Жанр: Научная фантастика
Владелец кинотеатра
...? - Елена нервно рассмеялась. - Ни о чем ты не заботился. Ты пытался заклинать
те силы, в которые не веришь, но которых боишься...
Ответной усмешки Кордин не смог сдержать.
- Лена, это же бессмыслица...
Капельки слез появились в уголках ее глаз.
- Да... Наверное, бессмыслица. Прости. Я не очень хорошо понимаю, что я говорю. Но я
чувствую... Прошу тебя, уезжай. Если ты останешься, произойдет что-то ужасное...
- Да что же может произойти, останусь я или нет? Как это может на что-нибудь
повлиять? С тобой будет доктор Франк, это лучший, самый дорогой врач, какого только можно
найти, с ним - лучшие сестры милосердия из госпиталя святой Анны. И ты, и ребенок в
полной безопасности.
- Вот еще и поэтому - уезжай. Пощади мои чувства. Мне будет лучше, спокойнее. А я
сообщу тебе сразу...
- Куда же я уеду? - Кордин уже понимал, что он едва ли в силах переубедить сестру. -
Только не за границу...
- Почему бы тебе не принять приглашение Ланге?
- Поохотиться в его угодьях? Ха! Вот только до охоты мне сейчас... И потом, я уже
отказался.
- Пустяки. Передумаешь, он будет рад.
- Он? Не сомневаюсь. А я?
Елена умоляюще прикоснулась к руке брата.
- Не думай обо мне. В прямом смысле... Забудь, что я есть. Выезжай на охоту, веселись
со своим другом. Зная это, буду спокойна и я. А если ты там станешь метаться и переживать...
Это еще хуже, чем если бы ты остался.
- Хуже?
- Да. Между братом и сестрой, родными по крови, всегда существует таинственная
связь. Но между нами она намного теснее. Разве ты сам не...
- Да, я знаю.
- Ты поедешь к Ланге?
- Да, поеду.
- И не станешь терзать меня своей тревогой?
- Насколько это от меня зависит.
- Постарайся, - она подарила Кордину измученную улыбку. - У тебя получится, если
ты очень постараешься. И это лучшее... Это все, чем ты можешь мне помочь.
4.
Врата раскрывались медленно.
Небо порозовело на востоке, хотя до рассвета было еще далеко. Бледная луна
остановилась в вышине, холодные звезды мерцали среди редких облаков. Ветра не было,
совсем; облака не двигались, ни один лист не шелохнулся на деревьях. Тишина, не нарушаемая
ни единым звуком, простиралась над лесом. Она казалась вечной, бывшей всегда и навсегда
предстоящей... Но в ней, в этой тишине, рождался отдаленный гул, предчувствие гула, еще
спрятанного в темницах безмолвия.
Потому что врата уже раскрывались.
В памяти Зои, родовой памяти ламаджи, хранились минувшие столетия. Врата
раскрывались в них много раз, и всегда это бывало по-разному. Нельзя, невозможно было
предвидеть, что случится при открытии врат. И каждый раз мог оказаться последним.
Зоя стояла невдалеке от холма сокровищницы, облаченная в серую ритуальную хламиду с
капюшоном, скрывающим во мраке ее лицо. Лейе, одетый так же (и ставший будто стройнее и
выше ростом, хотя это была только игра теней) стоял возле нее. Последний ключ был приведен
в действие. Цепь тайных сил замкнулась. Оставалось одно - ждать... И они ждали, каждый в
плену суеверного страха.
Задрожала земля, словно содрогаясь под исполинской поступью. С ней задрожали далекие
небеса. Из-за холма, с севера, в небо ударил радужный луч. Он был ослепительно ярким, но не
рассеивал темноту вокруг, а еще больше сгущал ее. Радужный сноп света поднялся и с южной
стороны, из-за густого леса. Два луча изогнулись высоко вверху, как две готовящихся к схватке
кобры. Во тьме зарокотал гром. Луна, бессильная и поблекшая, теряла свой тщетный свет.
Грозные радуги, напротив, разрастались вполнеба.
Новый удар грома потряс небо и землю. Короны голубого электрического сияния
зажглись на деревьях, они венчали каждую веточку, каждый лист. Это выглядело так, как если
бы все деревья вдруг превратились в хрупкие световые скелеты.
Радуги сомкнулись под умирающей луной. Их прикосновение вызвало к жизни
концентрические ореолы беснующихся молний, расходящиеся подобно кругам на воде от
брошенного камня. И там, под этим непрерывно переливающимся радужным мостом, загорелся
алмазный треугольник врат.
Привратники-совы бесшумно летели в ночи над головами колдуньи-ламаджи и хранителя
сокровищницы. Один за другим завыли в неизбывной тоске притаившиеся в темноте волки. Их
печальная песнь уносилась в космос, в ледяное круговращение, в сердце врат. А там, за
вратами, сверкали миллионы ярких звезд, и что-то огромное, темное, как слиток самого мрака,
надвигалась оттуда.
В один миг оно промчалось над землей, и черная туча заволокла небо. Рассыпались
радужные столбы, взорвались с оглушительным треском ореолы молний. Хлынул ливень,
сплошной стеной.
- ХОГОРТ!!! - закричала Зоя, в ужасе и восторге.
Она смотрела прямо перед собой. Там, за потоком ливня, засветились два красных огня.
Они чуть покачивались, вверх-вниз, вправо-влево. И как ни темно было там впереди, можно
было угадать, что эти огни-глаза принадлежат чему-то
/кому-то/
еще более темному... Громадному и тяжелому. Тому, что было рождено теми звездами за
вратами, в мирах, откуда возвращался мало кто из побывавших там.
5.
В кабинете Александра Ланге царил беспорядок. Шкаф с ружьями был открыт настежь,
одно из этих ружей - великолепный "Лоссен-Шольц" - лежало на письменном столе поверх
бумаг. Возле стола стояли три корзины со свежесрезанными орхидеями - темно-красными в
первой корзине, ярко-оранжевыми во второй и густо-фиолетовыми, почти черными в третьей.
Хозяин кабинета сидел за столом с пером в руке и пытался писать на листе простой белой
бумаги, не украшенной его гербом и вензелями. Но видимо, что-то случилось с его рукой -
вместо четких строк у него выходили неразборчивые каракули.
За спиной Ланге хлопнула дверь; кто-то вошел. Обернувшись, Ланге увидел Кордина в
охотничьем костюме - куртке из мягкой замши, узких брюках и высоких сапожках. Кордин
держал в руке тирольскую шляпу.
- Не пора ли уже выезжать? - спросил он весело. - Насколько я понимаю в охоте,
пусть и очень мало понимаю, все готово!
- Пора, - сказал с досадой Ланге, - да вот...
- Что такое? - Кордин бросил шляпу на подоконник. - Что это у тебя за карнавал
цветов? Уж не собираешься ли ты послать их какой-нибудь очаровательной беттине?
- Какое там, - Ланге поморщился. - Если бы беттина... Старушка Гондлевская.
- Так все это великолепие для нее? - удивился Кордин.
Бросив перо, Ланге повернулся вместе со стулом.
- Увы! Видишь ли, я допустил непростительную ошибку.
- Какую же?
- Она просила меня прислать ей корзину орхидей. Что я недавно и велел сделать, но со
всей этой охотой совсем забыл, что она ненавидит желтые орхидеи! А как раз желтые - мои
любимые, вот садовник и послал именно желтые... Обид теперь будет на весь сезон, если не
искуплю вину.
- И ты искупаешь, посылая сразу три корзины?
- Да, лично вот выбирал...
- Этого ей будет мало, - заметил Кордин. - Насколько я знаю милейшую Анну
Александровну, она тебя не простит, если ты не приложишь к этим корзинам учтивейшее
верноподданническое письмо...
- Вот я и пытаюсь его написать.
- Пытаешься? - Кордин сделал шаг к столу. - Забавно... Разреши взглянуть?
- Сделай одолжение...
Кордин взял со стола лист бумаги, над которым корпел Ланге.
- Милостивая... Государыня... Александр, что с твоим почерком?! Ничего невозможно
разобрать!
- Да вот, - Ланге потряс правой рукой в воздухе. - Чистил ружье и руку повредил...
- О! Надеюсь, не слишком сильно?
- Пустяк. Ехать верхом и метко стрелять это мне нисколько не помешает, но вот
писать...
- Скверно, - сказал Кордин, - нельзя отправлять такое письмо. Она подумает, чего
доброго, что ты писал его пьяным!
- Что же делать? Продиктовать - еще хуже. Кто же диктует такие письма!
- Да, это была бы вопиющая бестактность... А знаешь что, пожалуй... Я напишу.
Почерки у нас похожи, старушка сослепу не разберет, что писал не ты.
- Неплохая идея, - одобрил Ланге, - попробуем.
Он встал, а Кордин занял его место за столом, отодвинул ружье подальше, взял новый
лист, обмакнул перо в чернильницу.
- Я готов, - объявил он.
- Тогда пиши так... "Милостивая государыня, Анна Александровна! Приношу Вам мои
нижайшие извинения. Покорнейше прошу Вас не бранить моего садовника, ведь именно я, а не
он, допустил злосчастную оплошность с желтыми орхидеями..." Как по-твоему, примерно вот
этого будет достаточно?
- Достаточно? - Кордин поднял на Ланге изумленный взгляд. - Да что ты, ни в коем
случае! А где расшаркивания и прочее?
- Гм... Ты прав, этого мало. Добавь ниже вот что: "В том, что случилось тогда, виноват
только я. Прощения мне нет, и я сам себя не прощаю. Вы все поймете, когда увидите, как я
искупил свою вину, поймете всю глубину моего раскаяния. Не будьте же беспощадны ко мне".
Так лучше?
- Значительно лучше, - буркнул Кордин, дописывая последнее слово. - Учитывая, что
во искупление - три корзины вместо одной...
- Тогда так и оставим, - кивнул Ланге, заглянув через плечо Кордина. - Теперь
подпись - "Засим, всецело преданный Вам, Александр Ланге", и готово...
- К списку моих преступлений, - Кордин огляделся в поисках пресс-папье, -
добавилось еще одно, подделка личных писем!
- Это не подделка. Ты ведь не копировал мой почерк и подпись!
- А я мог бы, наверное... Если посидеть полдня... Хотя это и не совсем моя область.
Кропотливо слишком! Я всегда предпочитал мошенничества в небрежно-элегантном стиле.
Оба засмеялись, потом Ланге сказал.
- За полдня и моя рука успела бы вернуться к писчим обязанностям. Но что бы тогда
сталось с нашей охотой!
- Так едем сейчас?
- Выезжай с егерями. Я догоню вас чуть позже, хочу сам проследить за отправкой
орхидей. Если снова произойдет какая-нибудь путаница...
- О, на сей раз все предусмотрено!
- И тем не менее, я прослежу сам.
- Это ведь недолго. Может быть, мне тебя подождать?
- Но охота ждать не будет, Владимир! Выезжайте, вскоре я к вам присоединюсь.
- Как знаешь, Александр.
Кордин вышел из кабинета. Ланге постоял еще некоторое время, прислушиваясь к его
стихающим шагам в коридоре. Потом он взял со стола оставленную Кординым записку, достал
ножницы. Он аккуратно отрезал верхнюю часть листа, до красной строки, начинавшейся со
слов "В том, что случилось тогда..." Следом за тем он отрезал нижнюю часть с подписью. С
неуловимой улыбкой он перечитал текст на оставшейся у него в руке полоске бумаги.
"В том, что случилось тогда, виноват только я. Прощения мне нет, и я сам себя не
прощаю. Вы все поймете, когда увидите, как я искупил свою вину, поймете всю глубину моего
раскаяния. Не будьте же беспощадны ко мне".
- Вот твоя предсмертная записка, Кордин, - произнес Ланге едва слышно, -
исполненная твоей собственной рукой...
Обрезки бумаги он сжег в камине. Да, такой записки будет довольно... В ней -
исчерпывающее признание, смысл его станет очевидным, когда Кордин покончит с собой тем
же способом, что и отец Павел. Безусловно, эта записка не проясняет, почему Кордин якобы
считал себя виновным, но этого и не требуется. Важно, что считал.
Разница в том, что на самом деле Кордин не покончит с собой. Он будет убит... И не все
поверят в его самоубийство.
Аркадий Горский не поверит. Он поймет, что произошло, но скажет об этом только
самому Ланге. Едва ли стоит надеяться на его одобрение, но... Сейчас Горский далеко отсюда,
путешествует за границей. И не время думать о том, что и как ему говорить. Да и при чем тут
Горский? Как бы ни был он близок к этой истории, по-настоящему она касается двоих, Ланге и
Кордина (Зоя - это совсем другое). И лишь один человек, Александр Ланге, имеет право
решать.
Сложив записку, Ланге спрятал ее в карман и быстро написал другую. Теперь перо не
дрожало в его руке, и почерк был тверд. Нажатием кнопки звонка он вызвал слугу.
- Эти три корзины орхидей должны быть отправлены Анне Александровне Гондлевской,
немедленно, - распорядился он. - Вот к ним записка для нее.
- Будет исполнено, ваше сиятельство.
Не дожидаясь, пока унесут корзины, Ланге взял ружье и вышел. Он направлялся к старому
каретному сараю, без особых опасений быть замеченным кем-либо. Всех слуг, занятых
работами вне дома, он отослал заблаговременно, найдя им дела, связанные в основном с
подготовкой охоты.
Приоткрыв слегка ворота сарая, он протиснулся внутрь, поставил ружье в угол.
Небольшие окна пропускали не так много света, чтобы рассеять полумрак, но вполне
достаточно, чтобы видеть.
Он отпер замок на двери маленького чуланчика, служившего когда-то для хранения
хозяйственного инвентаря, а ныне ставшего просто свалкой всевозможного хлама, который
недосуг вывезти и выбросить. Обычно, разумеется, чуланчик не запирался, но Ланге пришлось
разыскать ключ к ржавому замку и запереть эту дверь. Впрочем, в старом каретном сарае и так
никто не бывал, в особенности после того, что здесь случилось.
Дверь со скрипом распахнулась. За ней стоял крест - другой, но как и у прежнего креста,
из обоих концов перекладины и из центра торчали длинные острые гвозди, вколоченные до
шляпок с обратной стороны.
Ланге смотрел на крест, думая о брате. Какая же страшная перемена должна была
произойти в сердце священника! И как готовил он свой крест - такой же, как приготовлен
теперь для его убийцы! И каково ему было, уже истекая кровью из перерезанных вен, кинуться
на острия гвоздей... Ланге думал о том, как с пробитыми ладонями, цепляясь слабеющими
пальцами за перекладину, брат оттолкнулся от нее, чтобы всей тяжестью обрушиться на
центральный гвоздь, пронзивший его шею...
Представив снова события той кошмарной ночи, Ланге отбросил последние колебания. С
трудом он принялся вытаскивать крест из чулана.
Когда крест был установлен, Ланге запер ворота сарая и верхом выехал вслед охотничьей
экспедиции.
6.
Туман опустился внезапно... Нет, не опустился, а напал сразу со всех сторон. Он был
белесым, плотным и глушил звуки. Кордин перестал слышать топот лошадиных копыт справа и
слева, перекличку егерей, лай возбужденных собак. Он был один; и хотя он отлично знал, что
люди совсем близко, не мог избавиться от ощущения тоскливого одиночества.
Охотничья тропа шла по самому краю лощины. Опасаясь, что лошадь может оступиться в
тумане, Кордин спешился. Он решил переждать. Он надеялся, что этот странный туман,
возникший так неожиданно, так же быстро и схлынет.
Вдоль тропы росли (вернее, боролись за жизнь) какие-то блеклые вялые цветы, отдаленно
похожие на васильки. Кордин сорвал один из них, потом другой, растер в пальцах
бледно-синий лепесток, распавшийся точно крыло бабочки. Как мало, подумал Кордин, мы
смотрим в суете вокруг, да хоть себе под ноги. А вот ведь, оказывается, и такие цветы бывают.
Любопытно, как они называются.
Сделав осторожный шаг назад к тропе, он наступил на круглый камень, скрытый
прошлогодней листвой. Под ногой камень вдруг подался. Теряя равновесие, Кордин взмахнул
руками. Тяжелое ружье потянуло его вправо. Он упал и покатился вниз по склону, в лощину по
жухлой траве.
Спальня Елены больше напоминала сейчас больничную палату; да она и была превращена
в больничную палату. Здесь было много белого цвета - все, что можно, было занавешено
белым. Елена лежала в постели под белой простыней, на низкой скамеечке у изголовья сидел
доктор Генрих Франк. За ширмой (конечно, тоже девственно белой) хлопотали сестры
милосердия, сестра Мария и сестра Екатерина из госпиталя святой Анны. Сестрам не было
известно, чьего ребенка ожидает Елена, но доктор Франк - он знал все. Он был бледен,
сосредоточен, внешне спокоен. Хирургические инструменты поблескивали на подносе поодаль.
Доктор Франк был готов к любому повороту событий, к любым осложнениям.
Начала схваток ждали с минуты на минуту. Доктор Франк не разговаривал с Еленой.
Все слова были уже сказаны, и добавить доктор Франк ничего не мог.
Елена дышала ровно, она выглядела такой же спокойной, как и доктор. Глаза ее были
полузакрыты. Она ни о чем не думала. Ее сознание лишь частично пребывало здесь, в этой
комнате. Другой частью было ощущение потусторонней СОЕДИНЕННОСТИ с чем-то,
происходящим далеко отсюда. Там был страх, пустота, светло-серая мгла... ТУМАН.
Падение с откоса не причинило Кордину никакого физического вреда, если не считать
легких ушибов. Он сидел на траве, на берегу ручья... То есть он знал, что лощину пересекает
ручей, и следовательно, должен был сидеть на берегу ручья. Но ручья не было. Кордин не
видел его, не слышал журчания бегущей воды. Туман, казалось, сгустился еще сильнее, как ни
трудно было такое представить. Кордин не видел ничего дальше, чем на расстоянии вытянутой
руки.
- Эй! - крикнул он.
Его крик утонул в белесой мгле; с таким же успехом можно было пытаться кричать через
толстый слой ваты. Паника охватывала Кордина. Выстрелить, подать сигнал? Он поднял ружье,
его палец напрягся на спусковом крючке... Но он не выстрелил. Почему-то ему не захотелось
впустую тратить заряд. С патронами в обоих стволах он чувствовал себя более защищенным...
Но от чего?
Опираясь на ружье, он поднялся на ноги. Нужно выбираться отсюда... Откос не виден, но
он вон там, слева... Кордин сделал шаг, другой. Третий, четвертый, пятый... Нет, не туда. Он
шагнул в обратную сторону, инстинктивно повернулся, сделал еще несколько шагов... И понял,
что окончательно заблудился в тумане.
Он снова сел на траву. Надо постараться успокоиться... Ничего страшного, это
всего-навсего туман. Он скоро рассеется. Не двигаться с места - это самое лучшее. Здесь
рядом люди, собаки. Да и Ланге уже выехал следом, разве нет?
Какой-то звук в тумане.
Кордин похолодел; он весь обратился в слух. Там, впереди... Нет. Ничего, все тихо.
Нервы подводят...
Снова этот звук.
И снова.
БЛИЖЕ.
В ужасе Кордин вскочил, сжимая ружье. Эти звуки... Они походили на тяжкие шаги
какого-то огромного существа! Настолько огромного, что оно делало один шаг, пока человек
успел бы сделать четыре...
Оно приближается.
Повернувшись, Кордин опрометью кинулся бежать, дальше и дальше от этого страшного
места. Он бежал до тех пор, пока не зацепился носком сапога за торчащий корень и не рухнул с
размаха на землю, потеряв сознание от удара головой.
Александр Ланге пришпоривал на охотничьей тропе свою лошадь. Он догонит их,
и... Дальнейшее рисовалось ему вполне ясно. Он знал, что должен остаться с Кординым
наедине, во время охоты это будет нетрудно сделать. Потом... Потом под каким-либо
предлогом убедить Кордина вернуться в поместье вдвоем. Подходящий предлог, конечно,
был им придуман заранее, но по ходу ситуации может возникнуть и лучший. Далее...
А вот далее уже все и совершенно ясно. Помешать не сможет никто. Большинство
людей Ланге на охоте, оставшимся в поместье слугам даны продуманные поручения.
Стену тумана, преграждающую путь, Ланге заметил издали, но не остановился и
даже не сменил аллюр. Он принял эту мглистую завесу за обычный туман, какой часто
бывает в низинах... Его лошадь во весь опор влетела во мглу; только тогда Ланге понял,
что ошибся.
Он соскочил с лошади. Дорогу он мог различать всего в двух-трех шагах, а то и
меньше, но этого хватало ему. Он был в своих владениях, в своих угодьях; здесь он знал
все и хоть с закрытыми глазами не заблудился бы. Ведя лошадь под уздцы, он зашагал
вперед.
Почти в упор он наткнулся на лошадь без всадника - лошадь Кордина, которую они
выбрали в конюшнях вместе.
- Владимир! - закричал Ланге, приложив ладони рупором ко рту. - Владимир,
где ты? Откликнись!
Туман будто всасывал и обращал в ничто любой звук, но все же Ланге показалось,
что до него донесся едва слышный ответ.
- Александр!
Оставив на месте обеих лошадей, Ланге двинулся в направлении этого призыва,
настоящего или воображаемого.
Кордин не знал, сколько времени он пролежал в беспамятстве. Когда он приподнял голову
и открыл глаза, туман по-прежнему клубился вокруг, он стал даже гуще.
С болезненным усилием Кордин перекатился на спину и сел. К счастью, ружье не
потеряно - вот оно, под рукой... Но поможет ли ружье, если то, огромное, бродит где-то
поблизости?!
Пронзительно звенело в ушах. Сквозь этот беспрерывный звон, Кордин сделал попытку
прислушаться. Как будто ничего; никаких тяжелых шагов во мгле. Полно, да и были ли они?
Он продолжал напряженно слушать. И откуда-то издалека, словно из иного мира, он
услышал свое имя... Это могло оказаться иллюзией, но Кордин готов был поклясться, что
слышал голос Александра Ланге. Александр здесь, он зовет его!
- Александр! - изо всех сил выкрикнул Кордин, и волны нестерпимой головной боли и
тошноты захлестнули его.
Впереди разгорался свет, он становился все ярче и ярче. Что это - ищут его, Кордина?
Может быть, Ланге? Но этот свет... Это не факел, что-то другое ... Ярче любого
электрического света.
Страх вновь завладел Кординым, застилая едва теплившуюся надежду. Пятно света
разрасталось. Оно обратилось в бесконечный световой тоннель, прямой как стрела, уходящий в
никуда сквозь потемневшую мглу, ослепительный, пылающий белым неземным золотом. И
оттуда, из тоннеля, навстречу Кордину шел человек.
- Александр? - беспомощно прошептал Кордин, понимая, что это не может быть Ланге,
не может быть никто из живых.
Человек приблизился, остановился...
Это был отец Павел.
- Нет! - вырвалось у Кордина. - Нет! Тебя нет, ты умер... Тебя нет!
Шатаясь, он поднялся, вскинул ружье и выстрелил, потом еще раз. Призрак смотрел на
него неотрывно, с печальной улыбкой, так напомнившей Кордину улыбку кого-то другого, кого
он знал.
- Иди за мной, - тихо сказал отец Павел. - Ты не нужен там. Здесь, глубоко внизу, о
тебе позаботятся. Здесь... Глубоко, глубоко внизу.
Размахнувшись, Кордин швырнул разряженное ружье в световой тоннель, туда, где стоял
призрак.
Свет вспыхнул еще ярче... И сразу же погас.
Кордин остался один во мгле.
ГРОХХХ ГРОХХХ
Два тяжелых шага.
Совсем близко; прямо за спиной.
- Не оборачивайся, - сказало что-то глубоко внутри Кордина, - не смотри на это.
Но он обернулся.
Туман пропал в одно мгновение, разлетевшись в стороны, словно в театре теней
стремительно открылся занавес.
И тогда Кордин увидел, что нависает над ним.
Елена ожидала, что ей будет больно, но никакое предчувствие не предупредило ее, КАК
больно ей будет на самом деле. Ей казалось, что все земное страдание сошлось в ней, как
сходятся лучи света в точке фокуса линзы, что все дьяволы ада рвут ее тело на части. Она не
кричала; кровь стекала с ее прокушенной нижней губы тонкой алой струйкой. Она надеялась
потерять сознание от боли, но и это было ей не дано. Широко открытыми глазами она
смотрела на доктора Франка. Что же он делает с ней своими инквизиторскими
инструментами?!
Но доктор Франк и не прикоснулся к инструментам. Боль Елены была только ее
собственной болью. Эта боль не принадлежала даже ТОМУ... Готовящемуся появиться на
свет.
Детского плача никто не услышал.
Сестра Мария вскрикнула от ужаса; сестра Екатерина едва не лишилась чувств.
То, что держал в руках доктор Франк...
ОНО не было человеком - не могло бы стать человеческим существом, если бы и было
живым.
Огромная голова срослась с грудью, блеклые, подернутые дымкой смерти выпученные
глаза напоминали глаза хищной рыбы. Сходство с глубоководным хищником усиливало и то,
что в полуоткрытом рту мертворожденного монстра виднелись длинные, крючкообразные
острые зубы, перепачканные кровью. На месте носа зияли две дыры, как бугристые язвы цвета
гниющего мяса. Их едва прикрывал свисающий лепесток багровой плоти.
МЕРТВЫЙ МОНСТР.
Вот теперь, удивительно отстраненно, будто не о себе подумала Елена, я просто не
могу остаться в сознании.
Но она ОСТАЛАСЬ... Осталась, чтобы увидеть еще одно.
Красные огни сверкнули в глазах мертворожденного чудовища. Влекомая этими огнями
вдоль своей таинственной нити-СВЯЗИ, Елена очутилась над залитой туманом низиной.
Что-то происходило там, в тумане... Что-то настолько страшное, что и сам туман
представлялся милосердно скрывающей ЭТО завесой. Страшнее, чем рождение мертвого
ужаса с горящими глазами, и так же неразрывно связанное с ней, с Еленой... И над всем -
лицо красивой темноволосой женщины, заходящейся от злобного хохота.
Потом огни в глазах монстра потускнели...
И погасли навсегда.
Ланге услышал выстрел в тумане, следом за ним другой. Это Кордин стреляет,
подумал он, это Кордин зовет. Что ж, хорошо... Словно высшие силы ниспослали этот
туман. Как нельзя кстати. Пользуясь этим предлогом, легко будет уговорить Кордина
вернуться, не дожидаясь остальных.
Время от времени окликая Кордина (но не получая ответов) Ланге спускался к
ручью по склону. На середине пути он остановился, пораженный тем, как неожиданно
быстро туман начал редеть. Не прошло и минуты, а Ланге уже видел (правда, не очень
отчетливо) то, что происходило внизу и далеко впереди.
Возле высокого раскидистого дерева он видел Кордина. Несмотря на расстояние и
все еще мешающие клочья тумана, Ланге не мог спутать его ни с кем другим. Кордин был
безоружен, он пятился, отступал - а над ним склонялось что-то огромное, сгорбленное,
серое. Чудовище из страшного сна... Ланге попросту не знал, что это такое.
До него донесся отчаянный крик... А потом все скрыло одно из последних плотных
облаков тумана, влекомое порывом ветра. Когда же туман окончательно схлынул, там,
внизу, не было уже никого.
Ланге пустился бежать. Он бежал так быстро, как только был способен,
перепрыгивая через камни и корни, скатываясь на спине по крутым участкам склона. Он
словно еще надеялся как-то спасти Кордина для справедливой расплаты... Хотя и
понимал - что бы ни случилось там, уже слишком поздно.
Добежав до дерева, он остановился, задыхаясь. Кордина нигде не было, ни живого,
ни мертвого. Исчезло и чудовище. Как бы проворно оно ни двигалось, оно не могло
утащить Кордина в лес или в какой-нибудь кустарник. Просто потому, что тащить было
некуда - здесь росло лишь одинокое дерево. Попасть к лесу можно было, поднимаясь по
склону, а это увидел бы Ланге.
Под деревом дымилась воронка. Она была неглубока, и там лежало искореженное
ружье Кордина. Оба ствола были раз
...Закладка в соц.сетях
