Жанр: Научная фантастика
Театр теней 1. Вид на битву с высоты
... что вы знаете. Вы же просили привести вас сюда. У меня возникло
подозрение, что Шейну известен мой секрет. Чего быть не могло, ведь в Меховске не осталось
ни одного человека, который знал бы о моих московских занятиях.
- Я могу попытаться, - сказал я.
- Вы пройдете сквозь стену?
- Как высоко отсюда до балкона?
- Раньше воюющим сторонам разрешали иметь воздушные шары при условии, что они
поднимаются только на сто локтей. Но кто-то поднимался выше. Такие шары сбивали. А это, я
вам скажу, увлекательное зрелище. С шаров кидают вниз горшки, наполненные греческим
огнем - горючей смесью. Горшки вдребезги, люди горят!
- Значите минимальная высота, на которой живут боги, пятьдесят метров?
- Наверное, чуть больше. Но воздушного шара мне для вас не найти.
- Допустим, я окажусь снаружи. Я смогу открыть дверь?
- Снаружи - сможете.
- А как мне ее отыскать?
- Вам не добраться до балкона.
- Это мои проблемы, граф. Допустим, я оказался там...
- Снаружи... вам покажется, что вы попали на большой старый стадион. Балкон -
правительственная ложа, вынесенная над футбольным полем. А сзади - коридоры, лестницы,
туалеты, служебные помещения... Все, как обычно.
- Дальше!
- Дверь, которая ведет сюда, расположена в платяном шкафу сорок шестой комнаты под
северной трибуной.
- У вас хорошая память, граф.
- Не жалуюсь. Но как вы собираетесь туда попасть?
- Увидите. Я не буду ничего от вас скрывать. Но прошу вас, не удивляйтесь и не
пугайтесь.
- Меня трудно напугать.
- У каждого свои представления о путешествиях. Я смогу попасть на балкон.
Он полез за пазуху, вытащил оттуда сложенную, расшитую позументами каскетку
наподобие бейсбольной, с необычным гербом впереди.
- Это вам может пригодиться снаружи, - сказал он. - Такие носят служители.
- Спасибо. - Я надел головной убор, он был чуть мал.
- И главное, - попросил он, - если попадетесь, не говорите о моем участии в этой
авантюре. Мне хочется еще немного пожить.
- Они обычно пытают или сразу расстреливают?
- Когда как, - обреченно сказал Шейн, который решил, что я его обязательно выдам.
Непроизвольно его рука, рука разведчика, который не любит оставлять нежелательных
свидетелей, потянулась к рукоятке кинжала, заткнутого за пояс.
- Не беспокойтесь, граф, - сказал я, - постараюсь вас не подводить, а если вам
захочется сейчас воткнуть мне ножик в спину, вы этим ничего не добьетесь. Останетесь один, и
вас, по вашим же словам, завтра уберут.
- Вы заблуждаетесь, - ответил граф, - я не собирался причинить вам вред.
- Тогда - счастливо оставаться! Ждите меня у двери через полчаса!
Я отошел на несколько шагов, прикинув, что стены изгибаются внутрь. Мне надо будет
лететь под углом, как круто поднимающийся реактивный истребитель.
А вдруг не получится? Я в этом мире толком еще не летал. И слишком мало использовал
свои способности. Калерия обещала, что со мной займется главный психолог института
Мирский, но Мирский постоянно был занят на симпозиумах, а я - на заданиях. Так мы и не
совпадали.
Я представил, как поднимаюсь над этой мертвой долиной.
- Что вы делаете! - ахнул Шейн. И я понял, что он не притворяется. Он в самом деле
был поражен зрелищем человека, медленно, но уверенно воспаряющего к облакам.
Все. Получилось.
- Ждите меня, - повторил я сверху. Я понимал, что, когда говоришь с неба, твои, в
общем, банальные фразы приобретают особое звучание. - Через полчаса у сухого дерева.
Я стал подниматься все быстрее. Мне хотелось достичь облаков и спрятаться в них.
С каждой секундой поле боя расширялось, и я уже мог охватить взором все - от нашего
города, нарисованного на горизонте, до города ублюдков - его, правда, было почти не видно,
до него втрое дальше, чем до нашей родной столицы. Но он тоже был нарисован - можете
потрогать.
Я видел лысинку графа Шейна. Граф как граф - позументы и страх перед пенсией.
Правда, здесь пенсию дают одновременно с путевкой в крематорий.
Шейн стоял, запрокинув голову, и мне даже с высоты было видно, как удивленно
сверкают его глазки, а рука дергает правый ус.
Теперь мне надо постараться не стукнуться головой о край балкона. Или
правительственной трибуны.
Вокруг меня возникало молоко. Молоко сгущалось, казалось, что стало сыро. Я проходил
облако. Я понимал, что облако не должно быть плотным и толстым. А над облаком должна
нависать трибуна для почетных гостей.
Я быстро пронзил облака и оказался под другим небосводом, и что самое удивительное -
я ждал неба голубого или по крайней мере ночного, в звездах, а увидел такое же серое небо и
такие же бегущие сизые облака.
Впереди, в тумане, было видно закругление трибун гигантского стадиона, ближе висела
правительственная трибуна. Это была далеко выдающаяся вперед веранда, способная
разместить до сотни зрителей и накрытая сверху козырьком полотняной крыши.
Я взял курс на самый угол веранды. Даже если кто-то и стоит в центре ее, у меня больше
шансов забраться туда незамеченным.
Некоторое время я висел на руках, разглядывая через барьер внутренность трибуны. Я
был практически один. Лишь некто в униформе дремал на стуле у входа на веранду.
Я медленно и осторожно перебрался через перила балкона, поставил ноги внутрь и не
спеша, но деловито направился к двери наружу, которую я высмотрел с самого начала.
В дверях я оглянулся.
Человек все так же сидел на табурете в том конце веранды. Ему до меня и дела не было.
На веранде стояло в ряд несколько кресел - не больше дюжины. Перед каждым был
экран. Экран, пульт перед ним, стопки каких-то бумаг на столиках. Можно было представить,
как сюда собираются астрономы или программисты, весело обмениваются приветствиями и
начинают искать комету, зарегистрированную вчера в Лос-Аламосской обсерватории.
Все это - неправда. Это места Хозяев.
Я обратил внимание на то, что перед экранами в глубоких мисках кучками лежали мутные
шарики - очевидно, локаторы - маленькие контролеры.
У меня был соблазн усесться за один из компьютеров и поглядеть, как выглядит сверху
перекопанная земля маленькой войны. Но это было бы неоправданным риском. Ведь я -
местный служитель, вряд ли мне положено трогать приборы.
Ладно, не будем слоном в посудной лавке, сказал я себе. Сейчас я впущу внутрь графа
Шейна, мне нужен проводник по кругам ада.
Спускаясь по лестнице, я обратил внимание на то, что стены ее давно не крашены, кое-где
облупились, ступеньки грязные, везде валяются бумажки и окурки. Уборкой заняться было
некому.
Под краской - я постучал по стенке костяшками пальцев - был бетон. Вернее всего, они
используют здесь для военных игр настоящий стадион. Пахло пылью. С каждым поворотом
становилось темнее.
Мне повстречался человек в такой же, как у меня, каскетке, в скромной черной куртке и
брюках.
Человек нес ящик с бутылками - кажется, пивными.
Он даже не посмотрел в мою сторону. Может, потому, что груз был тяжелым.
Здесь было мирно и тихо, как в ресторане задолго перед открытием. Никаких войн,
грохота, стонов и лязга металла.
Где же прячутся хозяева этой войны в перерыве между сражениями? Похожи ли они на
людей, а если похожи, то на каком языке разговаривают?
Для того чтобы посмотреть на мир, желательно погулять по улице, оставляя свои пыльные
следы на дальних планетах.
Я медленно спустился по широкой лестнице к широким воротам входа.
Будем считать, то у меня в запасе минут десять, прежде чем Шейн начнет беспокоиться -
мало ли что могло меня задержать? Первым ощущением было безлюдье.
Любой город, даже спящий, издает дыхание. Этот молчал. В небе не было птиц,
насекомых, воздушных шаров, парашютистов, самолетов, драконов - ничего, что бывает в
небесах настоящих или сказочных.
Но это не был сказочный мир. От него исходила реальная злоба медленно ползущей
гюрзы.
Через ворота стадиона я вышел на пустую, растрескавшуюся асфальтовую площадь. На
деревянных столбах висела покосившаяся таблица розыгрыша Кубка СССР по футболу, где
первое место занимала фанерная фигурка футболиста в красной футболке и синих трусах. Под
ним была надпись: "ЦДКА. Москва". Вторую ступеньку на лестнице фанерных человечков
занимал игрок из команды "Динамо. Ленинград".
Значит, я был на Земле. На параллельной Земле, где время отстало от нашего?
В отдалении виднелись другие здания, но идти до них было далеко, да и не хотелось идти
через такое обширное открытое пространство.
Я вернулся под крышу стадионных коридоров и пошел по закругляющемуся коридору. За
дверями были слышны голоса.
Я отыскал голоса.
Они доносились из-за двери неразборчиво, словно во сне. Я приблизился к двери и
постарался поймать смысл слов.
Но никак не мог врубиться в музыку фраз...
И тут сзади - ну как так можно попадаться? - раздался спокойный голос:
- Ты что тут делаешь, Гарик?
Наверное, я подпрыгнул или как-то иначе выразил страх, потому что Александра
засмеялась. Искренне и без злобы.
На ней красовалась кожаная турецкая куртка, какие носят "челноки", и потертые джинсы.
Была она хрупкая и похожа на мальчика. Став взрослыми, такие женщины любят рассказывать,
что у них не было подруг и они всегда дрались с мальчишками. Это полуправда, да дело в том,
что такие девочки рано развиваются сексуально и их безумно тянет к мальчишкам. Вот они и
притворяются сорванцами. В самом деле им это не нужно, хотя порой переходит в привычку. И
они до седых волос носят джинсы и короткую стрижку.
- Гарик, - сказала она, - тебе же надо быть там! - Она показала в сторону и вниз.
Точно показала - там было поле боя.
- А мне захотелось поглядеть, как вы тут живете, - сказал я, стараясь, чтобы голос
звучал естественно.
- Врешь, - сказала Александра. - Оттуда еще никто живым не уходил. Надо будет
Рустему сказать.
- Не надо.
- Почему? Если появился какой-то путь снизу, за тобой черт знает кто может пробраться.
Она держала руки в карманах куртки. Но никакого пистолета или ножа там не было -
вернее всего, жизнь наверху была куда более мирной, чем на поле боя.
- Я тоже не думал тебя встретить, - сказал я. - Видно, у тебя такая задача - спасать
меня.
- Я не собираюсь тебя спасать, - сказала Александра. - Сейчас я позову людей.
- Успеешь. - Я старался загипнотизировать ее, но это было нелегко - к тому же она
уже была уверена, что видит именно меня. Я плохой гипнотизер. У меня получается лишь с
теми, кто не готов к встрече со мной.
- Я тебя не боюсь, - сказала Александра.
- Слава Богу!
- Я с самого начала догадалась, что тебя подослали.
- Я так и не знаю, что все это значит. Расскажи мне.
- У тебя крыша поехала? Чтобы я тебе это рассказала? Да я и трех минут не проживу.
Голоса изнутри приблизились к двери. Те, кто был в комнате, намеревались выйти
наружу.
- Беги, - прошептала Александра. - Беги, мать твою! Я рванул по коридору и, когда
увидел приоткрытую дверь - нырнул в нее и успел раньше, чем люди вышли из комнаты. Мне
слышно было, как кто-то спросил:
- Ты что не идешь? Там раскладывают.
- Надоело сидеть. - Это голос Александры.
- Скоро домой поедем.
- Скорей бы.
- Что-то ты не азартная. Обычно бабы азартнее мужиков.
- Я об этом не слыхала.
- А где пленные?
- К Ритке захотелось?
Я придвинулся ближе к двери.
- Тебя не касается.
- Слушай, ты не вешай мне лапшу на уши. "Мерседес" имеешь? Коттедж имеешь?
Она ни слова не сказала обо мне. Разумеется, я не преувеличивал своих мужских
прелестей. Значит, у Александры здесь свои интересы. А может быть, ее собеседник не входит
в круг доверенных лиц?
Лучше я все-таки выполню просьбу Шейна и проведу его. Без союзников как-то скучно.
Разговор в коридоре замолк - то ли Александра увела собеседника, то ли они зашли в
одну из комнат. Я приоткрыл дверь. В коридоре пусто.
Я быстро пошел в сторону сорок шестой комнаты. Я старался не перейти на бег -
спешить служащие могут, бегать им не положено.
Вот и сорок шестая комната.
Она оказалась двойной, с тамбуром. Правая дверь была заперта, левая поддалась мне.
Ручка у нее была выломана, будто кто-то забыл ключ и не дождался слесаря.
Внутри она была обыкновенной. Возможно, тут располагалась бухгалтерия или отдел
кадров. Ведь каждый стадион - организация, которую надо кормить и содержать.
В комнате стояло два письменных стола - друг против друга. Только левый был
тяжелым, из темного дерева, и на нем стоял чернильный прибор, увенчанный бронзовым
медведем. На правом, ученическом, светлом, лежало толстое стекло, придавившее календарь за
1981 год и полароидную фотографию некрасивой женщины, держащей на коленях плохо
различимого младенца.
Окно выходило на пустырь перед ареной, а вот где же выход во внутренний мир, я
догадался не сразу. Я тупо переводил взгляд со стола на стол, оттуда на окно. А обыкновенный
канцелярский шкаф избежал моего внимания. Хотя он был единственным местом, где можно
было что-нибудь скрыть.
Когда же я наконец открыл дверцу, что оказалось нетрудным - она была заперта лишь на
щеколду снаружи, - я сразу вспомнил, что граф мне о шкафе уже говорил.
Внутри шкафа было темно, задняя стенка была затянута занавеской до самого пола.
Вернее, это была не занавеска, а большая грязная тряпка: задник из спектакля "Собор
Парижской Богоматери". Сцена первая - квартал нищих.
Я отодвинул занавес, и сразу стало светлее, потому что там была матовая дверь в мир
войны.
Граф не сказал мне, как ее открыть, но, ощупав ее, я догадался, что никаких
приспособлений не требуется - надо лишь сильно надавить в центре, и дверь со щелканьем,
какое издает, лопаясь, очень большой мыльный пузырь, перестала существовать - пленки
больше не было. Только внутренний мир.
Он отличался запахом - вернее, смесью запахов жизни и смерти.
Здесь же, на стадионе, запахов не существовало. Я не решился заходить за дверь - только
осматривался. Граф Шейн, который таился за грудой камней, поднялся, увидев меня.
Он глупо улыбался, как человек, спасенный царским декретом от казни в тот момент,
когда ему уже накинули петлю на шею.
Но полковник был не один.
Рядом с ним лежал, неудобно и коряво, как лежат люди, которым больно, человек, почти
обнаженный, кое-как замотанный бинтами, промокшими от крови. Он показался мне знакомым,
но уверенности в том не было - на раненом была посеребренная маска.
- Тебя только за смертью посылать, - проворчал Шейн. Его белое лицо, оттененное
короткими темными волосами, казалось покрытым масляными белилами.
- Я здесь в первый раз, - сказал я. - Задержался, простите.
- Помоги затащить тело, - сказал Шейн.
- Кто это?
- Да помоги ты! Неужели не понимаешь, что в любой момент нас могут засечь? Если
уже не засекли. Они же всегда наблюдают за дверью.
Я подхватил раненого под мышки, разведчик - за ноги. Он застонал. Мы проволокли его
сквозь шкаф, в комнату. Шейн сам проверил, что пленка снова затянула дверь - из зоны боев
никто больше сюда не проберется.
Шейн снял с раненого маску. Это был Коршун.
- Почему вы его притащили сюда? - спросил я.
- Считай, что мне не хотелось, чтобы последний ветеран погиб там бесславно.
Полковник говорил неправду. Раньше я не замечал в нем склонности к филантропии.
Он устал и уселся на пол возле Коршуна, который был без сознания.
- Садитесь на стул, - сказал я.
- Отвык. Мне так хорошо. Сейчас отдышусь... А знаешь, я уже решил, что ты
заблудился или тебя поймали. Тогда ты расскажешь, кто твои сообщники.
- У меня нет сообщников.
- Это хорошо рассказывать здесь, в веселой компании. А там мы умеем выжимать
показания.
- У вас здесь есть друзья? - спросил я. Он не ответил, а сам спросил:
- Ты кого-нибудь встретил?
Видно, он почувствовал мои колебания.
- Меня бояться не следует, - сказал он. - Я доказал, что не предам.
- Может, у вас не было еще возможности?
- Возможность предать всегда найдется. - Он улыбнулся.
- Коршуну нужна настоящая медицинская помощь, - сказал я.
- Наверное. Но не бойся, он живучий. Мы все, ветераны, живучие. Мы вырабатывали эту
живучесть месяцами боев. В основном погибают новички. А если ты пробыл на фронте два-три
месяца, у тебя увеличиваются шансы прожить долго. До целенаправленной пули. Так кого ты
здесь видел?
- Я разговаривал с Александрой, - сказал я. - И она, насколько понимаю, не стала
доносить на меня.
Шейн не удивился имени. Оно было ему знакомо.
- А зачем ей тебя предавать? И кому?
- А с кем она здесь?
- С вождями ветеранского движения, - почти серьезно сказал разведчик. - Они сюда
прибыли, чтобы присутствовать при войне. И нажиться на ней.
- Но Александра? Из-за Порейки?
- Считай, что так, - сказал полковник. Он лгал. Второй раз.
- А что делать дальше?
- Дальше я бы попросил тебя... - Он тяжело поднялся, держась рукой за стену. - Здесь
воздух плохой, - пояснил он. - Изгоняет из тебя жизнь за полгода... О чем я? Да, я хотел бы
попросить тебя побыть немного с Коршуном. Ему может стать хуже... Мало ли что? Мне не
хочется, чтобы Коршун погиб здесь.
- А вы?
- Мне надо посмотреть, где люди, с кем я могу увидеться. Это в наших общих интересах.
Мне не хотелось оставаться здесь. Как в ловушке. Кто войдет - может взять меня голыми
руками. Но и кричать вслед разведчику: "Я с вами! Не покидайте меня!" - я не мог.
Я стоял посреди комнаты. Коршун лежал у моих ног, скрытый столами от случайного
взгляда от двери.
Мне было слышно, как шаги Шейна быстро удаляются по коридору.,
Я попал в глупое положение. Вместо того чтобы разведывать, вынюхивать, узнавать, я
стал игрушкой в руках человека, целей которого не понимал.
Чтобы не тратить времени даром, я решил заняться Коршуном.
Раненный и измученный, он еще более стал походить на хищную птицу, лицо потемнело,
осунулось - нос, чуть загнутый вниз, смотрелся клювом.
Я вынул из шкафа шляпу и подложил под голову Коршуна. Больше ничего, заменяющего
подушку, в комнате не оказалось.
Коршун был обнажен по пояс, вместо бинтов врачи использовали не очень чистые тряпки,
но и в этом я вряд ли мог бы помочь своему командиру роты. Чище тряпок у меня не было. Так
что мне ничего не оставалось, как поправить повязки, одну из них перемотать снова.
Тут Коршуну стало больно, он открыл глаза, узнал меня.
- Меня Гришка сюда приволок? - тихо спросил он.
- Я не знаю. Это - разведчик. Граф Шейн.
- Гришка, - сказал Коршун. - Я его откуда-то знаю. Давно. Но все время ускользает.
Откуда у меня с памятью неразбериха? Две памяти, две жизни. Тебе скучно?
- Мне не скучно. А почему Гришка?
- Когда-то и где-то он был Гришкой. Ты не понимаешь?
- Кажется, понимаю.
- Жалко, что меня не убили. Ты видел, что ублюдки с Надин сделали?
- А ты уверен, что так и было?
- А ты не уверен? - Его взгляд стал осмысленным и острым.
- Я здесь ни в чем не уверен.
- А почему? - Постепенно дар речи возвращался к нему.
- Кто и зачем пришел в госпиталь с видеокамерой? Разве не странно, что ублюдки ни
разу не обернулись и не заметили, что их снимают?
Коршун думал. Но так ничего и не сказал.
Я подошел к двери, чуть-чуть приоткрыл ее и выглянул в коридор.
Там было пусто.
- Пить хочется, - сказал Коршун. - Жутко как хочется. Я славно этому гаду врезал?
- Славно, - согласился я. - А разве по правилам можно выходить на бой, если твоего
рыцаря уже убили?
- А почему нельзя?
- Потому что их рыцарь уже устал.
- Кто об этом думает! - сказал Коршун. - Можешь воды принести?
- Шейн просил тебя стеречь.
- Ничего со мной не случится. А если придут, то мне что с тобой, что без тебя. А Шейн
меня не заложит. Я его палочка-выручалочка.
Я поверил Коршуну. Шейн волок раненого, рискуя жизнью, потому что ему это было
выгодно.
- Хорошо, - согласился я. - Пойду посмотрю, где можно достать воды.
Я вышел в коридор. Коршун был прав: стоять возле него - лишь усугублять опасность
для раненого. Случайно заглянувший в комнату человек и не увидит его.
Я шел спокойно и деловито - полагая, что шапочки служителя и уверенности в себе
достаточно для того, чтобы стать незаметным.
Я не знал, где здесь берут воду. Может, найти туалет? Я дошел до центральной лестницы.
Очень широкой, со стесанными бетонными ступенями.
И хоть коридор был пуст, пустота была иной, чем полчаса назад.
В ней царило внутреннее оживление. Невидимые, но странным образом ощущаемые люди
пробегали рядом, соседними коридорами, лестницами, перекликались и звенели посудой. А
может, это было время проснувшихся теней? Но вот и реальные голоса. Негромкие, уверенные
в себе. Я остановился там, где коридор пересекал центральную лестницу - еще один пролет
вверх, и она выводила на площадку перед балконом.
По лестнице снизу медленно поднималась группа людей, одетых разнообразно, но с
одинаковым презрением к здравому смыслу.
Сначала ты видел просто людей. Просто одетых людей. По том ты понимал, что одежду
они добыли в костюмерной провинциального театра, где остро не хватало нужных вещей.
Впереди выступал мужчина средних лет, со строгой осанкой, облаченный в длинный
сенаторский плащ с пурпурной каймой и черный цилиндр не первой свежести. На голых худых
ногах, по щиколотку скрытых под плащом, были сандалии, но не римские, а те, что носили
дачники лет пятьдесят назад - такие я видел в каком-то старом фильме.
Когда же этот человек приблизился и, медленно, как гриф, поворачивая маленькую лысую
головку, окинул взором окрестности, я понял, что он очень стар. Он лишь притворяется
мужчиной средних лет. Когда-то он потерял свой возраст, остался в прошлых годах.
На полшага сзади шагали три других сенатора - я условно называл их сенаторами, хотя
одеты они были в той же костюмерной сумасшедшего театра. Один из них раздобыл
придворный камергерский камзол, наверное, из "Анны Карениной" и шотландскую юбку-килт,
а двое других были в вечерних фраках и кальсонах, далеко не новых, поношенных и даже
ветхих.
За ними следовало несколько служителей, в таких же, как у меня, каскетках, с кинжалами
у пояса, вид у них был воинственный, но лишь на расстоянии - они тоже на поверку оказались
ряжеными.
Вся эта процессия подымалась к балкону.
На опустевшей лестнице показался Одноглазый Джо, которого я видел в последний раз в
вагоне-холодильнике, где он, вернее всего, играл роль того быка, которого запускают на бойню
впереди стада. Он идет, оборачивается и говорит другим баранам и быкам:
"Видите, я здесь - и жив, и ничего плохого не случится". Сенаторы подошли к главному
входу на балкон. Служители распахнули перед ними двери. Сенаторы шли медленно, идти им
было нелегко, а лифт, видно, не работал. Они не были старыми, по крайней мере не все были
старыми. Но казались изношенными и древними. Они даже не разговаривали между собой,
словно все давным-давно уже было переговорено.
Одноглазый Джо не стремился их догонять. Он остановился посреди лестницы на
площадке, откуда расходились коридоры. Закурил.
Где же добыть воды?
Служитель поднимался снизу, он нес поднос с бутылками. Для сенаторов. Я последовал за
ним. Джо кинул на меня взгляд, но я сделал так, чтобы он не узнал меня. А так как он не ждал
меня увидеть и подчинился легкому наваждению, я уверовал в то, что Александра промолчала
и не выдала меня. Хотя непонятно почему.
Я вошел на балкон. Интересно, что, кроме каскетки, ничего на мне не указывало на то, что
я - служитель. И все же окружающие, даже без моих усилий скрыть свою суть, видели лишь
служителя.
Мой коллега расставлял на столе бутылки. Это была вода "Ессентуки" с каким-то
номером. Я обычно стараюсь не покупать "Ессентуки", там бывают соленые и даже сернистые
разновидности. Но, наверное, раненому все равно, есть привкус или нет - была бы вода
мокрой.
Я протянул руку за бутылкой, но служитель сказал, не оборачиваясь:
- Рано еще разносить, погоди.
Он поставил последнюю бутылку на стол и ушел, размахивая подносом.
Сенаторы расселись в креслах.
Перед ними был барьер балкона, и я знал, что, если перемахнуть через него, свалишься
прямо к нам в окопы.
Но им не было нужды прыгать или даже заглядывать вниз. Перед ними располагался
большой, метра три на четыре, экран - общий вид фронта, с обеих сторон.
Помимо этого, перед каждым из сенаторов были дисплеи компьютеров - некоторые с
бегущими строками, другие с увеличенными участками поля боя.
По крайней мере теперь я увидел тех, кто наблюдает за войной.
Мне захотелось подойти поближе и посмотреть, как там мой взвод, жив ли Ким.
Мне показалось, что я различаю мою яму и в ней Мордвина.
Вдруг один из сенаторов оглянулся. Почувствовал мое присутствие. Он пронзил меня все
еще острым черным взором, глубоко утопленным в черепе под бровями глаз, и, то ли увидел во
мне опасность, то ли, желая отделаться от источника раздражения, махнул мне тонкой рукой -
рукав халата съехал к плечу, обнажив жилы, - уходи, мол, не путайся под ногами.
Я взял две бутылки воды и пошел прочь. В коридоре я никого не встретил, хотя прошел
мимо одной двери, из-за которой доносились голоса. Я открыл нашу дверь и тихо сказал:
- Это я, Коршун, не бойся.
- Я не боюсь.
Я присел возле него. Он тяжело дышал, лоб был в испарине. Бинт на груди набух от
крови.
- Воду принес? - спросил Коршун. Я отодрал крышечку об ухо медведя на письменном
приборе. Коршун пил из горлышка.
Я не дал ему много пить. Он не обиделся. Я сказал ему, что постараюсь его перевязать
снова, чтобы он не истек кровью.
- Давай, Седой, - сказал Коршун. - Мне еще нужно встать и сделать свое дело.
Он не стал ничего объяснять.
Я скинул куртку и стянул майку. Конечно, она была не самой чистой майкой на свете, но
других бинтов у меня не нашлось.
Я разорвал майку.
- А что здесь? - спросил Коршун.
- А ты здесь не бывал раньше?
- Даже не знал, что город с этой стороны. Он же сзади.
- Это другой город, - сказал я.
Ему было трудно говорить. Он закрыл глаза. Я размотал кое-как накрученные бинты.
- Это не доктора, - сказал Коршун. - Это коновалы.
- А ты думаешь, что здесь нужны доктора?
- Если нельзя быстро поставить человека на ноги, - если воевать не будет, они помогут
ему убраться. Я точно знаю.
- Значит, тебя считали...
- Со мной все в порядке, я оклемаюсь. Дай еще водич
...Закладка в соц.сетях
