Жанр: Научная фантастика
Владелец кинотеатра
...остальное пришлось
восстанавливать по крупицам... И кое-что, уж прости, домысливать. Но эти места у меня
отмечены особо. Ты сам прочтешь, или хочешь, чтобы я рассказал?
- Лучше расскажи, а потом я прочту.
Писатель кивнул и раскрыл папку.
- Я буду сверяться. Так вот, как тебе уже известно, экспедиция Бажанова вышла на двух
кораблях - это были построенные в Охотске пакетботы "Добрая Надежда" и "Святой
Николай". Федор Брагин сам настоял на участии в ней... А вот кандидатуру Корженевского,
астронома и рудознатца, предложила адмиралтейств-коллегия по представлению Академии
Наук. Корженевский был в экспедиции кем-то вроде адъюнкта, помощника Брагина. Бажанов
шел почти тем же путем, что позже повторили Беринг и Чириков. Под пятидесятым градусом
северной широты, в сильном тумане, корабли потеряли друг друга из вида. О судьбе "Святого
Николая" ничего не известно - во всяком случае, Корженевскому. А "Добрая Надежда", на
борту которой находились Бажанов, Брагин и сам Корженевский, продолжила плавание на
северо-восток. В конце июля были замечены признаки близкой земли - ветки деревьев в море,
береговые утки, тюлени. Вскоре "Добрая Надежда" оказалась в виду высокого берега.
Сплошные утесы, и высадится было негде... В поисках удобного места Бажанов обошел этот
остров кругом и обнаружил тесную бухту, но войти туда не сумел. Ночью разразилась
страшная буря, и корабль разбился о скалы. Спаслись только Брагин, Корженевский, боцман и
трое матросов. Каким-то чудом им удалось выбраться на берег.
- А координаты острова? - спросил Ланге.
- Увы... Не сохранились в рукописи. Прослеживая путь "Доброй Надежды", можно
предположить, около пятьдесят первого или пятьдесят второго градуса широты. С долготой
сложнее. Ближайшие известные острова там - Алеутские, но едва ли Бажанов мог так быстро
достичь одного из них. Это остается загадкой, Александр... Но словом, они спаслись, и
население острова встретило их гостеприимно и приветливо...
- Население?
- Да, племя ламаджи. Ты, конечно, догадывался об этом...
- Вот о ламаджи подробнее.
- Насколько смогу... Точнее, насколько я сумел разобраться. Итак, не имея возможности
покинуть остров, русские мореплаватели остались жить у ламаджи. Брагину не составило
особого труда выучить их язык, Корженевский тоже сносно им овладел. Воззрения ламаджи, в
изложении Корженевского, выглядели совершенно необычно. Прежде всего, у них не было
никаких богов. Ничего похожего на религию.
- Но ведь это невероятно! - воскликнул Ланге. - Это противоречит всему мировому
опыту! Ни одна человеческая культура, тем более примитивная, не обходилась без религиозных
представлений, хотя бы самых смутных... Нет, Корженевский, должно быть, ошибся... Или его
не допускали в тайны их культов...
- Ну, тайных культов у них как раз хватало. Они широко практиковали магию.
- Так что же тогда...
- Но магию, - продолжал Горский, - понимаемую не в религиозном, а как бы мы
сказали, естественнонаучном смысле. Магия как расширение границ познания мира и
управление силами природы. Как раз в этих обрядах - вернее было бы назвать их опытами -
использовалось растение лиджонг. Местная дикая флора. Корженевский описывает его как
вьющееся растение с плотными треугольными листьями, имевшими множество отверстий...
- Да, верно.
- Ты видел лиджонг?
- О лиджонге потом, Аркадий.
- Да... Возвращаюсь к Брагину. Тут начинается романтическая история. Федор Брагин
влюбился в дочь одного из шаманов, потрясающей красоты девушку по имени Джейя, и
чувство это было взаимным. Он учил ее русскому языку и основам европейских наук, а она,
посвященная в их магические тайны, вероятно, кое-что открывала и Брагину.
- Вероятно?
- Корженевский толком ничего об этом не знал. Вообще там, где он говорит о магии
ламаджи, его слог становится особенно невразумительным. А может быть, просто
взволнованным, что понятно, если учесть дальнейшее.
- А что случилось дальше?
- Русские прожили на острове около четырех лет. Они выстроили дом, где в одной
половине поселились Брагин и Джейя, в другой - Корженевский. Боцман и матросы жили в
стойбище, вместе с ламаджи. Ты увидишь, почему это важно... Настал день, когда шаманы
провели некий обряд. Корженевский пишет, что среди белого дня потемнело небо, смерчи
гуляли по острову... Потом он увидел, как над горизонтом появилось то, что он называет
"черным туманом". Этот туман надвигался, он окутал весь остров, стало темно, как ночью, но в
темноте блестели звезды... Это продолжалось всего несколько минут, затем черный туман
схлынул, и вернулся день. Впечатляет, правда? Похоже, что магия ламаджи была не совсем уж
бесплодной...
Ланге с сомнением пожал плечами.
- Это может быть приукрашенным суевериями описанием солнечного затмения.
- Пожалуй, если бы это писал невежда. Но не забывай, что Корженевский был ученым, а
именно астрономом. Не думаю, что солнечное затмение могло сбить его с толку... Но так или
иначе, на следующее утро племя ламаджи исчезло.
- Исчезло?
- Вместе с боцманом и матросами. Когда Корженевский, Брагин и Джейя вышли из
дома, они не застали на острове никого. Все лодки ламаджи были на своих местах, так что
уплыть на них люди не могли. Да и годились такие лодки только для прибрежной рыбалки в
тихую погоду... Запасы еды в стойбище, их примитивное оружие, сани - все оставалось в
порядке и неприкосновенности. Полярные песцы, которых ламаджи приручали для упряжек и
охоты, были привязаны возле жилищ, как обычно. Но люди пропали, и никто из оставшихся
троих так никогда и не узнал, что с ними стало, хотя они и обошли в поисках весь остров.
- А Джейя?
- Как утверждает Корженевский, она была потрясена и растеряна не меньше, чем они с
Брагиным. Она ничего не могла объяснить. Так это виделось Корженевскому - а что она знала
на самом деле или о чем догадывалась, то нам неведомо... Еще месяц они жили на острове. В
конце августа 1724 года в бухте стал на якорь русский фрегат под командованием
капитан-лейтенанта Миллера. Это была спасательная экспедиция, посланная
адмиралтейств-коллегией на поиски Бажанова. На этом фрегате Брагин и Корженевский
вернулись в Россию, с Брагиным в Россию отправилась и Джейя.
- Наверное, они вернулись не сразу? Экспедиция Миллера ведь не могла не исследовать
столь загадочный остров?
- Этих страниц не разобрать, а дальше Корженевский ни разу не упоминает о Миллере и
достигнутых его экспедицией результатах. Едва ли они были значительными, тогда об этом
было бы известно из других источников... В Санкт-Петербурге Брагин и Корженевский
возвратились к научной работе в Академии. Через год у Брагина и Джейи родилась дочь...
- Они были повенчаны? Джейя приняла христианство?
- Нет. Ей были глубоко чужды идеи о боге и богах любого рода. Ярым атеистом стал и
Брагин. Об эволюции взглядов Брагина Корженевский пишет как-то уклончиво, но видимо, тут
не обошлось без влияния Джейи. Оставив Академию, Брагин все свое время посвятил работе
над книгой. Он закончил ее в 1729 году, и называлась она...
- "Зерцало магистериума"!
- Правильно.
- Что же это за книга?
Горский сделал неопределенно-разочарованный жест.
- Корженевский ее не читал, а Брагин, хотя и оставался его другом, ни разу не намекнул,
о чем он пишет. Думаю, мало кто прочел эту книгу. Собственно, она не была издана, если иметь
в виду выход в свет. В том же 1729 году по специальному заказу Брагина был напечатан и
переплетен единственный экземпляр. Все черновики Брагин уничтожил. Корженевский
сообщает, что к тому времени характер Брагина сильно изменился. Он стал замкнутым,
мрачным, нелюдимым, поселился с Джейей и дочерью в уединенном доме на окраине и редко
выходил оттуда, почти не виделся с людьми. В начале 1730 года его дом сгорел. Пожар
бушевал так, что выжег все буквально дотла, даже металлические предметы оплавились. После
этого пожара никто и нигде не видел на Брагина, ни Джейю, ни их маленькую дочь.
Предполагалось, что все они погибли в огне. Хотя на пепелище и не было обнаружено
останков, это адское пламя могло обратить их в прах... Так заканчивается история Федора
Брагина - по меньшей мере та ее часть, что была известна Петру Семеновичу Корженевскому.
30.
Горский захлопнул папку и выжидательно посмотрел на Ланге. В ответном взгляде он
прочел тревогу, но не заметил признаков того, что Ланге очень уж удивлен пересказанной им
историей.
- Ты не пытался, - спросил Ланге, - проследить дальше судьбу Корженевского?
- Искал, конечно... Наиболее логичным было обратиться к анналам
адмиралтейств-коллегии и Академии Наук, что я и сделал. Но там и Брагин, и Корженевский
после их возвращения упоминаются лишь вскользь. Что касается Брагина, это понятно - его
новые взгляды, пренебрежение общественными условностями, а потом и самим обществом,
странные штудии, образ жизни... Отступник, еретик, в лучшем случае сумасшедший. А
Корженевский... Не знаю. Он записал свои воспоминания в 1732 году, с тех пор о нем -
ничего... Может быть, он попал в тень Брагина?
- Может быть... А остров?
- Координаты неизвестны... Но я думаю, больше никто не бывал там.
- Почему?
- Из-за лиджонга. Судя по описанию Корженевского, это растение - настоящая
ботаническая сенсация. Я искал в справочниках, расспрашивал специалистов... Нет такого
растения, как его ни называй! А разве могло так быть, если бы остров исследовал еще кто-то?
- Но экспедиция Миллера там побывала.
- Вот и об экспедиции Миллера я не нашел ничего, кроме общих упоминаний. И можно
только строить догадки... Это ведь была спасательная экспедиция, перед ней стояла конкретная
задача, и она была выполнена. Можно предположить, что после этого что-то помешало им
изучить остров. Бури, штормы... Август-сентябрь в тех широтах - не самые спокойные
месяцы. Образцы могли собрать раньше Корженевский и Брагин, но кто знает, что сталось с их
коллекциями, если они и были...
- В любом случае, Миллер не мог не нанести остров на карту.
- Александр! Речь идет о картах тех времен, когда еще и Аляска не была открыта!
Сколько на них наносилось островов, существование которых не подтвердилось впоследствии,
сколько было ошибок, неточностей... Как можно полагаться на эти карты?
- Это было тогда, - сказал Ланге, раскуривая сигару. - А сейчас? Эпоха
географических открытий давно миновала, неизвестных островов больше нет. А ведь это не
просто остров, скала в океане. Это единственное место на земном шаре, где обитали никому
более не ведомые ламаджи, единственное, где обнаружилось растение, которого нет ни в каких
других местах!
- Ни в каких? - вопросительно повторил Горский. - Но ты видел лиджонг. Не на
острове же?
- Нет, не на острове.
- Я жду.
- Я выполню обещание, Аркадий. Но этот остров... Да нет, вполне возможно, это
какой-то из хорошо известных ныне островов, только лиджонга там теперь уже нет. А следы
давно покинутых поселений, кому они интересны?
- Или он погрузился в океан, как Атлантида!
Ланге взял папку из рук Горского, открыл ее и принялся медленно перелистывать
страницы. Писатель вновь разжег свою погасшую трубку, зажав щипцами уголек из камина, и с
сожалением покосился на остывший чай. Он так и не прикоснулся к чашке. Ланге между тем
неожиданно увлекся чтением, хотя поначалу хотел лишь бегло просмотреть содержимое папки.
Ему становилось ясно, какая огромная работа проделана его другом. Это были не наброски, а
оформленный по всем правилам, завершенный научный труд со сносками, дополнениями и
комментариями. Текст, написанный рукой опытного беллетриста, читался захватывающе...
Внезапно Ланге издал удивленное восклицание.
- Что там? - полюбопытствовал писатель, отставляя в сторону кочергу, которой
вздумал было поворошить в камине угли.
- Вот здесь, - Ланге отчеркнул строку ногтем. - Ты мне не рассказал об этом...
Горский подошел ближе и склонился над папкой.
- Ах, да... Опустил на первый раз ради связности.
- Получается, что потерпевшие крушение на "Доброй Надежде" были не первыми
европейцами на острове?
- Не обязательно... Дай мне папку, там где-то ближе к концу подробно... Ну, ты уже
прочел, что у ламаджи была своя письменность, но не фонетический алфавит, своеобразное
идеографическое письмо... Где же это... Они резали по кости, по дереву, но в их надписях не
встречалось ничего даже отдаленно похожего на символы латинского алфавита... Ага, вот,
нашел!
- И вдруг встретилось, - проговорил Ланге.
- Да, вдруг встретилось. Корженевский подобрал кусок дерева с полустертой надписью.
Какое-то слово латинскими буквами, он уверенно разобрал только "N" в начале, через пропуск
"А" и подряд еще одно "N". Но это не означает непременно, что на острове побывали
европейцы. Ни Джейя, ни другие ламаджи не подтвердили, что кто-то высаживался на острове,
и в их преданиях не говорилось, чтобы это случалось когда-то прежде...
- Или не захотели подтвердить.
- Или не захотели, - согласился писатель. - Но скорее, этот кусок дерева с
разбившегося где-то корабля долго носило по волнам, прежде чем выбросить на берег острова.
Это могла быть часть обшивки, штурвала, гарпуна, или на чем там еще вырезали названия...
- "N-АN". Как же мог называться этот корабль?
- Да как угодно. "Нормандия", "Нью-Холланд"... Сотни вариантов, на любом языке
латинского алфавита. А какая разница?
- Никакой. Мне просто показалось занятным совпадение. В слове "Нимандштайн" тоже
есть эти "N-АN".
- Александр, корабль не может называться "Нимандштайн". Корабль - это не замок.
- Разве мы точно знаем, что это было название корабля7
- Нет, но какая связь...
- Какая связь... - Ланге покрутил в пальцах сигару и вдруг швырнул ее в камин. -
Какая связь! Ламаджи, лиджонг, магия, Джейя, Брагин, "Зерцало магистериума",
Нимандштайн, Кордин! Не станешь же ты утверждать, что между всем этим нет никакой связи!
- Устанавливать эти связи, - сказал Горский с упреком, - нам было бы проще, если бы
ты, наконец...
- Сейчас расскажу! Еще только одно...
- Всего одно? Это уже обнадеживает.
- Ты не делал попыток узнать что-нибудь о прежнем владельце Нимандштайна? О
человеке, который продал замок старому Кордину?
- Вопреки твоему запрету?
- Делал ты попытки или не делал?
- Ох, - вздохнул писатель, - от тебя ничего не скроешь...
- Что ты узнал?
- Ничего.
- Аркадий!
- Да говорю же тебе, ничего! Это привидение какое-то. Никто его не знал, никто с ним
не разговаривал. Даже с юридической фирмой, которая оформляла сделку, все переговоры
велись через посредников.
- Но он должен был хотя бы подписать бумаги.
- Из этих стряпчих трудно что-то вытащить, профессиональная этика. Но я почти не
сомневаюсь, что он и подписание документа сумел устроить, не показываясь им на глаза.
- Так я и думал, - произнес Ланге.
Он подошел к окну, долго стоял и следил за полетом кружащихся в сумерках снежинок.
- Метель утихает, - негромко сказал он, - эта ночь будет безмятежной...
Задернув портьеру, он обернулся к Горскому.
- Аркадий, ты помнишь ту девушку, Зою? Дочь моего лесничего?
- Ту, что сбежала непонятно почему?
- Я отлично знаю, почему она сбежала. Она была моей возлюбленной. Я... Обидел ее.
Оскорбил ее чувства.
- О! Это... Безусловно, печально. Я уверен, что ты не хотел. Но...
- Она - потомок ламаджи, Аркадий. Она сама говорила мне об этом. И лиджонг
показала мне тоже она. В подземелье... В пещере, которую я не смог потом найти.
- Значит, ты все знал с самого начала, - укоризненно констатировал Горский.
- В том-то и дело, что нет! Слово "ламаджи" было для меня пустым звуком. Она сказала,
что так называлось племя... Связывала с лиджонгом и с магией. Она... Продемонстрировала
мне магический обряд. И это все. Теперь ты видишь, что я не лгал тебе. Умолчал о том, о чем
говорить и смысла не имело...
- Какой обряд? - спросил Горский с живым любопытством.
- Да это неважно... Намного важнее другое. Сейчас, после твоих изысканий, можно
попытаться выстроить цепочку догадок. Джейя могла привезти семена лиджонга с острова. Я
не знаю, погиб ли в огне Брагин, но Джейя спаслась и спасла свою дочь, и семена, и книгу.
Либо все трое скрылись от преследований, а дом подожгли, чтобы замести следы. Отсюда и
берет начало семейная линия Зои.
- Конечно, это возможно. И что из этого следует?
- Она угрожала мне. Убийство брата - это ее месть. Разве это не очевидно? Если книга
передавалась по наследству, она должна была в конце концов оказаться у Зои.
- Но вот как раз с книгой далеко не все ясно. Ее написала не Джейя, не таинственная
ламаджи. Ее написал русский ученый Федор Брагин. И что же он мог такого написать, что
привело священника к самоубийству?
- Но мы не знаем, - возразил Ланге, - ни степени влияния Джейи на Брагина, ни
обстоятельств создания книги. Может быть, рукой Брагина водила Джейя? Но к чему гадать...
Вот найдем книгу, тогда посмотрим.
- Ты все-таки надеешься ее найти?
- Обязательно.
- А как ты привязываешь сюда Нимандштайн? Кусок дерева на острове? Прости
великодушно, это...
- Нет, просто я считаю сомнительным, что две загадочные истории, так тесно
переплетенные, никак не связаны одна с другой... Нимандштайн - замок Кордина...
- И ты по-прежнему жаждешь отомстить Кордину? Даже зная, что он был простым
инструментом, слепым орудием в чужих руках?
- Не слепым орудием, - подчеркнул резко Ланге, - а сообщником убийства. Он знал,
что делает. У Зои были свои мотивы, а у него свои. Они равно виновны, но если Зое можно
даже сочувствовать, то Кордин - презренный негодяй!
Горский взял со стола изящные ножницы для сигар, щелкнул ими в воздухе, точно отсекая
этим жестом какую-то мешающую часть своих размышлений.
- Не укладывается тут что-то, - сказал он.
- Что?
- Почему удар был направлен не против тебя, а против отца Павла? Он в чем виноват -
только в том, что имел несчастье быть твоим братом? И кто написал анонимное письмо - Зоя?
И если она, то зачем?
- Аркадий, тут можно придумывать более или менее убедительные ответы. Но стоит ли
нам тратить на это время? Я уверен теперь, что письмо написала Зоя. И боюсь, что все это -
книга, смерть моего брата, письмо, Кордин - лишь карты в какой-то дьявольски хитроумной
игре.
- А игрок - Зоя?
- Может быть, тоже карта, - сказал Ланге.
Часть третья
Лезвие меча
1.
Он стоял на берегу океана, на высоком утесе, почти на самом краю обрыва. Далеко внизу
холодные волны разбивались вдребезги, врезаясь в серые скалы. Солнца, тусклого северного
солнца не было видно за плотной завесой туч. Но не было пока и тьмы: она придет позже, она
готова к пришествию.
Там, в море, он видел призрачный силуэт корабля. Снова и снова, как на затертой ленте
синематографа, этот корабль пытался увернуться от рифов, избежать своей неотвратимой
участи. Но снова и снова шторм увлекал его к гибели. Этому кораблю не спастись, не
возвратиться домой. Сколько ни запускай ленту, она покажет лишь то, что уже произошло.
Человек на берегу отступил от края утеса, повернулся и зашагал по склону к долине.
Отсюда, сверху, ему были видны все три шаманских костра одновременно. Разложенные
равносторонним треугольником (сторона не менее мили), они полыхали ярко в преддверии
грядущей тьмы.
Он спускался, подходил ближе, и вскоре два костра исчезли за холмами, а третий разросся
в огромный огненный цветок, буйно раскинувший источающие жар лепестки. Цветок
раскрывал объятия, он звал и ждал. Тот, кто пришел с берега, остановился в отдалении. Он не
мог идти дальше, это значило попасть в круг притяжения магического огня.
Шаманы в багровых одеждах плясали возле костра. Их бесстрастные, словно вырезанные
из камня лица были щедро раскрашены углем и охрой. Перекличка их бубнов, выплетающих
сложный ритм, неслась над островом. Большой костер окружали пять маленьких, на каждом
кипело красное зелье в каменной чаше.
Человек, пришедший с берега, смотрел на шаманскую пляску не отрываясь... Но он был
здесь не один. Он чувствовал себя частью сущности, которая была больше и сильнее его,
которая вмещала его полностью и все же была другой . Не только его взгляд, но и еще чей-то -
отстраненный, ироничный. Не только его память, истерзанная страхом и тревожным
предзнанием неизбежного.
Здесь был кто-то еще.
Это походило на его путешествия в Будущее, но он понимал, что происходит что-то иное,
резко отличное, противоположное даже. Не столько по времени противоположное (хотя сейчас
Ланге был не в Будущем, а в Прошлом), сколько по сути...
И обрушилась тьма.
Она была переполнена звездами, а ведь звезды не могли светить с неба, закрытого тучами.
И эти звезды были не только наверху, они были вокруг, везде... Многие из них были словно
вышиты на занавесе, развеваемом ветром. Закрытый занавес... Готовый вот-вот уступить
напору ветра и распахнуться. Что скрывалось за ним? Ланге не хотел этого знать, не хотел
видеть.
Ему и не суждено было увидеть - во всяком случае теперь. Звезды перед ним
развернулись в спиральный коридор, и где-то в середине его (если можно говорить о середине
чего-то, не имеющего ни начала, ни конца) мерцала тонкая фигурка девушки, облитая
серебристым светом. Она летела навстречу Ланге...
Он знал эту девушку.
- Зоя? - прошептал он (безмолвно, потому что в глубоком сне его губы не
размыкались).
Но он ошибся - это была не Зоя. Это была другая девушка из иных времен, очень
похожая на Зою, но не она. То чуждое и непостижимое, что прикасалось к Зое лишь тенью, что
осеняло Зою далеким крылом, жило в этой девушке как ее всеохватное и подлинное бытие. Она
была воплощением другого мира. Она смотрела на Ланге сквозь дымку серебряного сияния, и
он падал в бездны ее огромных глаз...
Но только он сам. Та, вторая его сущность, оставалась насмешливой и отстраненной. И
это спасало его...
А может быть, губило.
Звездная девушка протянула руку к нему, бесплотная к бесплотному Александру Ланге.
За миг до их соприкосновения он разорвал паутину сна.
2.
Он лежал на растерзанной постели, весь в ледяном поту. Эти сны приходили к нему все
чаще, становились все реальнее. Он просыпался больной, разбитый, но только ли сны были
тому виной? Они могли быть следствием, а не причиной. Следствием того, что ему лишь
предстояло.
За наглухо задернутыми портьерами он угадывал солнце, щедрое солнце жаркого лета
1895 года. Который час?
Ланге с трудом поднялся, превозмогая головную боль. Он потянул за шнур, отодвигая
портьеру, и солнечные лучи хлынули в комнату. Так было лучше... Намного лучше.
Не вызывая слугу, он принялся одеваться. Он не хотел видеть никого, даже если это
просто слуга, то есть нечто не более одушевленное, чем приспособленный для конкретных
целей механизм. Но еще не одевшись, в одной распахнутой белой сорочке он сел в кресло,
налил полбокала вина из початой бутылки и тяжело задумался.
Мысли его этим утром были о том же, о чем и вчера, и позавчера. О том, что он должен,
наконец, сделать...
Ибо тактика, которую он избрал в поведении с Кординым, не принесла никаких плодов.
Кордин не допускал ошибок, не дал ни единой зацепки. Ланге мог ждать и дольше, терпения
ему было не занимать... Мог, если бы у него сохранялась надежда достичь результата таким
путем. Но этой надежды больше не было. Он не чувствовал, что продвигается, хотя бы и
крохотными шажками. Нет, он стоял на месте.
Пришло время избрать другой путь - действие вместо ожидания. Но готов ли он к этому
действию? По меньшей мере, сцена подготовлена. В старом каретном сарае, в запертом
чуланчике в углу, прислонен к стене крест с торчащими наружу остриями гвоздей. В точности
такой же, как тот, на каком умер брат Александра Ланге, священник отец Павел. Осталось
установить этот крест на то же место... И Кордин умрет на нем такой же смертью. Но не
сразу... Прежде он расскажет все.
Здесь все было ясно для Ланге. Неясно было другое - готов ли он к этому внутренне?
Кордин совершил убийство издали, за него убивала книга. Александру Ланге предстоит убить
своими руками...
Своими руками распять человека на кресте.
Нет, он не колебался из-за самого этого решения, не сомневался в его правильности.
Кордину придется даже легче, чем священнику - он испытает страх и боль, но не испытает
невыносимых душевных мук, через какие пришлось пройти отцу Павлу. Решение правильно.
Но как нелегко будет его исполнить!
Ланге залпом выпил вино, налил еще. Головная боль уходила. С ней уходили и сомнения,
и стремление во что бы то ни стало отложить справедливое возмездие. Отложить... На день, на
месяц, на год? Это всего-навсего трусость. Стоит поддаться малодушию, и оно будет
повелевать. Оно прикажет не отложить казнь, а отменить ее совсем.
Карты, рассеянно подумал Ланге. Карты в игре. Пусть так, но кем бы он ни был - еще
одной картой или игроком, прервать эту игру нельзя.
3.
- Нет, - сказала Елена. - Я не хочу, чтобы ты был здесь.
- Но почему, почему?! - воскликнул Кордин. - Наш сын должен родиться со дня на
день, а ты отсылаешь меня!
- Вот именно поэтому. Уезжай в Нимандштайн, или к Ланге, или за границу - в Париж,
в Баденвейлер, где тебе больше нравится. И не возвращайся, пока не получишь моей
телеграммы!
Кордин вспыхнул, но сумел погасить раздражение, не дать ему словесного выхода. Он
подошел к сестре, сел рядом, взял ее за руку, погладил ее ладонь.
- Ты не представляешь, - произнес он тихо, - как это важно для меня...
- Представляю. Слишком хорошо представляю.
- Что значит - слишком хорошо?
Она мягко, но непреклонно отвела руку брата.
- Это значит, что я все чувствую! Твой страх, твое неверие... Все, о чем ты молчишь.
Говоришь о сыне, а сам ждешь рождения монстра...
- Лена, это неправда.
- Это правда, к несчастью.
Рывком поднявшись, Кордин измерил комнату шагами от стены к стене. Ему не хватало
тут места; он прошел бы и сквозь эти стены, если бы мог.
- Как это может быть правдой? Зачем бы я тогда хотел остаться - чтобы поскорее
увидеть монстра?
- Неизвестность всегда страшнее.
- А зачем бы я тогда заботился о наследии? О том, что я смогу оставить нашему сыну?
- Ты
...Закладка в соц.сетях
