но за этим строго
следили.
К тому времени, когда Андерсон, Орвилл и другие мужчины (те, кто не поленился
отправиться с ними) вернулись из очередной экспедиции в глубь Растения, Мэй
Стромберг исчезла. Исчезло и тело ее сына. В течение всех последних часов,
проведенных возле умирающего ребенка, она не проронила ни слова, ни слезинки, и
лишь когда он умер, прозвучал отчаянный крик обезумевшей от горя женщины. Потерю
мужа и дочери она перенесла сдержанно, как будто чувствуя, что это допустимая
потеря, и, значит, скорбь о них можно отложить, ибо скорбь - это роскошь в их
положении. Теперь же, кроме скорби, у нее не оставалось ничего.
Не считая Мэй Стромберг, их стало двадцать девять. Андерсон велел всем
немедленно собраться. От собрания освобождались только две женщины, все еще
лежавшие с воспалением легких, и находившаяся при них Элис.
- Мне кажется, - начал Андерсон после короткой молитвы, - что среди нас началось
разложение.
Раздалось покашливание и шарканье ногами. Он подождал, пока все стихнет, и
продолжал:
- Я не могу никого винить в том, что Мэй вот так взяла и сбежала от нас. Даже ее
я не очень виню. Но те, кого пощадил тот последний удар, а Провидение Господне
привело сюда, те из нас, так сказать...
Он запнулся, безнадежно запутавшись в собственной речи - последнее время с ним
что-то происходило, и это проявлялось все чаще. Он прижал руку ко лбу и глубоко
вздохнул.
- Я хотел сказать, что нельзя вот так валяться да жрать из молочной реки с
кисельными берегами. Работать надо. Надо набираться сил, готовиться к
испытаниям, которые еще ждут впереди, и... И, так сказать, нельзя распускаться.
Сегодня я спускался по этим туннелям еще глубже в эту преисподнюю и выяснил, что
ниже эта съедобная штука получше. Там ее поменьше, а сама она поплотнее, не
такая сладкая и не так отдает кондитерской. Еще я выяснил, что там и кислорода
не столько, что вы от него... Я хочу сказать, когда мы были повыше, мы начали
превращаться в племя этих... как их?
- Лотофагов[6 - Лотофаги (греч. - пожиратели лотоса), в греческой мифологии
племя, питавшееся сладкомедвяным лотосом, отведав которого, люди забывали обо
всем, включая свое прошлое.], - подсказал Орвилл.
- Вот-вот, в шайку лотофагов. Это надо прекратить, - и в подтверждение своих
слов он стукнул крепко сжатым кулаком об ладонь.
Грета, всю вторую половину речи поднимавшая руку, наконец встряла с вопросом, не
дожидаясь приглашения:
- Можно спросить?
- В чем дело, Грета?
- О какой работе вы говорили? Я что-то не вижу, чтобы мы забросили какие-то
дела.
- Девочка, мы же вообще ничего не делаем. Разве это не понятно?
- Но вы мне не ответили.
Андерсон остолбенел от такой наглости - и от кого! Двух месяцев не прошло с того
дня, когда стоило ему слово сказать, и ее побили бы камнями, как прелюбодейку, а
теперь эта шлюха бунтует и выставляет напоказ свою гордыню.
Ему бы следовало сокрушить ее гордыню одним ударом. В ответ на этот вызов надо
было объявить во всеуслышание, хотя бы теперь, кто она такая: она - потаскуха,
которая таскается за братом своего мужа. Он не отразил нападения, это была
слабость, и все это прекрасно поняли.
После долгой зловещей паузы он заговорил снова, как будто никто не перебивал
его:
- Мы должны выбраться отсюда! Нельзя просто так валяться. Надо все время
трудиться. Каждый день. Мы не будем рассиживаться тут на одном месте. Мы
исследуем все вокруг.
- Здесь нечего исследовать, мистер Андерсон. И с какой это стати мы каждый день
должны действовать? Почему не расчистить одно удобное место и не поселиться в
нем? Еды предостаточно в любой из этих здоровенных картофелин...
- Хватит! Хватит, Грета! Я все сказал. Завтра мы... Грета встала, но вместо того,
чтобы шагнуть вперед, в круг света, она отступила назад.
- Нет, не хватит! Это с меня хватит! Я по горло сыта помыканиями, точно я
рабыня. С меня довольно, я выдохлась! Мэй Стромберг правильно сделала, что...
- Сядь, Грета, - приказал старик. Его тон из сурового стал просто резким: - Сядь
и заткнись.
- Ну уж нет. Нет больше Греты. Я ухожу. Все кончено. С этой минуты я буду
делать, что мне в голову взбредет, а если кто-нибудь хочет пойти со мной - ради
Бога!
Андерсон выхватил пистолет и прицелился в зыбкое очертание фигуры, удалявшейся
от светового круга.
- Нейл, вели своей жене сесть. Или я застрелю ее. Не сомневайся, не промахнусь -
клянусь Богом, убью!
- Э, Грета, сядь, - посоветовал Нейл.
- Не застрелите. Хотите знать, почему? Потому что я беременна. Вы же не станете
убивать собственного внука, или как? А уж в том, что он ваш, тоже не
сомневайтесь. Это была ложь, грубая подтасовка, но она сделала свое дело.
- Мой внук? - как эхо повторил потрясенный Андерсон. - Мой внук! - и он перевел
дуло "питона" на Бадди. Его рука дрожала - то ли от ярости, то ли просто
ослабла, трудно сказать.
- Это не я, - бормотал Бадди. - Клянусь, это не я.
Грета скрылась во тьме, за ней стремглав бросились еще трое. Андерсон выпустил
четыре пули, попавшие одному из беглецов в спину, и совершенно без сил рухнул на
едва-едва светившуюся лампу. Лампа погасла.
Застрелил он Клэя Кестнера, а четвертая пуля, навылет прошившая тому грудь,
попала в голову женщине, которая в панике вскочила на ноги при звуке первого
выстрела. Теперь их оставалось двадцать четыре, не считая Греты и двоих мужчин,
успевших уйти вместе с ней.
ЕСТЕСТВЕННАЯ СМЕРТЬ
У Андерсона прядями выпадали волосы. Скорее всего, в его возрасте это началось
бы неизбежно, но он считал, что это от питания.
Скудные припасы, спасенные из пожара, были строго распределены на крохи, а
немного оставшегося зерна предназначалось теперь частично для Мериэнн, частично
- на семена для посадки, когда они вернутся наверх.
Он поскреб плешивый череп и принялся проклинать Растение, но проклятие
получалось какое-то половинчатое - точно его раздражал начальник, а не шла
беспощадная война с врагом. К ненависти примешивалась благодарность, кроме того,
силы мало-помалу покидали его.
Все чаще и чаще он задавался вопросом, кого оставить своим преемником. Вопрос
очень серьезный: Андерсон был, наверное, последним предводителем в мире, почти
царем, и уж вне всякого сомнения - патриархом.
В принципе, он чтил закон первородства, но задумывался о том, так ли уж
значительна разница в три месяца и нельзя ли сделать снисхождение младшему сыну,
решив вопрос о наследовании власти в его пользу. Он отказывался считать Нейла
незаконнорожденным и, следовательно, должен был относиться к сыновьям одинаково,
словно к близнецам.
В каждом из них было что-то стоящее, но ни один не дотягивал до надлежащего
уровня. Нейл - силен, работяга, не нытик, у него есть задатки вожака, но только
задатки, настоящих данных ему едва ли хватит. Во-первых, он туп, Андерсон - увы!
- не мог этого не видеть. К тому же у него... ну, нервишки пошаливают. Отчего и
почему, Андерсон не знал, но подозревал, что во многом тут повинна Грета. Он
старался не вникать в этот вопрос, смотреть на вещи сквозь пальцы или как бы
сквозь закопченное стекло, как советуют поступать при солнечном затмении. Он
хотел, по возможности, не знать правды.
С другой стороны, хотя у Бадди много таких качеств, которых не хватает его
сводному брату, на него нельзя положиться. Он доказал это, уехав в Миннеаполис
наперекор отцовской воле, невзирая на его резкое несогласие. Он окончательно
подтвердил это в День Благодарения. Когда Андерсон застал сына, как он полагал,
на месте преступления, ему со всей очевидностью стало ясно, что Бадди не быть
наследником и не занимать его, Андерсона, высокого положения.
С возрастом, где-то между юностью и зрелыми годами, у Андерсона развился какойто
необъяснимый страх перед адюльтером. Он почему-то забыл, что когда-то сам
впал в этот грех и от такого союза родился один из его детей. Фактически он в
открытую отрицал это и сам верил в это свое отрицание.
Долгое время казалось, что его место вообще некому занять. А значит, он один
должен тащить все на себе. Всякий раз, как его сыновья обнаруживали свою
слабость, Андерсон чувствовал прилив сил, а его целеустремленность и
решительность крепли. Втайне, в глубине души, он расцветал от их неудач.
Потом на сцену выступил Джереми Орвилл. В августе, движимый смутными
побуждениями, теперь казалось, что по вдохновению свыше, он оставил парня в
живых. Сегодня он трепетал под его взглядом так же, как, наверное, некогда
трепетал Саул, впервые осознав, что юный Давид вытеснит и его, и сына его,
Ионафана. Андерсон предпринимал отчаянные попытки отрешиться от этой мысли и в
то же время - примириться с личностью столь очевидного наследника. (Он постоянно
боялся, что ему, как и тому, древнему царю, придется вступить в схватку с
помазанником Божьим, и проклинал себя за это. Да, вера в предопределение,
безусловно, имеет свои слабые стороны.) Так же, как по капле он смирял волю
перед неприятной необходимостью (ибо он не любил Орвилла, хотя и уважал его),
так же, по капле, уходили и таяли его силы и укрощался его решительный нрав. Сам
того не подозревая, Орвилл убивал его.
Наступила ночь. То есть попросту они в очередной раз вернулись из похода,
уставшие до изнеможения. Поскольку Андерсон решал, что считать изнеможением, то
всем было абсолютно ясно, что старик окончательно выдохся: как ночи после
весеннего равноденствия, так каждая следующая вылазка становилась короче
предыдущей.
Старик поскреб свой плешивый череп и принялся проклинать... что-то, чего никак не
мог припомнить, да так и заснул, забыв пересчитать собравшихся. За него подсчеты
произвели Орвилл, Бадди и Нейл, каждый сам по себе. Орвилл и Бадди остановились
на двадцати четырех. У Нейла каким-то образом вышло двадцать шесть.
- Так не может быть, - заметил Бадди. Но Нейл стоял на своем, как кремень:
двадцать шесть, и все тут.
- Небось, думали, я считать не умею? Шиш вам.
С того дня, как ушла Грета, минуло около месяца. За временем больше никто не
следил. Одни утверждали, что еще февраль, другие полагали, что уже март.
Устраивая временами вылазки наверх, они знали наверняка только одно - на земле
зима. Остальное было неважно.
Далеко не все проявляли одинаковую активность. К Андерсону, его сыновьям и
Орвиллу всегда присоединялись лишь трое мужчин. Черная, повседневная работа, как
и прежде, возлагалась на таких, как Мериэнн и Элис, которые были не в состоянии
целыми днями ползать по корням. А число тех, кто сам считал себя обессиленным,
росло с каждым днем, и, наконец, лотофагов опять стало столько же, сколько было
и прежде. Андерсон, чтобы не вышло еще хуже, делал вид, что ничего не замечает.
Он водил людей одним и тем же маршрутом, который был отмечен веревками,
сплетенными Мериэнн. Прорванные капилляры уже давно перестали служить им нитью
Ариадны, поскольку во время своих хождений они прорвали их, где только могли, и
создали новый, собственный лабиринт.
Ближе к поверхности они наткнулись на крыс. Сначала до них долетел звук, похожий
на гудение улья, однако более высокий и громкий. Первой мелькнула мысль о
сфероидах, о том, что они в конце концов в погоне за людьми пробрались и в
корневище. Когда же люди рискнули сунуться в тот клубень, откуда доносился шум,
гудение перешло в такой пронзительный визг, точно из плохих динамиков на полной
громкости неслась ария для колоратурного сопрано. Темнота, казавшаяся
непроницаемой за пределами светового круга от фонаря, всколыхнулась и
рассыпалась на тысячи легких теней - это крысы, карабкаясь друг по другу и
падая, старались пробраться в сердцевину плода. Крысиные ходы буквально
изрешетили стенки клубня.
- Крысы! - воскликнул Нейл. - Что я говорил? Там, наверху, они и прогрызли
дорогу в этот корень. Что, не так, что ли, а? Вот они, пожалте. Их тут миллион,
не иначе.
- Может быть, пока и не миллион, но до этого недалеко, - согласился Орвилл. -
Интересно, они все в один клубень набились, или нет?
- Какая разница? - нетерпеливо спросил Андерсон. - Насто они оставили в покое, и
я бы, к примеру, к ним в компанию не лез. Они, похоже, хотят обожраться этой
пастилой, и я не намерен им мешать. Хоть бы они ее всю сожрали, пусть подавятся,
плевать я хотел, - но, почувствовав, что хватил через край, примирительно
добавил: - Против такого полчища крыс мы все равно бессильны. В револьвере
остался один патрон. Не знаю, зачем я его берегу, но что не для охоты на крыс,
это точно.
- Я думаю о том, что нас ждет, мистер Андерсон. При таком обилии пищи и при
отсутствии врагов, с которыми нужно бороться, эти крысы размножаются так, что их
тут будет море разливанное. Сейчас, положим, они на наше пропитание не
позарятся, но что будет через полгода? А через год?
- Мы выберемся отсюда еще до лета, Джереми. И тогда - пропади они пропадом, эти
крысы.
- Но нам еще долго придется держаться на этой кормежке. Это все, чем мы
располагаем, если вы, конечно, не собираетесь разводить и выращивать крыс. Мне
лично они на вкус никогда не нравились. Да и о следующей зиме неплохо бы
подумать. На том зерне, что вы оставили на семена, если они еще для этого дела
годятся, мы зиму вряд ли протянем. Само собой, я тоже не собираюсь тут
засиживаться - ну, еще месяц, и хватит, но это пока наш единственный путь к
спасению, без этого нам не выжить.
- Э-эх! Ну что он брешет! - поддержал отца Нейл.
Вид у Андерсона был усталый, фонарь, который он поднял повыше, чтобы как следует
разглядеть дыры в стенке, качнулся и выпал у него из рук.
- Вы правы, Джереми. Как всегда.
Губы его скривились в раздраженной усмешке, и босой ногой (башмаки были слишком
драгоценны, чтобы стаптывать их здесь, под землей) пнул в крысиный ход, из
которого, изучая пришельцев, пристально глядела пара горящих глаз.
- Гады! - заорал Андерсон. - Сукины дети!
Раздался пронзительный визг, и жирный шерстистый шар, описав высокую дугу в
круге света, выкатился и скрылся в темноте. Начавший было утихать визгливый
крысиный хор в ответ на вызов Андерсона залился еще громче.
Орвилл положил руку на плечо старика. Тот в бессильной ярости трясся всем телом.
- Сэр... - уговаривал Орвилл. - Сэр, прошу вас.
- Эта пак
...Закладка в соц.сетях
