Жанр: Научная фантастика
Эхо плоти моей
...- Здесь нет никакой телепатии. Давайте рассуждать: вам сейчас тридцать
восемь, значит, призывного возраста вы достигли в самый разгар этого ужаса.
Во время войны всегда происходят крайне неприятные вещи. Мы, штатские,
позасовывали головы в песок и имели весьма слабое представление о том, что
там было, но все равно газеты были полны жутких историй. Вам пришлось
убивать; возможно, среди убитых были женщины и дети. Так?
Хэнзард кивнул.
— Это был маленький мальчик, не более пяти лет.
— Вам пришлось застрелить его, чтобы защитить себя?
— Да, это была самозащита! Я сжег его заживо. Некоторое время они
молчали. Хэнзард смотрел в лицо Пановского, но не видел там осуждения.
Потом Хэнзард сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно и
буднично:
— Вы знали все прежде, чем я вам рассказал. Вы предчувствовали, о чем
я хотел рассказать.
— Все мы грешники, и наши грехи вовсе не такие уникальные, как кажется
нам самим. Когда тринадцатилетний мальчик приходит в исповедальню с ногтями,
обгрызенными до мяса, священник не будет поражен, узнав, что тот совершил
грех Онана. Если взрослый человек, армейский капитан, моральные принципы
которого всегда туго затянуты ремнями, с криком просыпается по ночам,
следует думать о причине, соизмеримой с душевной мукой. Кроме того, Натан,
ваш случай вовсе не исключителен. Думаю, что про войну написано не менее
дюжины романов, герои которых тоже просыпаются с криком. Но почему после
стольких лет молчания вы вдруг захотели об этом рассказать?
— Я хотел рассказать об этом Бриджетте, но не мог. Я подумал, что мне
будет легче, если я сначала расскажу вам.
— Боже, зачем вам рассказывать об этом ей?
— Мне всегда казалось, что одна из причин того, что мой первый брак
был неудачен, заключается в том, что я не рассказал Мэрион об этом мальчике.
Она не позволила мне сделать этого в тот единственный раз, когда я пытался.
Но на этот раз я не повторю ошибки.
— Вот это новость! Значит, вы женитесь на ней?
— Через неделю. В епископальной церкви Духа Господня состоится
великосветская свадьба, мы решили, что проберемся туда и превратим ее в
двойную свадьбу. Я надеюсь, вы сможете присутствовать там и быть посаженным
отцом.
Прежде чем Пановский успел важно согласиться, в комнате появилась
Бриди с озабоченным выражением лица.
— Ты бы пошел и посмотрел, Бернар,-- сказала она.-- Они сейчас на
экране и все именно так, как мы и боялись.
Вслед за Бриди и Пановским Хэнзард прошел в комнату, смежную со
спальней Бриджетты. Там Бриджетта суб-первая в купальном халате и с
волосами, замотанными полотенцем, стояла перед экраном видеофона.
Суб-вторые обитатели виллы сгрудились вокруг другого телевизора,
соединенного с первым. На одном экране было изображение Пановского, а на
втором Пановских было двое, причем второй с чем-то вроде целлофанового
облака вокруг головы. Таким образом, Хэнзард видел сразу четырех Пановских:
двоих перед собой и еще двоих на экранах. Столько Пановских сразу было
многовато даже для его привычного взгляда.
— Какого черта, что здесь про...-- начал он, но Бриди
предостерегающим жестом заставила его замолчать.
Ни от одного из аппаратов не было слышно ни звука, но это, кажется,
ничуть не снижало интереса зрителей. Ожидая окончания затянувшейся немой
сцены, Хэнзард попытался рассуждать логически и пришел к целому ряду
выводов. Во-первых, он решил, что видеофон, который смотрела Бриджетта
суб-первая, принадлежит реальному миру. Свой вывод он легко проверил, сунув
в видеофон палец. Второй, не менее важный вывод заключался в том, что
Пановский на экране настоящего видеофона должен быть суб-первым Пановским.
Проверить этот вывод не удалось, но разве не говорили, что реальный
Пановский должен отправиться на открытие весеннего сезона в Большом? Третьим
и главным выводом было то, что дополнительный Пановский, жестикулировавший
на экране сублимированного видеофона, был новым, еще незнакомым Хэнзар-ду
суб-вторым Пановским.
Когда связь прекратилась и изображение съежилось в точку, Хэнзарда
поздравили с верными рассуждениями.
Одной из самых сложных задач,-- сказал старый ученый,-- было
установление связи с моими ипостасями в разных точках мира. Я сделал все что
мог для моих парижских или московских копий. Под сиденьем моего кресла
всегда есть кислородная маска и запас кислорода. Это дает мне, или ему,
если угодно, дополнительно двадцать четыре часа существования. Время вполне
достаточное для посещения Кремля. Но какой толк быть идеальным шпионом,
если не можешь передать добытые сведения! Мы-то быстро догадались, что надо
делать, но пришлось ждать, пока до этой мысли допрет Пановский суб-первый.
Этот тип своим тугомыслием порой напоминает военных. Но, в конце концов,
решение отыскал и он. Теперь мы действуем так: в заранее назначенное время,
во-он оно помечено на настольном календаре, Бриджетта отвечает на вызов
суб-первого меня из другого города. Сегодня это была Москва. Когда связь
установлена, Пановскому суб-второму-московскому достаточно быть под рукой и
одновременно передавать свой доклад. Разумеется, Пановский суб-первый
должен предварительно подсуетиться. Обычно он покидает Москву, едва падает
занавес в Большом, перепрыгивает на ужин в Париж, а на следующий день
возвращается в Москву — на следующий спектакль и чтобы позвонить
ненаглядной супруге. Сублимированный Пановский на экране
Бриджетты-настоящей не виден, но он прекрасно виден у нас, на
сублимированном приемнике, соединенном с настоящим. Как видите, простенько,
но со вкусом. Звука, увы, нет, поскольку у суб-второго меня в Москве только
тот воздух, который я взял с собой. Но мы научились читать по губам, так что
все тип-топ.
— Тип-топ,-- прошептала Джет и ее передернуло.-- Так не говорят.
— Я шикарно сказал: тип-топ,-- подтвердил Пановский, смакуя свой
американизм, а второй Пановский вздохнул:
— Хотелось бы найти способ попроще. Мне кажется, я слишком бросаюсь
своими жизнями. В других городах нет запасов и создать их там
затруднительно. Дыхательное оборудование очень громоздко, и агенты секретных
служб наверняка удивляются, почему Пановский всюду таскает его с собой.
— По счастью,-- прервал его первый Пановский,-- меня давно считают
маразматиком, а для этого случая я придумал совершенно параноидальную
теорию, связанную с импортными микробами.
Оба Пановских ироническими улыбками выразили одобрение своей теории.
— Впрочем, у того Пановского, что сейчас загибается в Москве, есть и
преимущества перед нами,-- произнес Пановский-второй.-- Обычно у него
остается время посмотреть еще один спектакль, причем с очень хорошей точки,
лучшей, чем даже у дирижера. Лично я с момента сублимации видел меньше чем
ничего. Мы с вами торчим в одном из главных городов мира, который считается
столицей земной культуры, но вы когда-нибудь видели, что здесь называют
балетом? Это рвотное, а не балет. Стезя нечестивых и путь злых. Я гневно
протестую против такого балета. Зато в Москве... Сегодня, например, мы
узнали, что Малинова во втором акте "Жизели" была просто необыкновенна.
Второй Пановский вздохнул еще печальнее.
— Сегодня — отличный момент для смерти. Я имею в виду его.
— Разумеется. Мы оба будем мертвы через две недели. Но мы никогда не
видели этой постановки. Я охотно отдал бы последние две недели жизни, чтобы
ее увидеть.
— Две недели? — спросил Хэнзард.
— Бернар! — воскликнула Бриджетта.-- Ты обещал молчать!
— Дорогая, прости. Я так расстроился, что слова сами соскользнули с
языка.
— Почему вы должны умереть через две недели? — возвысил голос
Хэнзард.-- Сэр, вы что-то от меня скрываете. Я чувствовал это с самого
начала и теперь требую объяснений!
— Можно, я ему скажу? — спросил Пановский у Бриджетты.
— А что остается делать? Ты и так уже все сказал. Натан, не гляди на
меня так, я не хотела, чтобы ты знал, потому что... потому что мы были
такими счастливыми...
— Через две недели, капитан Хэнзард,-- отчеканил Пановский,--
подготовленный вами ад сорвется с цепи. Если вы хотите знать точнее, то
первого июня. Мой московский двойник только что информировал нас, что Кремль
столь же глупо непреклонен и непреклонно глуп, как и Белый дом.
— Я не верю,-- сказал Хэнзард.
— И все-таки дела обстоят именно так. Бриджетта, дай-ка сюда письмо, я
покажу ему.
— Постарайтесь, понять, мистер Хэнзард,-- сказала Бриди,-- что мы
следили за вами и вытащили ваше хозяйство из Монумента, только желая
узнать, кто вы такой. У нас не было другого способа выяснить, можем ли мы
вам доверять. К тому же за вами следила покойная Бриджетт, вы не должны на
нее сердиться,-- плачущая Бриджетта кивком выразила согласие со своей
старшей копией.-- И уж тем более мы не ожидали найти в чемоданчике ничего
подобного...
— Вы хотите сказать, что открыли "дипломат"? Но там ведь было Особо
Важное послание!
Пановский протянул Хэнзарду сложенную бумагу.
— В вашем бауле, Натан, не было ничего, кроме этого письма.
Полюбопытствуйте и учтите, что с тех пор, как оно было подписано, ничего не
изменилось.
Хэнзард пробежал глазами приказ. Потом он долго перечитывал его,
пытаясь найти в нем некий скрытый смысл, потом изучал подпись президента,
сомневаясь в ее подлинности. Наконец неуверенно произнес:
— Но ведь дипломаты... или ООН...
— Нет,-- мрачно сказала Джет.-- Я ежедневно проверяю, чем они
занимаются здесь, в Вашингтоне. Президент, министр обороны, русский посол --
никто из них просто не умеет поступать по-человечески. И все потому, что
по-человечески не умеет поступать СА88-9. Мировая дипломатия превратилась в
придаток этого компьютера. А недавно президент, кабинет министров и все
наиболее важные персоны из Пентагона отправились в убежище. Они удрали туда
неделю назад. Это не предвещает ничего хорошего.
— Я просто не могу поверить... Война, конечно, будет, но не сейчас...
сейчас никто не хочет войны.
— А когда бывало, чтобы войны хотели? Но наш арсенал, силы сдерживания
будут эффективны только в том случае, если когда-нибудь их используют.
Теперь такой момент настал.
— Но ведь не было никакой агрессии, провокаций...
— Значит, СА85-9 не нуждается в провокациях. Должна признаться, что во
всем, что касается теории игр, я крайне неграмотна. I81' Второй
Пановский неожиданно выругался и ударил кулаком по подлокотнику кресла.
— Ишь, как его корежит,-- пояснил двойник.-- А все потому, что он
знает способ остановить это безумие, если бы только была возможность
поговорить с Пановским суб-первым.
— Если то, что вы только что рассказывали, верно,-- осторожно сказал
Хэнзард,-- то сейчас, вероятно, слишком поздно для призывов к людям доброй
воли.
— Вы опять ни черта не поняли, Натан. Он, Бернар Пановский, может в
одиночку остановить войну — хлоп, и в дамки! План словно написан на
пергаменте — чудесный, великолепный, ни с чем не сообразный план. Только
такая умница, как мы, могли придумать его. Но осуществить его может только
человек из реального мира. Так что толку от нашего плана — ни на грош, и мы
терпим поражение.
— В одиночку остановить войну? — в голосе Хэнзарда слышалось вполне
понятное профессиональное недоверие.
— Да...-- хором ответили Пановские. Потом один из них вытащил из
кармана камилавку и водрузил ее себе на голову.
— Бернар, если вы не возражаете, я объясню ему, каким образом это
можно было бы сделать.
Глава 13 МАРС
Здесь не было привычных признаков хода времени. Лагерь жил по земным
суткам, в то время как оборот Марса вокруг оси продолжается на тридцать
шесть минут дольше, так что лишь раз в сорок дней солнечный полдень совпадал
с тем, что показывали часы на стене.
Пять недель бесконечного ожидания пролетели как одно мгновение. Пять
недель, заполненных бездельем и ритуальными церемониями проверок и
тренировочных прогонок, пять недель шатания по коридорам, окрашенным в
защитный цвет, и пожирания консервов в обеденные часы. Пять недель, залитых
горячим кофе. Пять недель пережевывания одних и тех же надоевших мыслей,
которые все больше теряли смысл, становились утомительнее и откладывались
на потом. Разговоры текли тонкой струйкой, словно ручьи в сухое время года.
Рядовые проводили время за бесконечной игрой в покер. Генерал Питман все
больше и больше предпочитал одиночество. То же, по необходимости, делал и
капитан Хэнзард.
Подобное состояние трудно описать, не прибегая к отрицаниям. Жизнь
свелась к минимуму автоматических процессов — вялому пробуждению, еде,
хождению туда-сюда, созерцанию настенных часов, долгому пребыванию один на
один с тишиной. Тесный мир коридоров и отсеков стал казаться несколько...
нереальным.
Хотя иногда ему казалось, что нереальным стал он сам. Как-то он читал
рассказ, а может, видел фильм о человеке, который продал то ли свою тень, то
ли отражение в зеркале. Сейчас уже не вспомнить. Но чувствовал себя Хэнзард
словно герой полузабытого рассказа. Казалось, пять недель назад, во время
прыжка, он утратил неощутимую, но существенную часть самого себя. Может
быть, это была душа, хотя Хэнзард не верил, что у него есть или было
подобное богатство.
Он ждал отмены президентского приказа, но еще больше ему хотелось,
чтобы его отправили домой, в реальность Земли. Хотя даже это желание не было
всеобъемлющим, в нем исчезла всякая способность что-то хотеть. Он радостно
принял бы любую развязку, любое происшествие, которое могло бы стать яркой
отметиной в жутком, монотонном, вяло текущем времени.
Так что не исключено, что за решением выдерживать солдат на марсианских
командных пунктах по два месяца скрывались некие осмысленные соображения,
хотя технической необходимости в том не было. Это были те же соображения,
которые лежат в основе всей обязательной тоски армейской жизни. Осоловевший
от скуки солдат гораздо охотнее выполнит любую, даже самую бесчеловечную
задачу, поставленную перед ним.
Бывший сержант Джон Уорсоу сидел в караульной нише у двери поста
управления и читал сильно потрепанный персонализированный роман. Привычка к
чтению принесла ему в лагере Джексон репутацию интеллектуала. Разумеется,
это было сильным преувеличением, но, как любил он повторять в минуты
высшего душевного подъема (после второй кружки пива), в 1990 году без мозгов
немногого достигнешь, да и от мозгов толку чуть, если нет у тебя приличного
образования. Сам-то Уорсоу имел технический диплом, приравненный к диплому
колледжа. А кто сомневается в пользе образования, пусть возьмет ну хотя бы
Волка Смита — начальника штаба армии. Этот человек держит в голове больше
фактов, чем СА85-9. Для людей, подобных Смиту, факты что-то вроде
боеприпасов.
Теперь, когда вы убедились в важности фактических знаний, вот вам
чуть-чуть фактов, касающихся Джона Уорсоу.
Уорсоу испытывал глубочайшее презрение к людям, неспособным глядеть
прямо в лицо жизни. Его тошнило от вонючего педераста Питмана, который сидит
сейчас на посту управления, боится кнопки и дрожит, представляя бомбы,
которая она запускает. Никто не посвящал Уорсоу в суть президентского
приказа, но по выражению лиц офицеров он сам догадывался, чем пахнет дело. А
чего они, спрашивается, боятся, если они сейчас на Марсе? Вот тем сукиным
детям, что сидят на Земле, есть смысл беспокоиться.
Размышляя о чем-то в этом роде, Уорсоу вдруг обнаружил, что прочитал
четверть страницы романа, не запомнив ни одного слова. Сосредоточившись, он
вернулся к последнему абзацу, который еще помнил:
"Уорсоу зашвырнул в блиндаж вторую гранату и бросился плашмя на землю,
уткнувшись лицом в грязь джунглей. Гром разорвал воздух, скособочившееся
сооружение отрыгнуло клуб густого желтого дыма.
— Теперь им точно кранты, Снуки! — крикнул капрал, щелкнув
предохранителем своей М-14.-- Пошли, подчистим, что там осталось.
Капрал О'Греди вскочил на ноги.
— Берегись, Счастливчик! — Уорсоу еще кричал, а пули снайперов со
всех сторон хлестнули 0'Греди страшным перекрестным огнем, закрутили его
словно волчок и швырнули в грязь уже мертвецом.
— Мразь желтопузая,-- пробормотал сквозь зубы Уорсоу.-- Вы за это
поплатитесь.
А в нескольких футах от него кровь Счастливчика О'Греди смешивалась с
гнилой жижей джунглей. Счастье в конце концов покинуло человека, бывшего
лучшим другом Уорсоу".
Странным образом тронутый последним абзацем, Уорсоу отложил книгу. Он
услышал, что кто-то идет по коридору. Сейчас, когда солдаты играют в карты,
сидя в казарме, это, скорее всего, должен быть Хэнзард. Капитан тратил
пропасть времени на хождение по коридорам.
— Генерал Питман там?
— Да, он внутри, сэр.
Хэнзард вошел на пост управления, прикрыв за собой дверь. Уорсоу
матернулся ему вслед, но в произнесенной вполголоса похабщине были заметны
следы уважения, а возможно, и более теплого чувства. Прошло уже больше
месяца, а Хэнзард так и не восстановил Уорсоу в звании, хотя полковник Ив,
за которым имелись кое-какие должки, пытался оказывать на Хэнзарда давление.
Это доказывало, что капитан мужик крутой. Уорсоу уважал крутых мужиков.
Более глубокой причиной восхищения был тот простой факт, что Хэнзард --
ветеран вьетнамской войны, последней из больших войн. Сам Уорсоу на четыре
года опоздал родиться, чтобы успеть на эту войну, и потому, к своему
огорчению, он так и не прошел солдатского крещения огнем. Он не знал и,
наверное, уже не узнает, что это такое — глядеть на человека сквозь прицел
винтовки, нажимать на курок и видеть, как враг падает мертвым. Жизнь
обманула Уорсоу, лишив самого высшего переживания и очень мало дав взамен. В
конце концов, чего ради человек идет в армию?
Он выудил из кармана роман и возобновил чтение. Он перескочил на
полсотни страниц вперед к своей любимой главе, к сожжению деревни Там Чау.
Анонимный автор описывал эту операцию подробно, со множеством убедительных
деталей.
Уорсоу любил реалистическую литературу, показывающую жизнь такой, какая
она есть.
Любовь имеет обыкновение пролезать в такие места, где ей нечего делать.
Она умудряется протиснуться и в жизнь, и в повествования, слишком занятые
другими делами, чтобы воздать ей по достоинству. В таких случаях, когда для
любви не остается места, ее удобно заменить браком. Супружеская любовь
обычно сама собой разумеется, в то время как более экзотические формы
любовных отношений требуют больше места и времени, а порой посягают и на все
пространство сцены, высокомерно презирая повседневную рутину. Женатый
человек может легко поделить свою жизнь на две половинки: жизнь частную и
общественную, которым, если они текут гладко, вовсе не обязательно
вторгаться друг в друга.
Итак, Хэнзард влюбился, прошел стадию ухаживания, сделал предложение,
получил согласие и дождался утра свадебного дня — и все это происходило
вроде бы как за кулисами. Однако из этого не стоит делать вывода, будто
любовь капитана Хэнзарда была вялой, а весь его роман настолько будничным и
невыразительным, что не представляет интереса ни для нас, ни даже для
действующих лиц. Чтобы отбросить такое суждение, достаточно напомнить, что
соперницами возлюбленной, строго говоря, была она сама, да еще в двух
экземплярах. Нет, будь у нас побольше времени, можно было бы подробно
описать всю месячную идиллию, дни и ночи, мелкие дурачества и безрассудства
влюбленных, бури и штили, что испытала их любовь.
Чтобы получить представление о личной жизни героев, обратите внимание
хотя бы на внешность капитана Хэнзарда. Вы сразу увидите, что напряжение
исчезло с его лица, в глазах появился блеск, которого раньше мы не
наблюдали. А может быть, просто они стали глубже и чище? Капитан стал чаще
улыбаться, в этом нет никакого сомнения, и даже когда он серьезен, в его
лице присутствует нечто, напоминающее об улыбке. Может быть, просто губы
стали не такими тонкими и сжатыми, как раньше? Особенно обратите внимание
на то, как расслабился его подбородок — жилы уже не так проступают на шее,
когда он поворачивает голову. Конечно, это мелкие изменения, но все вместе
они придают лицу совершенно другое выражение. Уорсоу такое выражение не
понравилось бы, но мы-то знаем, что Хэнзард и его жизнь изменились к
лучшему.
Сейчас двадцать шестое мая, утро перед свадьбой. Прямо не верится, как
быстро может пролететь месяц! И неужели у нас вовсе не осталось времени,
чтобы рассказать, каким великолепным был этот месяц, обо всем, что
происходило там, за кулисами? Впрочем, несколько минут найдется, пока
невеста и три ее подружки, а также оба Пановских и Хэнзард направляются в
церковь по людным майским улицам.
Повторим для тех, кто недопонял: невеста и три ее подружки. Бриджетта
суб-первая за это время еще раз прошла через передатчик, увеличив
суб-второе население на единицу. Новоприбывшая тут же взяла на себя роль
Бриджетт, так как невеста отныне не будет ни Бриди, ни Джет, ни, тем более,
Бриджетт. Отныне и навсегда она будет миссис Хэнзард.
Итак, месяц пролетел, словно все это время они играли, так много в нем
было радости. Иногда Хэнзард проводил весь день наедине со своей Бриджеттой,
порой одна или несколько ее "сестер" шли на прогулку вместе с ними, чтобы
поплавать сквозь стены полицейского управления или в здании сената. Они с
Бриджеттой занимались любовью среди гор цветов, выставленных в витринах
цветочных магазинов. Они заявлялись со своей едой на дипломатические
приемы, а поскольку там для них не было свободных мест, то они усаживались
прямо на стол, болтая ногами сквозь скатерть. Они играли в теннис, одиночный
и парный, предварительно устлав корт линолеумом, чтобы не пропадали мячи.
Самой отличной забавой была игра в прятки. Хэнзард довольно долго не мог
справиться со своим смущением, когда ему предложили столь детскую игру, но
зато потом простенькая игра превзошла все его ожидания. Они прятались на
самых шумных улицах и в самых людных учреждениях города, теряясь в текущих
толпах трезвых будничных людей.
Они просачивались в самые дорогие театры, а если пьеса не нравилась,
уходили во время первого акта и им не приходилось жалеть о зря потраченных
деньгах. Увы, чаще всего пьесы им не нравились, ведь смотреть их приходилось
в немом варианте. На особенно плохих спектаклях Хэнзард и несколько Бриджетт
вылезали на сцену и передразнивали актеров. Да-да, суровый капитан Хэнзард
веселился столь неподобающим образом!
Помимо веселых минут случались мгновения удивительной нежности, когда
одно прикосновение, взгляд, мимолетная ласка словно вспышкой озаряли жизнь
и, казалось, тут же забывались. Хотя, что такое любовь, если не сумма таких
случайных радостей? Долгие мгновения сложились в быстротечный месяц, и вот
влюбленные уже идут в церковь.
Невеста была в самодельном свадебном платье, сшитом из скатерти и
синтетических кружев, отпоротых от различных предметов нижнего белья.
Почему-то там, в реальном мире, никто не догадался позаботиться о событии
вроде сегодняшнего. Подружки невесты были одеты в самые модные туалеты, но
платье из скатерти окутало невесту великолепием мифа, которое далеко
превосходит все, на что способна мода. Оба Пановских были в строгих вечерних
костюмах, поскольку обычно они появлялись из передатчика одетыми для выхода
в театр. А у жениха не было ничего лучшего, чем его повседневная форма, вот
только фуражки по-прежнему не хватало.
К их приходу церковь была переполнена, и для невидимых пришельцев не
оставалось иного места, кроме как у самого алтаря. Портативный магнитофон
заиграл свадебный марш из "Тангейзера". По ожидавшей толпе прошло движение,
все головы повернулись к невесте, шедшей по центральному проходу. Шлейф за
ней несли трое детей.
— Как жаль, что мы не могли достать тебе флердоранж,-- шепнул один из
Пановских невесте, державшей поблекший букет вчерашних роз. Передатчики не
принесли для сегодняшней церемонии ничего лучшего.
Бриджетта прошла вперед и встала за спиной реальной невесты. Ноги
Бриджетты тонули в колышащемся шлейфе. Двое служек вышли из ризницы, взяли
жениха и невесту за руки. Священник начал беззвучно вершить обряд.
Пановский, читая по губам, повторял за ним слова. Служка повернулся к
шаферу за кольцом, и Пановский торжественно протянул Хэнзарду обручальное
кольцо. Это кольцо Бриди собственноручно изготовила из собственного
колечка, сняв с него камешек и опилив оправу, так что остался лишь гладкий
золотой ободок. Хэнзард надел кольцо на палец Бриджетты и склонился к ней,
чтобы поцеловать. Когда их губы почти соприкоснулись, она шепнула:
— Скажи это еще раз. — Да,-- прошептал он.
Потом они поцеловались, уже не просто влюбленные, а муж и жена, отныне
и до тех пор, пока их не разлучит смерть.
— Я написал для этого случая эпиталаму,-- заявил Пановский.--
Кто-нибудь хочет послушать небольшую эпиталаму?
— Потом,-- сказала Джет.-- Эпиталамы хороши за обедом. Суб-первые
невеста и жених повернулись и под неслышную музыку покинули церковь. Бриди
...Закладка в соц.сетях
