Жанр: Научная фантастика
Армагеддон j3
...о не лезет? Ну,
Петрович, ну, гад ползучий! В глазах щипало, и Ямщиков, вслед за Седым,
полез к себе на верхнюю полку, оставив Флика с женщинами внизу.
Все началось у них с обычной бородавочки. Вскочила вдруг бородавка ни с
того, ни с сего. Они пошли на консультацию в онкоцентр у них в городе, а
там даже разговаривать с ними не стали. Взяли и удалили тут же. Отправили
тут же домой. Перевязку толком не сделали. А через три месяца начался
кошмар. Саркома.
Мать с отчаянием вздыхала, гладя восковые пальчики дочери. И Марина
видела другим зрением место черной стрелы сара над правым ухом девочки.
Стрелы, которую ни в коем случае было обламывать нельзя. Господи, что
же это за коновалы работают нынче в детских онкологических центрах? Ведь
даже в их кирасирском полку ветеринар мог раньше безошибочно разглядеть
черную метку в ляжке захромавшей лошади... Они считают, что знают о мире
все, не видя даже сотой доли вокруг себя... Слепые... Сеют в слепоте своей
зло, не ведая, что творят.
Лысая девочка изредка глядела на мать, взгляд которой полностью
затуманился. Она тихо рассказывала Марине, как в Москве, куда они все-таки
выпросили, Христа ради, в своем центре направление, у них то появлялась
надежда, то гасла опять. После первого сеанса химиотерапии они сходили в
фотоателье, чтобы успеть сфотографировать Леночку с роскошными светлыми
кудрями, которые сразу же стали покрываться мертвенным блеском. Карточку
решили вклеить и в паспорт. Леночка должна еще успеть получить его весной.
У них там такие дружные были ребята! Господи, как же они любили друг
друга! Как поддерживали друг друга перед... перед смертью...
Денег на гостиницу не было, а с вокзала выгоняли. Это понятно, все
милиционеры почему-то по ее лицу думали, что она террористка, пакеты
проверяли, апельсины даже проверяли. А ехать к двоюродной сестре в Коломну
было неловко. У той своих заморочек с мужем хватало. Но один раз очень
захотелось спать, поэтому она поехала к сестре, а на следующий день к
обходу заведующей не успела. И заведующая отделением сама все Леночке
сказала, без нее. Понятно, им надо было место Леночкино освобождать.
Понятно, мест нынче не хватает. А ту, новую девочку, может быть, еще и
спасут. Только не надо было бы Леночке в лицо такое говорить. Она сама бы
что-то придумала... Что-нибудь...
От елоховской церкви открыли у них в центре молельню. Они тоже туда
ходили с Леночкой. Да лучше бы не заходили! Молодые родители привели туда
трехлетнюю девочку. Лысую, конечно. Батюшка спрашивает: "Как тебя зовут,
девочка?" А младенчик серьезно так отвечает: "Елизавета!" За что же
детям-то такое? Леночка говорит: "Мама! Я-то хоть еще пожила!" Это она-то
пожила! Это же прямо война какая-то! Только денег воевать совсем нет. Вот
и квартиру пришлось заложить. В августе надо деньги отдавать, но с работы
пришлось уволиться, так что...
- Мама! Где же ты жить будешь? - с болью в голосе спросила ее дочь.
- А зачем мне где-то жить? - шепотом, сквозь прорвавшиеся слезы,
вскинулась на нее мать. - Зачем мне без тебя жить? Тебе фрукты нужны! А ты
не ешь ничего! Кушай, раз тебе тетя яблоко подает! Ради меня кушай!
Марина достала два больших апельсина и дала женщине, та негнущимися
пальцами стала чистить тугую кожуру, подсовывая освобожденные дольки
давившейся яблоком и слезами дочери.
Первой поняла, что он задумал, Марина. Она сразу поняла, что с Седым
что-то не так. Ничем особенным привратники от людей не отличались. Но, раз
уж им предстояло противостоять сарам, обладавшими возможностями, далеко
выходившими за пределы человеческих, каждому из них, от щедрот Господних,
все же выделялось одно чудо. Да, в принципе, ничего особенного. Чудо как
чудо. Говорят же: "Чудом остался жив!" Вот примерно такое чудо, о котором
сразу же забываешь, как только понимаешь, что будешь жить дальше, и было у
каждого из них в запасе на самый худой случай. Но, согласитесь, это
все-таки лучше, чем совсем ничего.
А теперь Седой, глаз которого она так и не могла рассмотреть из-за
очков, что-то явно делал с собою, такое. Купе наполнялось никому, кроме
нее, не видными фиолетовыми искорками. Они сыпали с полки Седого прямо на
мать, которая нежно обняла задремавшую дочку в сбившемся на бок платочке с
развеселым детским узором. Марина подумала, что если бы у нее были дети,
она бы тоже выбрала для их одежды такой узор с мишками и зайчиками на
пушистых розовых облаках. Странные мысли приходили ей в последнее время.
Странные.
Седой полностью ушел в себя, а его руки мелко подрагивали, выдавая
сильное напряжение. Повинуясь его усилиям, поезд начал притормаживать,
хотя приближение населенного пункта, разъезда или полустанка визуально за
стеклом не обнаруживалось.
- Вам пора, - сказал Седой пассажиркам, через силу разлепив пересохшие
губы.
- Куда? - растерянно спросила мать, прижимая к себе дочь.
- Туда! - кивнул Седой за окно вагона.
Женщина в окно не смотрела. Она напряженно глядела только на свое
отражение в черных очках Седого. В ней билась какая-то мысль, которую она
с отчаянием выдохнула: "Вместе?"
- Да, - спокойно подтвердил Седой.
Женщина впервые посмотрела в окно остановившегося состава. За окном
буйствовало тропическое лето. Ветер теребил длинные пальмовые ветви, и
даже сквозь задраенные рамы купе наполнилось ароматом каких-то ярких
цветов, что огромными кустами росли среди причудливых щеток кактусов. Мимо
самого стекла, радостно чирикая, пролетели друг за другом две яркие
птички, а буквально в десяти шагах шелестело белой галькой неправдоподобно
бирюзовое море...
У лысой девочки заблестели глаза и порозовели щеки. Она немедленно
потянула мать к выходу. А та застыла, в растерянности глядя за окно, и все
не решалась выйти.
- Вам пора, - мягко повторил Седой.
- Это чудо? - шепотом спросила женщина.
- Чудо, - подтвердил Седой.
Флик и Ямщиков лежали на своих полках, опустив глаза. Они поняли, что
на свою долю Седой чуда не оставил.
Только мать и дочь спустились на каменистую почву, покрытую золотистым
песком, как поезд тут же, с неохотой тронулся. Марина видела, как девчонка
скинула шубу на песок. На бегу, расстегивая кофту, она кинулась к морю.
Мать шла, подбирая за нею вещи, она оглянулась, чтобы помахать им
рукой, но окно купе уже заволакивала пелена вьюги. Снаружи на нем
болталась ветка лианы, успевшая переползти за время стоянки с соседней
пальмы на вагон, цепляясь за обшивку свежими побегами.
Они не смотрели друг на друга, они так и глядели молча в окно на
проплывавшие мимо, заметенные снегом деревни. Только перед глазами еще
стояла необыкновенно счастливая, улыбающаяся женщина в расстегнутой
дубленке с детской шубкой в руках...
КИРЮШИН ВЫБОР
Какое там расписание у прицепного вагона! Хрен с морковкой, а не
расписание. Днем вагон стоял где-то на никому не известных станциях
третьего сорта, на самых дальних путях. Никто к нему хомячков не нес. Да в
таких дырах безымянных и хомячков-то, наверно, отродясь не было. До
станционного буфета Петровичу приходилось нести Кирюшу на себе. За ним
подтягивались и пассажиры. В вагон-ресторан теперь можно было попасть
только поздно вечером или рано утром. С Петровичем им было спокойнее, они
полагали, что уж без него-то вагон точно не уйдет. Поэтому никто ему уже
за Кирюшу не пенял, хотя покопаться в головах этот змееныш успел у каждого.
Даже приятно было внимание со стороны населения. Во всех проходящих
составах сразу народ к окнам прилипал, когда они гуськом тянулись по путям
за Петровичем, и вездесущие привокзальные ребятишки кричали им вслед:
"Циркачи едут, циркачи!"
А Петровича пассажиры раздражали. Он ругался на них вполголоса, они
отставали немного, а потом намертво прилипали к нему опять. Так и тащились
следом.
И почему-то никто билет перекомпостировать не стремился. Почему-то
смирились все со своею судьбой. Бабушка из восьмого купе, вновь оставшаяся
одна, уверяла небольшое общество, собиравшееся в тамбуре у туалета, что,
поскольку в этом вагоне она ответит за все грехи свои тяжкие, так уж после
железнодорожного путешествия совершенно бестрепетно отправится к престолу
Господнему. А там она непременно встретится с покойными родителями, мужем,
свояком, кумом, совхозным зоотехником, трактористом МТС, с которым она
познакомилась на курсах в 56 году, Васькой Шутовым, который у них два лета
подряд коров гонял на выпас, и со многими другими.
И такая же решимость была написала и на лицах других пассажиров,
шагавших с пустыми пакетами за Петровичем. Только буфетчицам они сразу
откровенно не нравились, когда Петрович выпускал к ним Кирюшу в склад
попастись. Поначалу. Визжали почему-то сразу. А когда Кирюша был голодный,
он ни о чем думать не мог, кроме еды. Но, закусив крысятиной, он всегда
что-то хорошее телепатировал в головы буфетчиц. Те сразу трубку телефонную
бросали и кончали орать про милицию. Мог Кирилл к себе женщин чем-то
расположить. Одна даже спросила Петровича, сколько он хочет за змейку, но
после какой-то Кирюшиной мысли покраснела, захихикала и отказалась от
делового предложения.
Веселовский валялся на смятой постели. Бездеятельность вначале
радовала, потом начала тяготить. Никого ему на помощь Капустин не прислал.
Да и вагон передвигался так, будто специально стремился запутать следы.
Днем Веселовский ругал себя последними словами и думал, что полковник
Федосеев прав, и никакой такой хрени действительно не бывает. Но как
только садилось солнце, на него накатывали волны сонной одури и приходили
странные, почти осязаемые сны. На вторую ночь он вдруг увидел во сне, как
его боевой соратник Капустин, ждавший домой свою Тому, которая сменила
гнев на милость, в раздражении открывает дверь двум их молоденьким
лейтенантам. И Веселовский, вслед за Капустиным, мысленно матерится во сне
на них, и думает, что могли бы до утра с делами подождать. Его в этот
момент больше всего волнует Тамара Капустина, которая сейчас придет от
мамы и опять разорется. Потом Веселовский вспоминает, что этих своих
сотрудников они с Капустиным просили ассоциировать себя с Факельщиком и
Бойцом. Но, вглядываясь в странные лица лейтенантов, Веселовский понимает,
что те, по неопытности, наверно, нечаянно ассоциировали себя с кем-то
другим... Капустин, будто бы тоже это понимает. Он бежит в комнату искать
табельное оружие, бежит он медленно, что-то очень мешает ему бежать к
пистолету. Внезапно перед ним распахивается дверь на балкон...
В этот момент Веселовский проснулся весь в поту. Он вначале так
обрадовался, что это был сон, а потом огляделся, и ему стало еще тошнее,
чем в том сне про Капустина.
Вокруг него росли странные деревья, увешанные связками экзотических
фруктов. Летали бабочки, птички какие-то... Хорошо там было, если честно.
Вдруг он видит, что между кустиков ползет эта гадина в сопровождении
белобрысой гражданки из первого купе. У Васильева прямо все внутри
опустилось. Вот, блин, такой сон испортил! А эти двое его, вроде, не
замечают. Девка идет, значит, яблоко трескает, а в руке еще авоську таких
же яблок несет. И, что характерно, голая абсолютно. И, главное, нет таких
яблок вокруг! Веселовский наметанным взглядом все вокруг прикинул - точно
нет! Разная фиолетовая, оранжевая пакость зреет, а нормальных красных
яблок, как у этой сучки в авоське, - нет! И еще такая мысль у него сразу
зародилась: "Они что, в магазин за ними сползали, что ли? Голые?"
А эта змеюка ползет за бабой и нашептывает: "Кушай яблочки! Куш-ш-шай!
Тебе сейчас надо, тебе надо многое увидеть наперед!"
Веселовский, пропустив безмятежно жующую Марину Викторовну, тихонько
окликнул змея: "Эй, Кирилл! Поди-ка сюда! Чо не заходишь?"
- А служивый! - явно обрадовался новому человеку змей. - Тоже спиш-шь?
- Сплю, конечно, - неуверенно сказал капитан. - Помнишь, ты говорил,
что определяться будешь, за кого стоять? У меня сейчас такой хреновый сон
был, что я тоже, кажется, определился...
- Вот и ладненько, вот и хорошо! - равнодушно прошипел Кирюша, глядя на
голую женскую спину, покачивавшуюся меж разлапистой растительности.
- А ты, Кирилл, определился? - с надеждой спросил Веселовский.
- Определился! - восторженно подтвердил змей, закатив маленькие
противные глазки. - Я - за нее!
В этот момент девушка оглянулась и томно позвала: "Кира!", продолжая
медленно, сонно двигаться куда-то в направлении зарослей. Змей закрутил
головой и ринулся узким сильным телом вслед за нею, уже не обращая
внимания на Веселовского.
Веселовский проснулся серым блеклым утром с противным вкусом во рту от
съеденного во сне какого-то приторно-сладкого фрукта. Внутри этого фрукта,
с мохнатой шкуркой, было много мелких черных косточек, маковыми зернышками
застрявшими в зубах. Капитан их просто заколебался выковыривать зубной
щеткой в туалете. Потом он, сев на давно не мытый стульчак прямо в брюках,
долго смотрел на свою зубную щетку, а потом - на свое отражение в грязном
зеркале, и почти сразу ему захотелось застрелиться.
Выйдя из туалета, он увидел их всех троих. Они продвигались к
противоположному тамбуру, видно, решив посетить вагон-ресторан. Никаких
сомнений у Веселовского больше не осталось.
НАПУТСТВИЕ
Возле вагона Петрович героически сдерживал толпу из трех человек.
Вообще-то понять его было можно. Только этих чудиков еще и не хватало в
прицепном вагоне. Дьяк в клобуке и обшарпанном пальто с цигейковым
воротником, побитом молью, выглядывал из-за очкастого еврея в черном
драповом пальто. На голове еврея красовалась вальяжная фетровая шляпа, а
под мышкой он держал пухлый портфель. Непосредственно на Петровича
настойчиво наседал татарин в добротном китайском пуховике. Татарин был,
пожалуй, старше всех, поэтому вел себя несколько развязнее остальных.
- Билета брал, мне ничего про места девка в окошке не квакала! - орал
татарин на Петровича, замахиваясь на него свободной от поклажи рукой.
- Я тебе сейчас сам по одному месту квакну, - шипел на него Петрович. -
Нету для вас в вагоне места! Валите отсюда!
- Па-азвольте! - высокомерно протянул еврей.
- Я сейчас с тобою такое себе позволю, морда жидовская! - сверкнув
желтыми глазами, повернулся к нему Петрович. Он неестественно длинным
пальцем выразительно чикнул себе по серому морщинистому горлу,
выставлявшемуся из воротника заношенной рубашки. Еврей отступил, а дьячок
истово закрестился.
- Значица так! Раз твоя не понимает, бить буду! - угрожающе произнес
татарин. - У нас, знаешь, как говорят, дура? Мулла всегда знает больше
простого татарина! А ты даже не татарин! Что ты можешь про места знать,
задниса? Раз говорю, там наше место, значица тама! Вонючка! Щас морду твою
бить стану! Нам, татарам, все равно, лишь бы крови было побольше!
Петрович неестественно дернулся корпусом при этих оскорбительных словах
и вдруг издал горлом тонкий, пронзительный звук. На перрон тут же
спустился второй Петрович и стал надвигаться на татарина. Татарин бросил
свою котомку в снег и вцепился второму Петровичу в горло. Второй Петрович,
не ожидавший молниеносного нападения, взмахнул руками, как крыльями, за
его спиной начал расти и набухать силой горб, а первый Петрович бросился
своему сменщику на выручку, раздирая когтями на татарине пуховик.
- Лезьте, заднисы! В вагон лезьте, дуры! - захлебываясь кровью, заорал
татарин представителям чуждых конфессий. Те, преодолев оцепенение,
кинулись цепляться за поручень, отпихивая друг друга.
Поезд начал медленно двигаться. Из здания вокзала к нему выскочил еще
более странный мужик с двумя бидонами наперевес. Из-под полушубка у него
торчала грязная розовая юбка. Пробегая мимо дерущихся, он успел хорошо
приложить первого Петровича бидоном, от чего тот сразу перестал
представлять какую-либо опасность для муллы. Закинув бидоны в тамбур,
мужик, путаясь в юбке, сноровисто забрался вслед за ними в вагон. Поезд
набирал ход.
Второй Петрович с сожалением оставил бесчувственного татарина на
залитом кровью перроне, подхватил своего товарища и мощными, звериными
скачками стал догонять прицепной вагон...
- Бидоны подбери, сволочь, - сказал Ямщиков наголо бритому человеку, с
трудом тащившему две огромных молочных фляги из тамбура прямо к ним в купе.
Они втроем возвращались из вагона-ресторана. Марина чувствовала, что
Седой организовал этот поход из-за нее, чтобы она немного развеялась. Она
была ему благодарна. Очень благодарна, конечно, но на душе все равно
лежала тяжкая грусть. Ямщиков сидел в ресторане молча. Нет, свистел себе
что-то под нос, безучастно глядя в окно. Как Наталья Сергеевна сошла на
той станции, название которой Марина сразу же забыла, так и начался у
Ямщикова непрерывный свист. А она сейчас почему-то все забывала. И еще
почему-то ей было все равно.
В ресторане на нее внезапно накатил аппетит, хотя есть ей с утра совсем
не хотелось. Седой искренне радовался, глядя, как она заказывает за
куриной поджаркой и шницелем с картофельной соломкой - лимонное желе, а
после воздушного пирожного - яйцо под майонезом. Какое-то время ей было
очень хорошо сидеть сытой и глядеть на проплывавшие мимо однообразные
пейзажи с елками-палками, засыпанными снегом. А потом, в такт движения
состава, стала накатывать дурнота. Она сказала Седому, что ей бы надо уже
к себе, тот беспрекословно собрался, расплатившись по счету, а Ямщиков
досадливо бросил вилку в тарелку, где он целый час ковырял остывший
шницель.
В тамбуре они столкнулись с этим бритым человеком с бидонами, в
расстегнутом тулупе, надетом поверх розового сатинового сарафана. И
Ямщиков еще зачем-то два раза пнул его под зад.
В их купе уже сидели двое. Какой-то дьячок в рясе и вальяжный рыжий
еврей в роскошном черном двубортном костюме. По виду еврей он был не
простой, а раввин, или еще там кто бывает у евреев. Они уже ничему не
удивлялись, поэтому Марина присела на свою полку рядом с раввином, а
Ямщиков с Седым стали молча снимать обувь, чтобы забраться на свои места.
- Кто Христа распял? - строго спрашивал дьячок раввина.
- А я вас не спрашиваю, скольких вы христиан распяли и за что! -
издевательски парировал ему раввин. - Распяли, значит, была к тому
необходимость! Наш человек! Хотим, распинаем, хотим... еще чего-нибудь
сделаем!
- Вот! Только выводов никаких вы не делаете! - махнул на него рукою
дьячок. Чувствовалось, что спорили они без них уже давно, сев, видно, на
той станции, которая была полчаса назад. - Вон, сколько вашего брата в
войну пожгли и потравили, а вы...
- Что? - вскинулся на него рыжими кудряшками раввин.
- В гордыне упорствуете, вот что! - выкрикнул ему дьячок несколько
поспешно.
- И правильно делают! - вдруг вставил словечко кришнаит, устраивая
бидоны между ног, затянутых сатиновым балахоном.
- А ты бы вообще молчал! - сказал ему раввин зло. - Лезет еще чего-то!
У нас спор религиозный, а у тебя вообще религии нет, мерзкий язычник! Без
яиц они пончики жрут! Колобок на сметане мешен!
- И, в самом деле, помолчали бы, товарищ! Русский мужик, а на кого
похож-то стал? Безобразие! Сметану таскают бидонами! - осуждающе сказал
дьячок соплеменнику, взглядом обращаясь за поддержкой к забиравшимся на
верхние полки Ямщикову и Седому.
- Среди евреев тоже такие развелись. В меньшей степени, но встречаются.
А это уже, согласитесь явное подтверждение, что мы живем в эру Машиаха,
что близится суд! Близится! Всем достанется! Когда такое еще было-то? Ведь
без стыда в юбках по вагонам шастают! - поддакнул раввин.
- Встречаются и евреи, среди наших братьев. Только они хитрые, сами за
сметаной не ездят. А я уже второй раз за зиму в Малаховку мотаюсь. Нам
из-за этих вот, - мотнул головой на дьячка кришнаит, - старухи сметану не
продают. Гниды старые. Сахар и муку запасти можно, курагу и чернослив мы с
лета заготовили...
- И про анашу не забудь! - едко вставил дьячок.
- Ты меня с упертыми буддистами в один флакон не сливай, папаша! -
веско сказал кришнаит. - А то я тебе такую Харе Рама покажу!
- И Кама Сутру еще покажи! - тут же подцепился рыжий раввин.
- Девушки бы постеснялись, - сказал им кришнаит. - За вас на вокзале
еще мулла дрался, а вы тут...
Некоторое время все сидели молча. Но кто-то, а уж раввин долго молчать
не мог. Видно, они тоже успели прочитать странное расписание в коридоре
про Армагеддон. Поэтому в продолжение начатого до их прихода спора, раввин
стал доказывать, что первый Армагеддон нового времени, в котором они
принимали когда-то участие кирасирами, вовсе не был никаким Армагеддоном.
И вообще, Армагеддон - это не извечная война со злом, а борьба духовной
культуры Израиля против плотской культуры Запада. Скромненько так, но со
вкусом.
Начался их еврейский Армагеддон с античной войны с греками, в которой
Израиль, конечно же, победил, о чем свидетельствует еврейский праздник
Ханука, то есть "Обновление Храма". Но вот закончился он войной с
римлянами, в которой все-таки временно победил Рим. В память этого
поражения правоверные евреи соблюдают пост Девятого Ава, оплакивая
разрушение Храма.
Победил Рим, конечно же, не из-за плотской силы римлян, а из-за
духовного ослабления евреев. Бог не принял тогда у них жертвы, отказался,
короче, принять. Это, конечно, позор, но много ли еще народов, способных,
в бесконечном величии просветления, осознать свой позор?
Но долго ли праздновал Рим свою победу! Ха! И где он сейчас тот Рим?
Бог стоит на стороне духовного начала, которого нормальному еврею надо
искать отнюдь не у кришнаитов!
Израиль физический, как существовал, так снова существует, а духовный
Израиль никогда и не умирал! Пусть Рим попытался стереть память об
Иерусалиме, почти полностью разрушив, и пропахав плугом, город возродился.
А сколько пытались уничтожить Израиль и Иудею, переименовав их в
Палестину? Побеждающая плоть проигрывает, но проигрывает и все
человечество! Возвращение к духовным началам - трудный и тернистый путь.
Марина слушала разглагольствования раввина сквозь сон. Ее теперь все
время клонило в сон, будто что-то внутри нее требовало: "Спать, спать,
спать..." Она даже не представляла, как она будет нести ближайшее
дежурство. Странно, но под размеренную речь раввина ее перестало мутить и,
наконец-то, стало хорошо и спокойно на душе.
- Слушайте, вы! - сказал дьячку и раввину кришнаит, - давайте девушке
дадим возможность выспаться. Переползайте на эту скамейку и
армагеддоньтесь, сколько влезет.
- А ты вначале бидоны подбери, - склочно придрался к нему дьячок.
- Ты бы лучше девушке чо хорошее сказал, утешитель молитвенный! - резко
оборвал его кришнаит. - А то она вся во внутренних противоречиях и
переживаниях, что женщиной на свет появилась!
- Да ты чо, голубушка! В самом деле? Ну, не повезло, конечно, но надо
смириться, найти положительные стороны! И пресвятая пречистая Богородица
тоже была, представь себе, женщиной! - закудахтал над ней дьячок.
- Он еще выступает! - оборвал его раввин. - Не слушай его голубушка,
женщины - вообще более совершенные, чем мужчины, К примеру, извините за
подробность, еврею-мужчине приходится делать обрезание, чтобы его тело
стало ритуально готовым к общению с Богом. А женщине ничего подправлять не
надо! Союз с ней заключ„н без символов!
- Сами-то молитесь за то, что вас Господь мужчинами родил! Евреи! -
запальчиво крикнул ему дьячок.
- Кстати, интересный момент, - не обращая на него внимания, продолжал
раввин, - евреи-мужчины вынуждены каждый день произносить молитву, в
которой благодарят Бога за то, что он не создал их женщиной. Но, это не
мужской шовинизм! Отнюдь! Наоборот! Поскольку женщина совершеннее мужчины,
то на не„ возлагается больше обязанностей, ей приходится куда тяжелее в
нашей в целом нелегкой жизни.
- Из сочувствия, значит, молитесь, - ввернул дьячок.
- Можно сказать и так, - не теряя достоинства, произнес раввин.
- Послушайте, уважаемый! Поскольку отношение евреев к деньгам широко
известно, я понимаю, почему вы игнорируете первый Армагеддон, после
которого деньги окончательно, по низким промыслам диаволов, стали
управлять миром. Но я послан всеми христианскими конфессиями, чтобы
поддержать Бойца и Факельщика, которые уже принимали участие в том
Армагеддоне!
- А я должен поддержать Нюхача, который принимал участие в нашем первом
Армагеддоне! - торжественно возразил ему раввин, показывая руками на
Седого.
- Харе Рама! Так он еврей? - восторженно переспросил раввина кришнаит.
- Какая разница, сейчас он еще и у Бога национальность определит! -
сумрачно сказал дьячок, в растерянности глядя на Седого.
- Сами уже определили! Сами! Никто вас за язык не тянул! - торжествуя,
произнес рыжий.
- Сволочи вы, ей Богу! - сплюнул в сторону дьячок.
- Вы давайте скорее! Время истекает! Скоро остановка, до заката солнца
мы должны покинуть вагон! Вот выйдем отсюда живыми, так и деритесь там,
сколько влезет! - оборвал их кришнаит.
В это время раввин начал произносить полуденную молитву Минха, делая
особый упор на словах: "Шма Йисраэль: адонай - элохим, адонай - эхад!",
пристально глядя на Седого. А дьячок, истово крестясь, принялся молиться
пресвятой Богородице-заступнице, всовывая в руки Марины какой-то образок.
- Ну, на счет второго Армагеддона у наших отцов-заступников разногласий
не случится. Только вот евреи считают, что он проигран... Может быть и
так, раз дело дошло до такой войны... - задумчиво сказал кришнаит. - У нас
секта солнцепоклонников есть в соседнем райцентре, так они утверждают, что
в ту войну уже имелись шесть признаков личного присутствия Демона Зла на
земле: лишение свободной воли, крещение кровью и еще там чего-то...
Концлагеря эти всякие...
- Я считаю, что если человек не хотел бы участвовать в такое
откровенном зле, то он бы не участвовал! В таком случае, Бог бы простил
ему даже самоубийство! - непривычно тихо и скорбно сказал раввин, окончив
молитву.
- Точно! Первый признак личностного присутствия зла - когда
самоубийство не считается грехом! Вот! - сказал кришнаит, радуясь тому,
что хотя бы что-то
...Закладка в соц.сетях
