Жанр: Научная фантастика
Армагеддон j3
...он
вздрогнул всем телом один раз, потом другой, потом что-то взвизгнуло под
ним, будто между колес пробежала металлическая кошка, и вновь колеса
запели свою боевую песню.
ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ
- Но с женщиной моей жизни я познакомился на кладбище! Я тогда у друга
там жил. В склепе одного цыганского барона, отравленного любимой женщиной,
татаркой по национальности... Да... Люба, Любонька, Любовь! Хорошо я там
жил, не жаловался. Так правильно, лето же было! Или весна? А тут вдруг
пришла она, Любовь. Любовь Васильевна Кочкина. Папа у нее умер, а мужа у
нее никогда не было. Они своего папу с мамой-пенсионеркой хороняли.
Вернее, дело было так. Мама еще была живая, но это несущественно, а
хороняли они как раз папу. Мне друг-то мой и говорит шепотом: "Глянь,
Михуил, две бабы - глупые, как табуретки, гляди, из-за еще папы воют!
Глянь, у папы морда самая сатраповская, им бы радоваться, а они... Ты
их, Мишатка, из вида не упускай!"
А мне, конечно, Люба сразу как-то по сердцу пришлась. Я с них даже
денег за плиту не взял. Мы с товарищем плиты приспособились со старых
могилок на новые переделывать. Начальство у нас как раз в тот год на Кипр
всей бандой уехало, милое дело тогда было на кладбище! Тишина! Ни драк, ни
перестрелок! Сирень цветет, каждую родительскую субботу стряпней домашней
все могилы украшены. Свечки горят, вечера теплые, романтика! И мы по
аллейке идем с Любой рука об руку, а я ей про всех известных покойниках
рассказываю. Ну, кто что при жизни делал. Интересно ведь, с кем ее папе
еще лежать и лежать... А Люба впечатлительная такая! Все меня за руку
хватает и шепчет: "Как Вы среди них жить не боитесь, Михаил Аркадьевич?" А
что там не жить? Жить бы и жить... Но о зиме-то тоже надо было думать! На
морозе походи-ка с кайлом, а телогреечка, сам знаешь, короткая, при
моем-то радикулите! Ну, присели мы на постамент гранитный нашего бывшего
смотрящего Пашки Крокодила, кругом птички, значит, поют, а Люба мне и
говорит ...
Марина Викторовна Фликовенко окончательно проснулась от того, что
кто-то над самым ее ухом увлеченно рассказывал принявшему ночное дежурство
от Ямщикова Седому о всех женщинах своей жизни. Вернее даже не поэтому.
Кладбищенский романтик незаметно для Седого щипал ее сквозь жидкое
железнодорожное одеяло за лодыжку и старался просунуть под его обманчивое
тепло здоровую натруженную кайлом лапу. Она хотела прямым выпадом дать ему
в ухо, но, приподняв руку, вдруг увидела в сером утреннем свете свой
маленький беленький кулачок, и сердце оборвалось. Марина Викторовна
беспомощно опустила руку, она вспомнила весь вчерашний день, а главное,
то, что она теперь женщина. Отчаяние ее было так велико, что когда
кладбищенский ловелас все-таки сунул руку ей под одеяло, ей было уже все
равно. Вначале. Но, неожиданно для себя, она почувствовала, как в ней
закрутилась и сразу же выпрямилась какая-то пружина, она вдруг завизжала и
вцепилась в волосы этого типа. С верхней полки немедленно спрыгнул Ямщиков
и, долго не задумываясь спросонок, принялся душить изворачивавшегося
Михаила Аркадьевича. Тот громко захрипел и мелкой заячьей дробью застукал
руками в стенку соседнего купе над головой Марины Викторовны. Она хотела
придержать его за егозившие по полу ноги, чтобы подсобить Ямщикову, но они
услышали тихий предостерегающий свист Седого и тут же выпустили Мишатку.
В дверях стоял проводник, позади него толпились какие-то пассажиры.
- Что же это такое? А? Спрашивается? Если какой попутчик не по нраву,
так его что, сразу душить? - укоризненно спросил Петрович.
- Не сразу мы... Противный он просто... На кладбище жил, говорит...- с
отдышкой проговорил Ямщиков.
Маринка, Седой и Мишатка молчали, оторопело рассматривая наседавших
сзади на Петровича пассажиров.
- Если он противный, так ведь два купе свободных, договориться всегда
можно! Мне что бригадира каждый раз на вас вызывать? - продолжал как-то
через силу орать проводник, ритмично тыча рукою в сторону Мишатки.
- А если два купе свободных, то почему ты его к нам направил? -
примирительно сказал Ямщиков, засунув в вытянутую руку Петровича какую-то
бумажку из кармана брюк.
- А кто вас просил первое купе занимать? Я сказал человеку: "Иди на
свободное место!" Я виноват, что у вас, пассажиров, такая воровская
привычка во все купе тут же заглядывать? Я ведь предупреждал, что двери в
нашем вагоне закрываются плохо! Всех предупреждал, чтобы вещи под себя
прятали! И ботинки! Вот в пятом купе пассажир вообще в ботинках спит! Это
тоже перекос! Слов не понимаете! Та-а-ак! Все расходимся, умываемся,
станция через два часа, через сорок минут санитарная зона! Туалет
закрываю! Вас тоже касается! В туалет надо идти, как проснулись, а не
попутчиков душить! Нахлебаются с вечера... - пропел Петрович, оттесняя
пассажиров от купе и прикрывая за собой дверь с выбитым зеркалом.
Утирая выступившие от удушья слезы, потерпевший, с опаской глядя на
спокойно собиравшего бритву и полотенце Ямщикова, просипел: "Так бы и
сказали, что молодые едут. А я думаю, чего женщина лежит зазря, скучает...
Так бы и сказали! Мне щас даже в туалет не надо, извините, дамочка!"
- Марина, вставай, нечего тут приключения на чужую шею собирать, иди в
туалет очередь занимать! - приказал ей Ямщиков, не глядя на попутчика.
Седой тоже согласно кивнул, и Марина, захватив полотенце и туалетные
принадлежности, вышла из купе.
Особого порыва к гигиене тела в их вагоне не наблюдалось. Видно, все
обсуждали по своим купе утреннюю разборку в первом купе. Впереди нее
стояла только женщина с мальчиком лет пяти. Эту женщину Марина вроде не
видела в толпе. Мальчик молча взбирался на ящик для мусора и, закрыв
глаза, прыгал с него на пол, а женщина, тоже молчала, прислонившись к
косяку. Марине очень хотелось подойти, толкануть дверь как следует и
сказать пару ласковых словечек засевшему в туалете типу, но она понимала,
что ей надо учиться вот так же молча стоять и терпеть, как эта женщина,
потому что она теперь такая же. Она опустила глаза и вдруг обнаружила, что
стоит только в какой-то длинной майке, которую ей вчера дал Седой. Стоять
в ней было холодно, рукавов у нее не было, вообще какая-то тоненькая была
эта майка. Женщина скользнула взглядом по ней, и Марина поняла, что
выглядит она, с точки зрения этой женщины, как-то неподобающе. Наверно,
сверху надо было надеть такой же халат, но у Седого халата для нее не
оказалось.
Действительно, Марина производила двойственное впечатление. С одной
стороны она была, вроде, ничего. Но с другой стороны, она еще не научилась
выходить из купе, предварительно расчесав пышные, сбившиеся за ночь в
копну волосы. Майка, которую вынул ей из своего объемистого баула Седой,
не просто подчеркивала грудь, она совершенно неприличным образом выдавала
полное отсутствие нижнего белья. А ниже майки у нее располагались неплохие
даже по прежним, довольно придирчивым меркам их с Грегом кирасирского
полка, женские ноги. Они были совершенно без растительности с гладкой
розоватой кожей и с такой маленькой, ровной ступней... Марина так
засмотрелась на ноги, которыми теперь располагала в наличие, что, подняв
глаза, сразу испытала шок, столкнувшись с этим пристальным змеиным
взглядом. Женщины с мальчиком уже не было, а у двери туалета напротив нее
стоял неприятный лысый мужчина в большом махровом халате. Ладони его были
прикрыты вафельным полотенцем. От неожиданно возникшей неловкости, она
опустила глаза вниз и увидела, что его ноги обуты в огромные
ортопедические ботинки, о которых их еще раньше предупреждал Седой.
Никого, кроме нее и сара, в коридоре не было. Разойтись просто так они,
конечно, не могли.
И пассажир тот, утренний, конечно, этими двумя был подослан! Именно
потому она теперь тут одна, даже без Ямщикова. Все, сейчас этот
надвигающийся на нее тип с нею покончит, и Грег с Седым останутся без
факельщика. Марина отступала под холодным пронзительным взглядом, стараясь
даже не задумываться, почему вдруг надвигавшийся на нее сар начал
скручивать свое полотенце удавкой, но, краем глаз, она все же увидела, что
под полотенцем этот страшный, до дрожи в голых коленках, жуткий тип прятал
необыкновенно когтистые лапы. Она пыталась, изо всех пыталась мысленно
собраться и вспомнить, наконец, что там им с Грегом говорил по этому
поводу Седой, но почему-то ничего не приходило на ум. А этот
командировочный в халате и лыжных ботинках на каблуках подходил к ней
вплотную, оттесняя к мусорному ящику, на который она в изнеможении
опустилась, прижавшись полуголой спиной к холодному стеклу. Голова ее
беспомощно запрокинулась, глаза закатились...
Но, почему-то душить ее сразу не стали... Боже мой! Только сейчас она
вспомнила, что сняла на ночь этот дикий, ужасный бюстгальтер, в котором у
нее были четки, а главное, пара очень необходимых в этой ситуации
ритуальных гвоздей. Какая удобная вещь этот бюстгальтер! Утром она совсем
забыла, что ей под одеялом надо было все-таки его надеть... Правильно, они
ведь тогда кого-то с Ямщиковым душили... душили... душили... А теперь ее
задушит этот... Она попыталась сосредоточить взгляд на белом страшном
лице... Она так боялась его взгляда, но ей надо было посмотреть ему прямо
в глаза и что-то сделать. Вот только она никак не могла вспомнить, что же
именно она должна была сделать...
Собрав все силы, она все-таки посмотрела ему в лицо. Но ее убийца вовсе
не смотрел на нее, он с непонятным ей жадным любопытством глядел за
широкий вырез сползшей с плеч большой майки Седого. И опять в Марине
инстинктивно сработала какая-то штука, сидевшая внутри ее нового тела. Она
чувствовала смрадное дыхание, смешанное с мятным запахом зубной пасты,
видела внезапно размякшее лицо своего палача, уставившегося ей прямо
туда... А, между тем, ее рука, совершенно помимо ее воли, вдруг осторожно
просунулась сквозь полы халата между ног пассажира, вцепилась коготками во
что-то мягкое и принялась методично выкручивать это что-то вначале по
часовой стрелке, а потом против нее, а потом все резче, резче, быстрее!
Дикий вопль заставил всех вывалить из купе, но первым подскочил,
конечно, Ямщиков. За его спиной возник и вездесущий Петрович.
- Да что же это с вами, гражданочка, такое сегодня, а? - спросил он
плачущим голосом. - Ходите тут в мужском исподнем, народ до дикого крика
пугаете!
- У него, наверно, живот прихватило, пока в туалет очереди ждал, -
высказал предположение Ямщиков, всовывая что-то в руку Петровича.
- Наверно, - охотно согласился Петрович, быстро пряча руку в карман. -
Оделись бы вы, дамочка, хотя бы! Купаться, что ли, в туалете собрались?
Так я без сменщика, туалет грязный!
- Пойдем, Флик, - потянул Ямщиков Марину с ящика. - А ты чо зенки
вылупил? - бесцеремонно отпихнул он типа с удавкой, ловившего воздух
открытым ртом. - Как двину промеж глаз, так в раз людей пугать
перестанешь. Вопит еще! Давно бабу не видал? Подумаешь, в майке! Не без
майки же! Попадешься ты мне, падла, у темном уголку!
Ямщиков обнял Марину за плечи и повел по проходу к купе. Петрович
продолжал громко ругаться на того гадкого пассажира, которого, вдобавок к
выкатившимся зенкам, еще и вырвало на пол перед туалетом. Петрович кричал
на весь вагон, что теперь сменщика вообще не дождется, что этот рейс ему
серпом по всем гениталиям выйдет, что их вдруг сняли с Московской ветки и
направили по Рязанской. А кому на фиг нужны удавы в Рязани? Он, лично,
таких козлов не знает.
Ямщиков тоже слышал его жалобы и громко, не столько для Петровича,
сколько для типа, пристававшего к Марине, пропел: "А как в городе Рязани
пироги едят с глазами! Их жуют, блядь, их едят, а они во рту глядят!"
До самой Марины этот шум сзади и смысл его песни доходили очень плохо,
вернее совсем не доходили. После холодного стекла рука Ямщикова казалась
такой теплой. Поразительно, но ей даже не казалось странным, что человек,
с которым они знали друг друга так давно, обнимает ее плечи, едва
прикрытые майкой. Более того, ей почему-то это было приятно. И Марина
впервые с прошлого дня подумала, что быть женщиной не так уж и плохо.
Иногда.
Вдруг Ямщиков с силой сжал ладонью ее полуголое плечико.
- Гляди, Флик, раньше ведь этого не было! - сказал он ей шепотом.
Они подошли к расписанию, где поверх восьми крупных станций на
пожелтевшем от солнца, засиженном мухами расписании был ночью кем-то
наклеен листочек с новым маршрутом. Вагон почему-то теперь направлялся в
обход основных железнодорожных магистралей, и над самым Ачинском, который
еще желтел не залепленным, последняя надпись появившейся за ночь бумажки
гласила "Армагеддон ј3, стоянка 4 мин."
СОРАТНИКИ
В одно очень секретное учреждение города Калининграда вошел странный
человек. Да какой там человек! Еврей, блин! Даже еще хуже. Это вообще
какая-то наглость тащиться в черной шляпе с пейсами в Калининградское
федеральное... Ах, ну, да. В общем, он туда все-таки притащился. Да это
капитан Веселовский, так выделывался, сука. Дежурный сразу его узнал.
Вошел, значит, даже не кивнув охране и дежурному, и сразу скрылся за
дверями того противного отдела, который только два месяца назад создали в
этом учреждении. Вернее, восстановили. Но, если честно, восстанавливать
было не из чего и не из кого. Почему-то все сотрудники бывшего отдела,
который существовал за семь лет до его последующего восстановления,
странным образом окончили свои дни на бренной нашей земле практически в
один месяц после его расформирования.
Странный это был отдел, да и сотрудники его были странными. А после его
ликвидации они как-то растерялись на воле. Неприспособленными к жизни и
новой экономической ситуации в стране оказались. Кто под машину попал, кто
от газовой колонки нечаянно взорвался. В люки канализационные почему-то
двое упали, один, правда, сам с балкона выпрыгнул. И соседи видели, как
его два человека в масках спасти пытались, удержать, но ничего не помогло.
А-а-а, плюх! И нету заместителя начальника.
Вот и на новых сотрудников отдела в учреждении смотрели как-то так, с
подозрением. Старались с ними не слишком тесно общаться. Нервы-то дороже.
А то опять приказ придет отдел ликвидировать, а тут ты, допустим, в
корешах с капитанов Капустиным. И тебе вдруг сообщают, что надо этого
Капустина от прыжка с балкона срочно спасать... Нет, нервы дороже.
Хотя народ там подобрался вначале вполне пригодный для плодотворной
оперативной работы. Все - с нормальными послужными списками, отдел кадров
каждого лично проверял. Психолог, блин, по полтора часа с каждым
беседовал, время тратил. А они, как только оставшиеся от прежнего отдела
бумажки прочли, так сразу стали похожими на тех чудиков из прежнего,
ликвидированного отдела. Начальству друг на друга доклады сразу же писать
перестали. Вс„ только сидят, главное, в отделе кружком и шепчутся. А перед
уходом с работы обходят весь отдел с горящей свечой и, если где найдут
жучка электронного, так в это место святой водичкой брызгают.
Для того, чтобы охрана от них не свихнулась, отдел специально сразу за
вахтой расположили. Заколебаешься, пожалуй, пропуска-то всяким чудакам
выписывать. Не зарастала к этому отделу народная тропа и регулярно
протаптывалась с шести утра до двенадцати ночи. Некоторые и в четыре утра
колотились. Прямо в рыло некоторых приходилось среди ночи пихать. Но лучше
их было руками вообще не трогать. Одну дамочку попытались как-то за пальто
остановить, когда она к капитану Капустину прорывалась, а она и говорит
дежурному: "Валерий Германович, а у вас сейчас рука отсохнет!" И точно,
так рука и замерла на кобуре, а потом вообще - раз, и повисла плетью.
Отошла только к концу смены, когда Капустин вышел проводить даму и
попутно сделал несколько пасов над рукой дежурного с завыванием.
Словом, вольница у них там в отделе пошла сразу же. Рапортовать
перестали, честь офицерскую отдавать, по именам и фамилиям друг друга
называть - тоже. Ну, многие по оперативным паролям и кличкам
наименовались, хорошая традиция тоже была по номерам друг друга называть.
А эти... Полковник Федосеев несколько раз допытывался, почему в отделе
такое неформальное общение царит? Громко допытывался, даже в коридоре было
слышно, хотя звукоизоляция в учреждении была, как сами догадываетесь,
хорошая. Напрягать слух, правда, немного приходилось. Но всем интересно же
было, почему в отделе капитана Капустина звали Нюхачом, а работавших с ним
в группе двух молоденьких свихнувшихся лейтенантов - Факельщиком и Бойцом.
Но Капустин объяснил, что они всем отделом вживаются в образ, чтобы
лучше понять ход мыслей тех, по чьему следу идут. Совал еще какие-то
пергаментные документы, доносы в инквизицию вроде, о приближении
Армагеддона и продвижении по Северной оконечности Европы в каком-то там
веке двух придурков. Может, сами они, конечно, и не были придурками, но
полковник Федосеев почувствовал себя полным придурком, прочитав
распечатку, что у одного из наблюдаемых, за которыми шли Нюхач, Факельщик
и Боец, обе ноги левые, поэтому он ходит в странных ботфортах на толстых
деревянных набойках, у другого, дескать, на ногах вообще копыта. А глаза у
них на солнце желтым цветом отливают. В этом месте полковник Федосеев
вообще почувствовал настоятельную необходимость немедленно отлить. В
туалете он долго думал, что вот ему таки запретили менять опостылевшую
"Волгу" на нормальный такой "Форд-Фокус", а на вот такую херню так им
денег, конечно, не жалко.
Хасид-Васильев вошел в отдел, сел непосредственно на стол, снял шляпу
вместе с фальшивыми пейсами и, кивнув Капустину, сказал: "Молчат суки!
Воды набрали в рот и молчат. Ни чо, блин, их не канает!"
- Что и требовалось доказать, - подытожил капитан Капустин. - Вот,
Воздвиженская принесла, скачала с интернета. Эти говнюки уже вовсю по сети
шарят! Поднимают дружественные конфессии против третьего Армагеддона.
Поймать бы самих, да приподнять за одно место.
Ложный еврей, сняв пальто, пробежал текст глазами.
- Я же говорил, что "сары" - еврейское понятие! Ну, вот, смотри! "Ангел"
на иврите - "малах", а "малаха" - труд, ремесло. Ангела-воина называют
"сар", что означает наместник, вельможа, правитель, военачальник, а на
современном иврите - еще и министр. Отсюда и прозвище Яакова, боровшегося
с ангелом божьим - Йиасраэль. А вот слово "демон" однокоренное со словом
"демьйон" - фантазия, воображение - от слова "димуй" - образ, сравнение!
Сар - это не демон!
- Какая тебе от этого польза? Они же не колются, - проворчал Капустин.
- Да сами, потому что толком почти ничего не знают. Пиз..т больше. У
них в Израиле гора есть такая Мэгиддо. И еще в каких-то свитках М„ртвого
моря есть предсказание о последней битве детей света с детьми тьмы,
которая произойд„т в аккурат под этой горкой. Это же, Леха, целая наука!
Знаешь, сколько течений на эту тему у одних евреев? И они за это готовы
друг другу глотки грызть! А добавь сюда староверов с православными,
протестантов, католиков, мусульман, свидетелей Иеговы... Дружественные
конфессии! Пока сам за дело не возьмешься, никакого толку от этих
конфессий не дождешься.
Но, судя по оперативным источникам, на данный момент все едины только в
одном, вернее, в трех вещах. Загибаю пальчики. Первое - сары уже
материализованы, или переселены, или пробуждены или еще там с ними чего-то
произошло. Но факт тот, что сары у нас уже есть. А товарищи из инквизиции
составили для нас с тобою словесный портрет такого сара. Может быть,
несколько устаревший. Ножки левые с копытами, глазки желтые. Чо ты
ржешь-то? Так, второе! Место драчки у них уже определено, только мы его не
знаем. Не, чо ты ржешь-то все, а? Ржет он! При этом твои оперативные
разработки, свидетельские показания опрошенных ясновидящих и прочих ведьм
и проституток подтверждают мое мнение - гору эту надо искать не у
еврейских товарищей. Это условный объект. Где-то теперь и у нас такая
горка образовалась!
- Ну, а третий пальчик, - напряженно переспросил его Капустин, растирая
красные глаза, прекратив, наконец, истерический закатывающийся смех.
- Знаешь, похоже, Нюхач, Боец и Факельщик тоже уже материализовались! -
торжественным шепотом сказал капитан Веселовский, наклонившись к самому
лицу Капустина.
- Да мне Анжелка перед тобою звонила, она их в хрустальном шаре видела,
на вокзале почему-то, - жалобно произнес Капустин. - Я ведь даже не знаю,
как умом не тронуться...
- А ты бы подкатывался реже к своей Анжелке по оперативной надобности...
Ладно. Давай-ка, дадим отделу писем наводку на же-е-ел-ты-е глаза!
Только я разберу-усь са-ама-а! Так Анжелке и передай! - пропел
Веселовский, порхая по отделу и размахивая еврейской шляпой.
- Лень! Ты хоть на полпальца в этом что-то понимаешь, а? Ты можешь
объяснить популярно, и, если не будешь вые...ся, то я вообще тебе по гроб
жизни обязан буду!
- Видишь ли, противостояние Бог и Сатана - это поздние христианские
выверты. Пережитки неправильных учений. И прикинь, сколько полуграмотных
переписчиков здесь постарались! Вот мы с тобой, Леха, разве против
Президента идем? - строго спросил он Капустина.
- Не-е-ет. С чего ты взял? - спросил Капустин, интенсивно крутя
Веселовскому у виска пальцем и показывая на телефон.
- Жуков я утра проверял. До завтра новых не будет. Я это к тому говорю,
что Президент у нас - гарант, мать ее, Конституции, где речь идет личной
безопасности граждан. А сколько мы с тобою этих граждан..? Вот то-то же! И
всякому не объяснить, в чем те граждане перед нами провинились. А еще я
лично два года сотрудником американского посольства представлялся и
граждан к очень разным вещам склонял. Сам-то теперь понимаешь, куда я тебя
клоню? С точки зрения чистой монотеистической религии, Бог и Сатана не
могут быть антиподами! Как наша с тобой служба, которая, Леха, и опасна, и
трудна, не может быть направлена против нашего с тобою Президента.
- Леонид! Многие, очень многие из нашего учреждения не столь привержены
существующей законодательной власти, - все-таки шепотом сказал Капустин,
почесывая лысину.
- Но они повязаны присягой. Вот прикажут тебе вдруг с балкона меня
удержать... В глаза гляди, Леха! Я тебя тоже буду обоими клешнями
удерживать! Не боись! Не больно держать буду! А все потому, что у нас с
тобою, кроме звездочек, есть присяга. Ангелы - это не умершие праведники с
крылышками, а разумные энергетические существа, к тому же, очень похожи в
чем-то на нас с тобою. Понимаешь, они, как и мы с тобой, собственной воли
не имеют, в отличие от обычных гражданских лиц. Присяга у них! И мы с
тобой, Леха, не ради собственного интереса вкалываем, а ради этих самых
гребаных гражданских, которым, заметь, присягу исполнять не надо! Обидно?
Конечно! Вот и некоторые ангелы обиделись, и уже в своем моральном
падении возымели свободную волю. Ты, думаешь, я зря разбирался с этими
жидовскими штучками? Вот кто такие - наши сары! Переродившиеся ангелы,
потакающие всему дурному. Войны, раздор - для них время кормежки. А еще
говорят о глубинах вселенского зла, называют имена того, кого они решили
выпустить на волю... Шепотом. Нам с этим надо постараться покончить по
одной простой причине. Мы с тобой слишком привыкли к власти за эти годы.
Неограниченной власти. Как-то не хочется сдавать ее чудакам с желтыми
глазами, а? За здоров живешь? - показал средний палец Веселовский.
- Не хочется, Леня! - искренне признался Капустин. - Только я все-таки
не представляю, кто такие привратники? Ну, Нюхач этот, Факельщик и Боец.
Если вообще чо-то в этой хрени петрю!
- Вопрос с привратниками, конечно, интересен, но темен. Это люди. Самые
обычные, без малейших отклонений. Просто у них как-то иначе запущен
процесс реанкарнации. Появляются, исчезают. С легендой, документами.
Шпионы высшей марки, адаптация занимает доли секунды. Понятно, это же
все сверхестественные штучки. Тут мне наводку одну дали, что это люди,
чем-то провинившиеся когда-то, вроде как стараются исправиться. С другой
стороны, по поведенческой мотивации - типичные наемные убийцы. В период
преследования и в момент ритуального убийства - у каждого из них своя
роль. Знаю только, что Факельщик должен успеть разжечь какой-то факел... А
вот еще! Один ксенз мне по большому секрету рассказывал, что кто-то из
привратников то ли перевербовался на хрен, то ли не досмотрел там
чего-то... Информация крайне противоречивая. Короче, это, скорее всего,
что-то вроде штрафного батальона.
- Умереть не встать. Вот, глянь, я пытался схемку по твоему докладу
начиркать. Так у тебя, Лень, один глаз пишет, другой зачеркивает! Ты же у
нас мощный аналитический ум, Леонид! Что это за хрень? Почему привратники
становятся людьми, а? - обескуражено сказал Капустин, показывая
Веселовскому исчирканный листочек. - Пусть бы они тоже были каким-нибудь
говном с крылышками, а? Устраивали бы разборки в стороне от нас, а? -
жалобно закончил он.
- Понимаешь, этот мир так хитро устроен, что тем и другим нужна зацепка
за человеческую плоть. Я полагаю, что и сары до поры до времени прячутся в
чьих-нибудь телах. А привратники сразу материализуются людьми. Но это
означает, что и того, кого они хотят откуда-то выпустить, они будут
непременно в кого-то впускать... Точно! Тоже в человека! У, блин! Значит,
сюда только человекам путь разрешен! - говорил и говорил Веселовский,
глядя на Капустина уже совершенно стеклянными глазами.
- Слушай, Лень, пива хочешь? Заткнись уже, а? Вот из отдела писем тебе
пачку скачали про желтоглазых... Все равно до ночи работать. Ну, за победу
под горою! Если не свихнемся, или не скинут нас с тобой куда-нибудь с
балкона, победим обязательно! Так куда, ты говоришь, сары эти потом
уходят? После победы коммунизма, а?
ДРУГАЯ ДОРОГА
Никуда сары не уходили, как привратники, потому что, в отличие от них,
смерти не знали. А каждый привратник, желавший отслужить свое, был только
человеком. Слабым, измученным походом, одиноким, озябшим человеком в
мокрых ботфортах,
...Закладка в соц.сетях
