Жанр: Научная фантастика
Эхо плоти моей
...перемотала пленку, заменив Вагнера на Мендельсона. Хэнзард и Бриджетта
закончили свой поцелуй.
— Дай на тебя взглянуть,-- сказал Хэнзард, широко улыбаясь. Она
отступила на шаг назад, а потом, когда прогремел выстрел, откачнулась еще.
На самодельном свадебном платье чуть ниже сердца проступила кровь. Улыбка
исчезла из глаз Бриджетты и с ее губ. Хэнзард подхватил Бриджетту на руки.
Она была мертва.
— Вот вам раз! — прокричал полузнакомый голос. Хэнзард повернулся и.
увидел Уорсоу, стоявшего в проходе, в самой гуще гостей.
— А вот и два! — грохнул еще один выстрел, однако Бриди, в которую он
был направлен, успела метнуться в сторону.
— Ложись! — заорал Хэнзард, хотя сам и не думал слушаться
собственного приказа.
Джет схватила кресло одного из Пановских и укатила его в ризницу.
Бриди и последняя Бриджетт нырнули в пол. Второй Пановский уехал куда-то
сам, Хэнзард не видел его, хотя, по правде, он вообще ничего не видел кроме
пятна крови, расползающегося по свадебному платью. Забытый магнитофон гремел
маршем Мендельсона.
— Скотина! — кричал голос Пановского.-- Подлая скотина!
Пановский ехал в кресле по центральному проходу прямо сквозь толпу
людей. Он целился в Уорсоу из револьвера, но даже издали было видно,
насколько неверен прицел. Бабахнули третий и четвертый выстрелы — сначала
револьвер, потом винтовка, и Пановский свесился со своего кресла. От толчка
колеса погрузились в пол, но это не замедлило движения кресла, и скоро оно
вместе со скрючившимся телом утонуло в полу.
Хэнзард понимал, что надо действовать, но не мог отпустить еще теплое
тело своей жены.
Новый выстрел — и магнитофон смолк.
— Это было глупо, Хэнзард,-- издевательски выкрикнул Уорсоу.-- Тебе
не стоило играть эту музыку. Если бы не она, я бы не узнал, где тебя искать.
Хэнзард осторожно опустил тело на пол, ни на мгновение не сводя глаз с
убийцы.
— Не боись, капитан, я не трону тебя, пока не перебью всех твоих
дружков. Только потом я займусь тобой. Ведь у меня есть к тебе небольшой
счетец, не забыл?
Хэнзард сунул руку в карман за пистолетом, который дал ему Пановский,
но движение было слишком медленным.
— Не глупи, капитан. Я нажму на курок прежде чем ты успеешь вытащить
свою пукалку. Подними руки и скажи бабам и второму старику, чтобы они
вылезали оттуда, где прячутся. Если они будут паиньками, я, может, и не
стану их убивать. Ну так как?
Хэнзард стоял молча. Никакой сознательной мысли не было в его голове,
Хэнзард впал в ступор и просто ничего не воспринимал.
Откуда-то со стороны донесся неразборчивый женский крик. Уор-соу резко
повернулся, чтобы встретить угрозу, и в этот момент сверху на него свалилось
кресло Пановского. Уорсоу стоял у самого выхода, под хорами, кресло, пробив
низкий потолок, упало оттуда. Оно едва не задело Уорсоу, которому пришлось
отпрыгнуть в сторону. Этих секунд Хэнзарду хватило на то, чтобы прийти в
себя, выхватить пистолет и разрядить его в противника.
Джет сбежала с хоров, бросилась к Хэнзарду. Она сбивчиво говорила:
— Я думала, что... Ой, ты ранен?.. а потом обежала церковь и по
наружной лестнице, на хоры... я все слышала, что он говорил... а кресло
такое тяжелое...
Джет обхватила Хэнзарда, он позволил себя обнять, но стоял, словно
окаменев, подбородок его напрягся, глаза погасли и утратили всякое
выражение.
Когда она его отпустила, он подошел и перевернул тело Уорсоу.
— Три раза,-- произнес он бесцветно.-- Первый раз в передатчике,
потом на насосной станции. А теперь — здесь. Кажется, я трачу все свое
время, убивая одного-единственного мерзавца.
Бриди и Бриджетт вошли через главную дверь, навстречу потоку уходящих
гостей.
— Бернар убит,-- объявила Бриди.-- Мы нашли его в подвале. А где
другой Бернар?
— В ризнице,-- ответила Джет.-- Сидит в гардеробе священника. Это он
придумал, чтобы я скинула его кресло. Он сказал, что я так же плохо
прицелюсь из пистолета, как и его двойник, а креслом попасть все-таки легче.
— Неужели мне всю жизнь придется убивать его? — сказал Хэнзард вслух,
хотя было ясно, что говорит он с самим собой. Потом он заметил окруживших
его женщин.
— Уйдите, пожалуйста, все уйдите. Мне бы не хотелось видеть... ваши
лица... когда ее...-- Он отвернулся и пошел к алтарю, где лежала мертвая
Бриджетта.
Джет пыталась что-то возразить, но Бриди ее остановила. Покорно
кивнув, Джет поехала с пустым креслом в ризницу. Бриди и Бриджетт выволокли
тело Уорсоу из церкви. Через пять минут Джет вернулась, чтобы спросить, надо
ли им ждать Хэнзарда.
— Я хочу провести ночь здесь,-- сказал Хэнзард,-- со своей невестой.
Джет ушла. В церкви появились уборщики. Они подмели и вымыли пол, но
не смыли кровавые пятна и не заметили валяющейся в проходе истрепанной книги
"Война сержанта Уорсоу".
Потух свет. В темноте Хэнзард наконец позволил себе заплакать. Много
лет прошло с тех пор, когда из его глаз текли слезы. Хэнзард совсем
разучился плакать.
Перед жестоким фактом смерти говорить нечего. Лучше будет, если мы,
подобно трем женщинам, оставим Хэнзарда одного. Его горе, так же и его
любовь, не может занимать слишком много места в нашем рассказе, который уже
близится к концу.
Глава 15 ВОЛЬФГАНГ АМАДЕЙ МОЦАРТ
Нельзя не сказать, до чего странной и противоречивой была скорбь
Хэнзарда. Ведь та, которая умерла на его глазах, не была мертва. Мало того
что она была жива, она была жива трижды! И хотя ни одна из Бриджетт не
произнесла этих слов, все равно, ежедневный и неизбежный факт их присутствия
(ее присутствия!) постепенно влиял на Хэнзарда. С одной стороны, постоянное
напоминание только бередило его рану, но с другой, ему было все труднее
убеждать себя, что утрата невосполнима.
Что касается уцелевшего Пановского и трех Бриджетт, то они приняли
происшедшее довольно спокойно, .поскольку уже давно свыклись с мыслью о
взаимозаменяемости.
Кроме того, еще одна мысль отрезвляла любое горе. Через неделю...
через шесть дней... пять дней — будут мертвы все. Три оставшихся
Бриджетты, Пановский и сам Хэнзард и все население реального мира. В какие
бы бездны отчаяния ни опускался Хэнзард, но и там он продолжал ощущать, как
одна за другой ускользают минуты и День Гнева подходит все ближе, словно
стена тумана, наплывающая со стороны реки.
Вечером двадцать седьмого мая Пановский созвал всех к себе.
— Уважаемые сограждане! Перед нами встает вопрос: как мы проведем
оставшееся время? Если кто желает, то в аптечке у Бриди можно найти
небольшой запас ЛСД.
Хэнзард покачал головой.
— Я тоже полагаю, что пока не стоит,-- согласился Пановский.-- Хотя не
будем зарекаться, возможно, мы и передумаем. Если кто-нибудь запаникует, он
всегда может обратиться к этому лекарству. Я слышал, что наркотики полезны
для неизлечимых раковых больных, а рак и атомная бомба у меня почему-то
всегда ассоциировались. Кроме того, если кому-то станет невтерпеж, в
подвале у нас сколько угодно хорошего бренди и шотландского виски. Но я бы
очень серьезно предложил то, что советовал один расстрига-священник на
тайном религиозном семинаре в концлагере моей юности. Если ты знаешь, что
близок Судный День, занимайся повседневными делами. Все другие поступки
отдают лицемерием. Что касается меня, я собираюсь пролистать математический
трактат, который Берна? суб-первый только что прислал мне.
Совет был хорош, но Хэнзарду было не так-то просто следовать ему. Со
смертью Бриджетты в его жизни "распалась связь времен". Обыденность не могла
привлечь Хэнзарда, зато колоссальность приближающейся катастрофы умаляла
его личную скорбь. Не исключено, что именно это и привело его к решению
неразрешимой задачи — каким образом спасти мир от войны и вместе с тем
вернуть себе возможность вволю упиваться своим горем.
А может, ему просто повезло.
В любом случае в положении Хэнзарда не оставалось ничего иного, как
слушать музыку. Поначалу он выбирал самые элегические опусы из фонотеки
Пановского. "Песня Земли", "Зимний путь", "Торжественная месса". Музыка
поднимала его на тот уровень экзистенции, какого он никогда не знавал даже
во времена подросткового "штурм унд дранг". Казалось, что-то в Хэнзарде уже
знало, что решение, которое он неосознанно ищет, скрыто за переменчивыми,
серебристыми завесами мелодий. Хэнзард хотел обратиться к Баху, но в
фонотеке Пановского были только скрипичные сонаты и "Хорошо Темперированный
Клавир". И вновь, хотя все еще неопределенно, он ощутил, что ключ к тайне
уже близок, но когда Хэнзард пытался прикоснуться к нему, тот ускользал, как
рыба ускользает в пруду от протянутой руки.
В конце концов, решение подсказал Моцарт. В первый же день, слушая "Дон
Жуана", Хэнзард почувствовал, как завеса распадается. Первым сигналом стало
трио масок в конце первого акта, затем разрыв непрерывно расширялся, вплоть
до предпоследнего эпизода, когда донна Эльвира появляется, чтобы прервать
пирушку Дон Жуана. Тот насмехается над предупреждениями, Эльвира
поворачивается, чтобы уйти... и кричит — в оркестре гремит мощный
ре-минорный аккорд,-- и в комнату входит Статуя Командора, чтобы утащить
нераскаявшегося дона в ад.
Хэнзард остановил пленку, перемотал ее назад и прослушал сцену снова,
начиная с крика донны Эльвиры. Завеса раздалась.
— Аккорд,-- сказал он.-- Конечно же, аккорд. Он поднялся, чтобы найти
Пановского, но увидел, что старик сидит рядом и тоже слушает оперу.
— Доктор Пановский!
— Не прерывайте музыку! И никогда больше не говорите этого дурацкого
слова "доктор".
Хэнзард выключил магнитофон в момент кульминационного разговора Дона
Жуана со Статуей Командора.
— Простите, но мне нужно вам сказать. Я придумал, как связаться с
реальным миром. Это некоторым образом связано с музыкой, но это не только
музыка. Я не уверен, что моя догадка правильна, - ведь вы говорили, что
связи не может быть. Но мне кажется...
— Вы прервали самый потрясающий музыкальный эпизод!
— Я создам аккорд!
— Вы несомненно правы,-- ответил Пановский уже не так раздраженно,--
что Моцарт способен показать нам гармонию, охватывающую весь мир, но, как
это ни прискорбно, искусство и реальность — разные вещи. Вы
перевозбудились, Натан. Постарайтесь успокоиться.
— Да нет же! Говорю вам, что есть способ. Вы можете поговорить с
Пановским суб-первым, вновь стать одним человеком с ним, восстановить свое
разрушенное единство. Надо смешаться с его телом и его мозгом. Возможно,
когда он будет спать. Тогда и получится аккорд.
В глазах Пановского появился блеск.
— Какой же я дурак,-- прошептал он, затем сделал паузу, словно ожидая,
что ему возразят или с ним согласятся, но, не дождавшись отклика, продолжил:
— Я идиот. Совершенно верно, аккорд — прекрасная аналогия, но имейте в
виду — всего лишь аналогия. Так что я еще не вполне уверен. Хотя
взаимосвязь между человеком реального мира и его эхом для меня очевидна --
это же элементарная пропорциональность, но не знаю, достаточно ли этого.
Надо считать, а в оставшееся время я не успею построить математическую
модель.
— Не надо никакой модели, просто сделайте это.
— Но какая красивая аналогия! — Пановский прикрыл глаза, его пальцы
двигались, словно беззвучно играя на рояле.-- Вы нажимаете "до" в средней
октаве и, одновременно, "до" октавой выше. Ухо не может разделить двух нот,
обертоны сливаются в единый аккорд.
— Обертонами будут ткани тела,-- серьезно рассуждал Хэнзард,--
мускулатура, отпечатки памяти в мозгу, группа крови — вся структура
организма. Совместите две одинаковые структуры, и они войдут в резонанс,
сплетутся.
— Да, в ваших рассуждениях проглядывает естественная гармония.
— И как вы считаете, станет тогда возможным общение?
— Откуда я могу знать это, не имея ровным счетом никаких
доказательств? Но шанс есть, и я обязан им воспользоваться. Но если
получится, Натан, это же будет значить, что мы с вами, словно в самом пошлом
фильме, в последнюю минуту спасли мир! Ну что вы опять нахмурились? Чего вам
теперь не хватает? Вы сомневаетесь в моем плане? Так знайте, что у Наполеона
тоже были свои скептики, что не помешало ему далеко пойти. Нет, я абсолютно
уверен, что если я свяжусь с Пановским суб-первым, мы спасем мир. Да-да,
именно спасем, хоть это и звучит напыщенно. Теперь осталось найти этого
джентльмена... Ну вот, кто помянет черта...
В библиотеку сквозь открытую дверь вкатился Пановский.
— Вы должны были ожидать меня около передатчика,-- недовольно сказал
он.-- Не думайте, что входить в пустой дом — радостное занятие. Ну что вы
двое уставились на меня, словно я привидение? Да, я действительно
привидение, и вы должны это знать. Кстати,-- повернулся он к Хэнзарду,--
нас, кажется, еще не представили друг другу.
— Вы не Пановский суб-первый,-- сказал Хэнзард.
— Вы мыслите по-армейски — кратко и верно. Пановский только что
отправился в Москву. Вы должны были знать — я отмечал это в календаре.
— А Бриджетта? — спросил двойник.
— Отправилась вместе с ним.
— Надолго?
— До второго июня, когда Малинова повторит свою "Жизель". Господи,
Бернар, в чем дело? Вы выглядите так, будто я только что объявил о конце
света.
Часом позже разговор принял другое направление.
— Мне не справиться с такой работой,-- возражал Хэнзард.
— Чепуха, Натан, там нечего делать. Перепаять несколько проводов
сумеет даже кретин. На марсианской базе наверняка есть запасные части. Вам
понадобится не больше пятнадцати минут, чтобы превратить эти детали в то,
что нам нужно.
— Но в лагере Джексон такой маленький передатчик!
— Сколько раз вам повторять, Натан, что размеры, так же как и
расстояние, не имеют никакого значения. А энергию, которая вам нужна, даст
обычная батарейка. Самое сложное — не собрать передатчик, а точно
установить координаты. Я думаю, мы можем позволить себе один день потратить
на тренировку. Вы когда-нибудь собирали усилитель?
— В школе.
— Тогда у вас не будет никаких трудностей. Усилитель много сложней
передатчика. Давайте я покажу, что вы должны будете сделать. Пошли в
лабораторию. Да, прямо сейчас. Нечего отлынивать... быстро, быстро.
Вечером двадцать девятого мая Хэнзард и Бриди стояли на Гоув-стрит и
следили, как солдаты лагеря Джексон ходили сквозь стену насосной станции. Их
количество сильно уменьшилось, Хэнзард насчитал меньше десятка.
Чтобы попасть на Марс, надо было использовать эти передатчики,
работавшие в постоянном режиме, поскольку в лагере на ближайшие две недели
не планировалось ни одного прыжка на Марс. А если бы у Пановского были
координаты марсианского командного пункта, Хэнзард вообще мог бы отправиться
с виллы Пановского, а не ехать зайцем через воздушный насос.
Наконец последний солдат покинул здание станции. Подождав еще полчаса,
они осторожно перешли улицу и сквозь стену проникли на территорию станции.
Весь свой багаж они катили в инвалидном кресле. Дверь насосной станции была
открыта, суб-вторая вода выливалась наружу, стекала с холма и образовывала
возле стены нечто вроде рва, окружающего крепость. По счастью, ров оказался
мелким, его удалось перейти, лишь немного промочив ноги. В самой станции
вода стояла на несколько дюймов, а из передатчика хлестал водопад — эхо
воды, передаваемой на Марс. Холодный ветер из передатчика воздуха шевелил
их одежду.
— Теперь,-- отрывисто сказала Бриди,-- попробуем разобраться, на какой
из пунктов они ведут передачу. Походи за техниками и посмотри, что они
делают. А я осмотрю оборудование.
Через пять минут они нашли переключатель, управляющий подачей воздуха.
Они проследили два полных цикла передач, во время которых воздух
последовательно направлялся на каждый из командных пунктов. Между
передачами был перерыв, в среднем около пяти секунд. Только в это время
Хэнзард мог безопасно войти в камеру передатчика — ошибись он хоть на одну
секунду, и его передадут на Марс по кускам, как это случилось с головой
Уорсоу.
— Ничего не получится, времени не хватит,-- несчастным голосом
сказала Бриди.
— Времени хватит,-- ответил Хэнзард.
Они надули резиновый матрац, который надо было бросить на пол камеры.
Без этой прокладки какая-нибудь существенная часть Хэнзарда могла
провалиться сквозь пол и остаться на Земле.
Хэнзард извлек дыхательное оборудование, которое было укреплено под
креслом Пановского. На Марсе не будет суб-второго воздуха, так что ему
придется захватить воздух с собой. Он натянул хрупкого вида пластиковую
маску, закрепил ее у себя на горле и повернул вентиль, регулирующий подачу
кислорода.
— Три, четыре, пять,-- сказал он,-- я иду искать. Эти слова были
неосознанным отзвуком дурашливой игры, в которую он играл так недавно. Бриди
что-то сказала, но сквозь плотную маску он ничего не услышал. Она встала
перед ним и повторила слова, утрируя движения губ и поясняя сказанное
жестами:
— Мы... ВаС... лЮбиМ. Хэнзард коротко кивнул головой.
— Я тоже,-- прошептал он.
Бриди привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его. Их губы
соприкоснулись через пленку пластика.
— СчАстлиВо... ВоЗВраЩайся.
Он встал перед камерой передатчика. Бриди через плечо техника смотрела,
как тот орудует переключателями. Она кивнула Хэнзарду, и он осторожно
положил резиновый матрац на пол камеры и, проскользнув сквозь тонкую
металлическую стенку, распластался на нем. В то же мгновение матрац лопнул,
и воздух с шумом стал выходить из него.
— О черт! — воскликнул Хэнзард.
Поворачивать обратно было уже поздно. В любой момент щелчок тумблера
мог послать его на Марс.
Мучительно тянулись секунды. Хэнзард вспомнил, как он в прошлый раз
проходил через передатчик: долгое ожидание, рука, просовывающаяся сквозь
стену камеры...
Хэнзард вздохнул, он понял, что уже прибыл на место, а матрац лопнул в
момент перехода оттого, что его нижняя часть провалилась в пол и осталась за
пределами передающего поля. Так что матрац все-таки спас Хэнзарда, поскольку
продырявиться мог сам Хэнзард или, скажем, кислородная маска.
Хэнзард встал на ноги и шагнул вперед в непроницаемой тьме передающей
камеры. Он нащупал стену и прошел сквозь нее. В первом же светлом помещении
он увидел генерала Питмана. Рядом с ним сидел и пил кофе капитан армии
Соединенных Штатов Америки — Натан Хэнзард.
Ни один человек еще не казался Хэнзарду таким странным, как это
капитан.
...матрац лопнул, и воздух с шумом стал выходить из него.
— О, черт! — воскликнул Хэнзард и тут же почувствовал, как
расступается под ним пол. Суб-третий Хэнзард, слишком невещественный, чтобы
его могла удержать энергия реального мира, начал медленно тонуть в полу.
Воздушный передатчик, в отличие от того, что был установлен в лагере
Джексон, передавал непрерывно, и каждая передача рождала бесконечную цепь
отзвуков на Земле и на Марсе.
Долгое, нескончаемое эхо.
Осознав безнадежность ситуации, Хэнзард суб-третий перекрыл подачу
кислорода в маску. Бесчисленное множество Натанов Хэнзардов, каждый из
которых был тенью тени, сделало то же самое. Они умерли, цепляясь за одну
спасительную мысль:
"Я надеюсь, что у него получится".
— Что-то вы, Натан, неважно выглядите. Впрочем, это и не удивительно.
Не думаю, чтобы у меня тоже был слишком цветущий вид.
Генерал Питман кривил душой. Если говорить о нем, то лучшего
определения, чем "цветущий вид", нельзя было отыскать. Если Хэнзард за
последние недели словно постарел лет на десять, то генерал стал странно и
неуместно моложав. Его манеры приобрели непривычную свободу, если не сказать
— развязность. Форменный галстук был завязан небрежно, воротник рубашки
расстегнут. Волосы генерала нуждались в стрижке, ботинки — в сапожной
щетке. В походке появилась легкость, жесты стали резкими, речь убыстрилась.
Ничего подобного прежде за ним не замечалось. Так в октябрьский полдень
погода может напомнить о весне.
Хэнзард безучастно разглядывал маслянистые полоски на поверхности кофе
в своей чашке. С заметным усилием он оторвался от этого занятия и заставил
себя произнести:
— Нет, сэр.
— Должно быть, вам не хватает витаминов. Я заметил, что вы не всегда
приходите обедать. Мы должны заботиться о своем здоровье. Крепкое здоровье
— самое большое наше достояние.
Хэнзард не мог понять, издевается над ним генерал или он в самом деле
не видит неуместности тех благоглупостей, что он изрекает.
— Если бы я был Юлием Цезарем, я бы остерегался человека вроде вас,
который "тощ, в глазах холодный блеск".
Последнее замечание было не лишено смысла, поэтому Хэнзард сделал
усилие, чтобы ответить:
— Какому блеску прикажете быть в моих глазах, ежели нас кормят
исключительно замороженными блюдами? Достаньте на обед что-нибудь другое, и
я сразу оттаю.
Смех Питмана был явно непропорционален натянутому каламбуру его
помощника. Отсмеявшись, генерал разразился филиппикой в адрес армейского
питания. Речь генерала была не просто обличительной, она была остроумной.
Хэнзард невольно заулыбался, слушая ее.
В том же духе они продолжали беседовать, коротая вечер за чашкой не
по-вечернему крепкого кофе. Вот уже две недели, с тех пор, как стало ясно,
что приказ не будет отменен, они говорили о чем угодно, кроме бомбы.
Хэнзард-2 глядел на себя настоящего с чувством, близким к ужасу. Он
видел тусклую улыбку, бегающие глаза, способные остановиться лишь на
кофейной чашке; лицо — бледное, с дряблой, потерявшей упругость кожей. Но
самое ошеломляющее в облике марсианского Хэнзарда — это было ощущение
фальши. Слов, которые произносились, не было слышно, но, вне всякого
сомнения, все эти слова были ложью.
В двадцать один час тридцать минут Хэнзард-1 допил кофе и,
сопровождаемый Хэнзардом-2, вышел в коридор. Началось бесцельное и
неестественное хождение. Во время этой маниакальной прогулки Хэнзард-2
испытал еще одно потрясение, встретив выходящего из туалета Уорсоу, который
осклабился и пробормотал в спину капитана несколько эпитетов, вполне
понятных даже для неумеющего читать по губам. Хэнзарда не удивило такое
отношение со стороны Уорсоу, зато он неожиданно поразился привычному для
военного человека факту, что Уорсоу, несмотря на свою ненависть, должен ему
подчиняться. Отсюда оставался всего лишь шаг до обобщения: как странно
все-таки устроен мир, люди в котором добровольно покоряются невидимым путам
условностей — и Хэнзард ничуть не меньше, чем Уорсоу.
Более того, высокоморальный капитан Хэнзард связан сильнее, чем кто бы
то ни было, поскольку безо всяких серьезных причин, а только потому, что
такого поступка от него ждали, готов участвовать в уничтожении человечества,
в попрании всего, что он считал моральным. Вряд ли можно полагать
утешением, что на Земле живут миллионы столь же податливых людей.
Наконец Хэнзард-1 закончил прогулку и заперся у себя. Офицерская
каюта, в которой жил Хэнзард, напоминала скорее тупиковое ответвление
коридора, чем комнату, и даже несколько огрызков светлого дерева, пытающихся
притвориться мебелью, не придавали ей жилого вида.
Хэнзард надеялся, что прототип уляжется спать, но тот достал из
стенного шкафчика книгу и уселся читать.
Это была Библия. Хэнзард не заглядывал в Библию с тех пор, как четверть
века назад готовился к конфирмации, и сейчас с удивлением взирал на листы с
нудными библейскими изречениями и на того, кто сидел над этими листами,
выискивая в них сокровенный смысл. Этот угрюмый нервничающий незнакомец все
меньше напоминал Хэнзарду-2 себя. Неужели с ним можно добиться полного
единения?
А впрочем, можно попробовать. Ведь религия предназначена как раз для
таких моментов, когда рушатся последние надежды и "человек ходит подобно
призраку".
Однако проку от Библии видно не было. Во-первых, она чересчур толстая.
К тому же, ни единое место в этом томе не казалось подходящим для данного
случая. Пророки, апостолы, поблекший образ Христа, который, как говорят,
страдал среди сусальных пейзажей ради Хэнзарда — все никуда не годилось.
На краю гибели оказалось так же трудно верить в воскрешение и жизнь вечную,
как и в четырнадцать лет, когда он, уступая родителям, согласился на
конфирмацию. Интересно, зачем это было нужно родителям? Неужели они тоже
всего лишь уступали обветшавшим условностям?
Нет, он не нашел утешения, но испытал извращенную радость, вроде той,
которую получаешь, когда мучаешь себя, раздражая больной зуб. Мазохистское
наслаждение получал он, перечитывая те строки священных книг — Иова,
Экклезиаста, Иеремии,-- которые укрепляли и усиливали его неверие:
"И сказал я в сердце моем: "и меня постигнет та же участь, что и
глупого: к чему же я сделался очень мудрым?" И сказал я в сердце моем, что и
это — суета;
Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие
дни все будет забыто, и увымудрый умирает наравне с глупым.
И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые
делаются под солнцем; ибо все — суета и томление духа!"
Хэнзард понимал, что лучше в
...Закладка в соц.сетях
