Жанр: Научная фантастика
Из праха восставшие
... вверх и покрыл потолок мириадами яростных пчел, грозивших жаром
своим и суетой воспламенить сухое, как порох, дерево.
- Огонь, - крикнул Тимоти, заслоняя лицо ладонями и локтями. - Факелы!
- Да, - хрипло выдохнула Неф. - Факелы и пожар. Ничего не останется. Все сгорит.
И словно в подтверждение этих слов Дом, изображенный на ее нагруднике, задымился
и вспыхнул.
- Ничего не останется! - горестно повторила Сеси со всех сторон сразу. - Все
исчезнет!
И Тимоти увидел, как там, на нагруднике, все члены Семьи - и крылатый Эйнар, и
спящая Сеси, и Невидимый Дядюшка (заметный лишь по взвихренному следу,
оставляемому им в облаках и тумане), и дюжины прочих кузенов, дядюшек и
тетушек, - как все они выходят на дорогу и покидают город, либо, воспарив над
землей, устраиваются в древесных кронах и оттуда, в безопасном отдалении,
наблюдают за факельным безумием, затопившим нагрудник древней Неф. А взглянув в
окно, можно было видеть настоящую толпу, надвигавшуюся на Дом, как огненный
поток лавы, текущий вопреки законам природы по склону вверх. Люди двигались
пешком и на лошадях, на велосипедах и на машинах, и у всех были факелы, а их
хриплые крики сливались в дикий, кровожадный рев.
Затем половицы под ногами Тимоти качнулись вверх, как чашка весов, с которой
сняли гири, это все беглецы дружно попрыгали из окон и веранд во двор.
Освободившийся Дом словно выпрямился и стал выше; ветер торопливо обшаривал его
комнаты, игриво трепал занавески и настежь распахивал двери перед озверевшей
толпой.
- Все исчезнет, - снова, в последний раз, воскликнула Сеси, а затем покинула их
глаза, мысли и уши и вернулась в свое тело, мирно спящее в нубийских песках.
А в Доме кипела незримая суета. Девяносто девять или сто дымовых трубочистов
наперебой стонали, вздыхали и всхлипывали. Сорванная какой-то неведомой силой,
взлетела над крышей дранка. Воздух дрожал от плеска и хлопанья крыльев. Из всех
углов и закоулков доносилось разноголосое рыдание. Толпа дочиста потрошила одну
комнату за другой. И вдруг сквозь весь этот шум и гвалт Тимоти различил еле
слышный шепот Прабабушки:
- И что теперь, Тимоти?
- Что?
- Через час наш Дом опустеет окончательно, - сказала Неф, - и ты в полном
одиночестве будешь готовиться в долгий путь. Я хочу сопровождать тебя в твоих
странствиях. Вряд ли мы сможем тогда подолгу разговаривать, а потому уже сейчас,
перед уходом, посреди всей этой суматохи и неразберихи, я хочу задать тебе
вопрос: ты все еще хочешь стать таким, как мы?
Тимоти задумался, раскрыл рот, начал было: "Ну..." - и смолк.
- Говори. Я знаю твои мысли, но ты должен высказать их сам.
- Нет, - сказал Тимоти. - Я не хочу быть таким, как вы.
- Это что, начало мудрости? - пергаментно улыбнулась Прабабушка.
- Не знаю. Я думал. Я смотрел на всех вас и в конце концов решил, что я,
пожалуй, хотел бы иметь такую же жизнь, как у большинства людей. Я хочу знать,
что когда-то я родился и, наверное, должен смириться с тем фактом, что когданибудь
я умру. Но глядя на вас, наблюдая за вами, я как-то вот думаю, что все
эти долгие ваши годы не имеют особого значения.
- Что ты имеешь в виду? - спросила Прабабушка. Порыв ветра швырнул в окно
пригоршню искр, опалив четырехтысячелетнее полотно ее савана.
- Ну вот, скажем, счастливы ли вы? Вряд ли, и мне очень от этого грустно. Я
просыпаюсь ночью и плачу, понимая, что вы имели в своем распоряжении все эти
долгие, почти бесконечные годы и это не принесло вам особой радости.
- Да, Тимоти. Время - тяжкая ноша. Мы слишком много знаем. Воистину мы жили
чересчур долго. И тебе, в твоей новообретенной мудрости, надо приложить все
старания, чтобы сделать свою жизнь полной, наслаждаться каждым моментом и когданибудь,
через много лет, уснуть спокойно, зная, что жизнь твоя удалась и что мы,
Семья, тебя любим. Ну что ж, пора и уходить, здесь нам делать больше нечего.
Бери меня на руки и неси, дитя; ты будешь моим спасителем.
- Я не смогу! - испугался Тимоти.
- Я легка, как пух одуванчика, как семечко чертополоха, - прохрипела Неф. -
Чтобы поднять меня и увлечь, хватит легчайшего твоего дуновения.
Так оно и оказалось: при первом же прикосновении этот туго увязанный сверток
снов и костей, бывший древним уже тогда, когда расступилось Черемное море и
Моисей говорил с горящим кустом, взмыл в воздух. Увидев, что ноша ему под силу,
Тимоти заревел, подхватил ее на руки и бросился из Дома прочь.
Суматоха крыльев и бег над холмом тяжелых, набрякших водой облаков создали такую
тягу, что все дымовые трубы, все девяносто девять или сто, взревели и выбросили
вверх всю столетиями копившуюся сажу, а вместе с ней - ураган с Гебридов,
ласковый ветер с Фиджей и бесчинствующий смерч из Канзасской глухомани. Этот
проснувшийся вулкан арктического воздуха вперемежку с тропическим взломал облака
и вырвал из них сперва легкий дождь, затем ливень, а затем Джонстаунский
потоп25, который быстро потушил огонь и превратил полуразрушенный Дом в мокрую
головешку.
Вместе с огнем ливень притушил и бездумную ярость толпы, и та отступила,
разбилась на случайные кучки и вяло потащилась по домам, предоставив все
льющейся и льющейся с неба воде отмывать пустую, грубо смятую скорлупу Дома, в
котором уцелела только одна, самая большая дымовая труба, вздымавшая свою глотку
туда, где загадочным образом повис обломок чердака, удерживаемый не более чем
несколькими, брусьями и сонным дыханием.
Там лежала Сеси, лежала, тихо улыбаясь охватившему мир смятению, сигналя тысячам
членов Семьи: лети сюда, беги туда, дай ветру подхватить тебя, дай земле
притянуть тебя, будь листком, будь паутинкой, будь следом без ноги, будь улыбкой
без губ, будь клыком без пасти, будь шкурой без костей, будь саваном утреннего
тумана, будь незримой душой, слушайте все и внимайте, ступайте, ты на запад, ты
на восток, гнездитесь на деревьях, ложитесь на луговую траву, взмывайте в
поднебесье с жаворонками, сбивайтесь в стаи с бродячими псами, мурлыкайте с
кошками, прячьтесь на дне колодцев, оставляйте на свежевспаханной земле и
постелях отпечатки тела без вмятины от головы, пробуждайтесь на рассвете с
колибри, роитесь с закатными пчелами, слушайте, слушайте все!
В конце концов быстро слабевший дождь ополоснул обугленные развалины по
последнему разу и совсем сошел на нет. Теперь на вершине холма осталась лишь
половина Дома с половиной сердца и одним легким - да вознесенная к небу Сеси,
сторожкий компас, сном своим без устали указывавший членам Семьи их причудливые
и разнообразные судьбы.
Ветвящимся потоком снов расходились они по дальним деревушкам, лесам и фермам, и
Отец с ними, и Мать, в вихре шепотов и молитв, прощаясь и суля вернуться в
каком-нибудь будущем году, чтобы найти и обнять своего покинутого сына.
Прощайте, прощайте, прощайте! Их голоса звучали все слабее, а потом и совсем
исчезли, и осталась одна только Сеси, печально провожавшая их в даль.
И все это слышал, и видел, и знал Тимоти, и он плакал не переставая.
Отойдя на милю от Дома, над которым поднимался султан густого, черного дыма,
пронизанный кое-где огненными светлячками, Тимоти остановился под деревом, где
чуть раньше переводили дыхание многие из его кузенов, а, возможно, и Сеси.
Минуту спустя рядом с ним затормозил старый, разболтанный автомобильчик; пожилой
фермер, сидевший за рулем, переводил глаза с Тимоти на далекий пожар и обратно.
- Чего это там? - спросил он, указывая подбородком на пылающий Дом.
- Не знаю, - пожал плечами Тимоти. - Горит чего-то.
- А что это ты такое несешь? - прищурился фермер на длинный сверток у Тимоти под
мышкой.
- Старые газеты, - с готовностью откликнулся Тимоти. - Я их давно собираю. Не
все, а которые с комиксами. И журналы тоже, старые всякие. У меня есть такие,
что до "Грубых всадников", даже до "Бычьей тропы". Вот говорят некоторые, что
плешь, макулатура, а мне нравится. - При каждом его движении сверток негромко
шуршал. - Классная плешь. Мощная макулатура.
- Ну точно как я был когда-то, - дружелюбно улыбнулся фермер. - Хорошее было
время. Подвезти тебя?
Тимоти кивнул и оглянулся на Дом; теперь искры взлетали над ним снопами, как
праздничный фейерверк.
- Залезай.
Машина затарахтела по проселку. Больше Тимоти не оглядывался.
Глава 22. Тот, который не забыл
Шли дни, шли недели, а к обгорелым развалинам, черневшим на вершине холма, не
приближалась ни одна человеческая душа. Сперва на пепелище то там, то сям
пробивались еле заметные струйки дыма, потом осталась только пыль, вздымавшаяся
на ветру облаками и полотнищами, в которых, как скоротечные сны, мелькали и тут
же исчезали видения Дома, воспоминания о Доме, а потом и пыли тоже не стало.
А еще через какое-то время на ведущей к вершине холма дороге появился юноша; он
шел сомнабулической походкой не совсем еще проснувшегося человека и смотрел на
разоренный, обезлюдевший Дом так, словно знал когда-то, что в нем было, а теперь
все старается вспомнить и не может.
Налетевший ветер вопросительно зашуршал голыми ветками соседних деревьев.
Юноша внимательно прислушался, а затем ответил.
- Том, - сказал он. - Это я, Том. Ты знаешь меня? Ты помнишь меня?
Ветки вздрогнули воспоминанием.
- А ты сейчас здесь? - спросил Том.
- Почти, - прошелестело чуть слышно. - Да. Нет.
Тени пошевелились.
Парадная дверь Дома медленно, со скрипом приоткрылась. Том шагнул к крыльцу.
Дымоход в центре Дома вздохнул умеренным до сильного ветром средних широт.
- Если я войду и буду ждать, что тогда? - спросил Том, глядя на огромную дверь
опустевшего Дома.
Дверь распахнулась настежь. Немногие уцелевшие стекла задрожали, дробя свет
только-только зажегшихся звезд.
- Входи, - ответила тишина. - Жди. Том шагнул на ступеньку и остановился. Бревна
Дома чуть наклонились внутрь, словно приглашая его подойти ближе. Он шагнул еще
раз.
- Я не знаю. Что я ищу? Кого? Тишина. Дом ждал. Ветер в деревьях ждал.
- Энн? Это ты? Да нет. Она уехала давным-давно. Но была и другая. Я почти помню
ее имя.
Дом нетерпеливо заскрипел. Он шагнул на третью ступеньку, четвертую и встал
перед широко распахнутой дверью, сопротивляясь мягкому напору ветра, который
подталкивал его внутрь. Но он стоял неподвижно, закрыв глаза, пытаясь различить
лицо, смутно рисовавшееся на внутренней стороне век.
"Я почти знаю это имя", - проплыло у него в мыслях.
- Входи. Входи.
Он вошел в дверь.
И тут же Дом присел на какую-то долю дюйма, как если бы на него навалилась ночь
или облако, нашедшее приют на чердачной крыше.
- Кто здесь? - окликнул он тихо. - Где ты? Чердачная пыль взметнулась и осела
колышащейся тенью.
- Да, да, - сказал Том секундой позже. - Теперь я знаю его, твое благословенное
имя.
Он подошел к лестнице, ведущей сквозь лунный свет на чутко ждущий чердак Дома.
Он глубоко вздохнул и задержал дыхание.
- Сеси, - сказал он наконец. Дом вздрогнул.
На лестницу лился лунный свет.
Как зачарованный, Том двинулся вверх.
- Сеси, - сказал он еще раз.
Входная дверь начала тихо, чуть заметно поворачиваться и бесшумно закрылась.
Услышав вежливый стук в дверь, доктор Дуайт Уильям Олкотт оторвал глаза от
россыпи фотоснимков, присланных с одного из раскопов в окрестностях Карнака26.
Эти снимки привели доктора в крайне благодушное настроение, иначе он попросту не
стал бы отвечать на стук. Собственно говоря, его реакция ограничилась еле
заметным кивком, но и этого было достаточно, ибо дверь тут же приоткрылась и в
кабинет просунулась лысая голова.
- Я понимаю, что это несколько необычно, - начал его ассистент, - но там пришел
ребенок...
- Весьма необычно, - сказал Д. У. Олкотт. - Обычно дети ходят в какие-нибудь
другие места. У него не было предварительной договоренности?
- Нет, но он говорит, что принес вам некий "дар", и, увидев, что это такое, вы
непременно согласитесь с ним поговорить.
Весьма необычный способ добиваться встречи, - заметил Олкотт. - А что, может, и
вправду посмотреть на этого ребенка? Это мальчик, да?
- Не просто мальчик, а мальчик, в чьем распоряжении находится некое древнее
сокровище - так он, во всяком случае, утверждает.
- Ну это уж слишком, - расхохотался куратор. - Пригласите его сюда.
- Я уже здесь. - Тимоти, стоявший все это время у полуоткрытой двери, вошел в
кабинет, под мышкой у него был длинный, громко шуршащий сверток.
- Садись, пожалуйста, - предложил Д. У. Олкотт.
- Я постою, сэр, если вы не возражаете. А вот ей было бы удобнее на двух
стульях.
- На двух стульях?
- Если вы не возражаете.
- Смит, принесите еще один стул.
- Хорошо, сэр.
Получив в дополнение к первому стулу второй, Тимоти аккуратно уложил на них свою
невесомую ношу.
- А теперь, молодой человек...
- Тимоти, - подсказал Тимоти.
- Так вот, Тимоти, у меня очень мало времени. Изложи, пожалуйста, свое дело.
- Хорошо, сэр.
- Ну и?
- Четыре тысячи четыреста лет, сэр, четыре тысячи четыреста лет и девятьсот
миллионов смертей...
- Да, вот это красноречие. Смит, - повернулся Олкотт, - еще один стул.
- А теперь, сынок, - продолжил он, когда ассистент принес стул, - садись и
повтори, пожалуйста, то, что ты только что сказал.
- Пожалуй, я лучше не буду, сэр. Это слишком похоже на ложь.
- Но почему же тогда, - задумчиво сказал куратор музея, - я тебе верю?
- Наверное, потому, сэр, что мое лицо вызывает доверие.
Д. У. Олкотт всмотрелся в бледное, напряженное лицо мальчика.
- А ведь, пожалуй, и да, - пробормотал он. - Ну так что же это, - кивок в
сторону лежащего на стульях свертка, - у тебя такое? Ты знаешь слово "папирус"?
- Это слово знает каждый, сэр.
- Да, пожалуй. Каждый мальчик. Разграбленные пирамиды, Тут и все такое прочее.
Мальчики знают, что такое папирус.
- Да, сэр. Взгляните, пожалуйста, на это - если у вас есть желание.
Судя по тому, как быстро встал куратор, желание у него было.
Он начал перебирать слои наружного папируса, как каталожные карточки, лист за
листом сушеного табака с изображениями то львиной головы, то ястреба. Потом
чуткие, опытные пальцы задрожали, заходили все быстрее и быстрее, потом замерли
и Д. У. Олкотт судорожно вздохнул, как от удара в грудь.
- Мальчик, - сказал он и еще раз шумно вздохнул. - Где ты их нашел?
- Не их, сэр, а ее. И я ее не находил, скорее уж она меня нашла. Что-то вроде
игры в прятки, говоря ее словами. Просто она перестала прятаться.
- Господи, - пробормотал Олкотт, продолжая рыться в хрупких листках. - Она что,
действительно принадлежит тебе?
- Это взаимно, сэр. Она принадлежит мне, я принадлежу ей. Мы семья.
- Ну что ж, постараюсь поверить тебе еще раз, - сказал куратор, бросив на
мальчика внимательный взгляд.
- Слава богу.
- И чему же ты так радуешься?
- Тому, что вы хотите мне поверить. В противном случае мне пришлось бы уйти.
Тимоти слегка подался в сторону.
- Нет, нет, - воскликнул куратор. - В этом нет нужды. Но почему ты говоришь, что
принадлежишь этой штуке, ей, и что вы состоите в родстве?
- Потому, - сказал Тимоти, - что это Неф, сэр.
- Неф?
Тимоти протянул руку и откинул часть пеленальника.
Из вороха папируса выглянули сомкнутые глаза, глаза неимоверно старой женщины, с
тончайшим просветом между зашитых век. Над ее губами взметнулась почти невесомая
пыль.
- Это Неф, сэр. Мать Нефертити.
Куратор вернулся к своему столу, сел и взялся за хрустальный графин.
- Ты пьешь вино?
- Сегодня будет первый раз, сэр.
Доктор Олкотт наполнил вином две рюмки, передал одну из них Тимоти и только
потом, после того, как они выпили, заговорил снова.
- А почему ты принес это - ее - именно сюда?
- Это самое безопасное место в мире.
- Верно, - кивнул куратор. - И ты предлагаешь ее - Неф - нам? Хочешь, чтобы мы
ее купили?
- Нет, сэр.
- Так чего же ты тогда хочешь?
- Просто чтобы вы, сэр, если она здесь останется, каждый день с ней
разговаривали, хоть немножко, - пробормотал Тимоти, смущенно изучая носки своих
ботинок.
- И если я обещаю, ты поверишь мне на слово?
- Конечно, сэр, - обрадовался Тимоти. - Если вы обещаете. - Он взглянул куратору
прямо в глаза и добавил: - Только надо, чтобы вы не только говорили, но и
слушали ее.
- Так она, значит, разговаривает?
- И много, сэр.
- А вот сейчас, сейчас она говорит?
- Да, но вам, чтобы услышать, нужно нагнуться к ней поближе. Я-то уже привык, да
и вы со временем привыкнете.
Куратор закрыл глаза и прислушался. Через некоторое время его уши различили
нечто вроде шороха сухой бумаги. И все.
- Так что же она все-таки говорит? - спросил он, выпрямляясь. - Ну, хотя бы по
большей части.
- Все, что только можно сказать о смерти, сэр.
- Все?
- Четыре тысячи четыреста лет, как я уже говорил, сэр. И девятьсот миллионов
людей, которым пришлось умереть, чтобы мы могли жить.
- Жутковатое количество смертей.
- Да, сэр. Но меня это радует.
- Странные вещи ты говоришь.
- Нет, сэр. Ведь если бы они так и жили, мы не могли бы здесь пошевелиться. И
даже вздохнуть.
- Я понимаю, о чем ты. Так значит, она знает все?
- Да, сэр. Ее дочерью была Прекрасная Бывшая Здесь. А значит, она - Та, Которая
Помнит.
- Призрак, рассказывающий полную, живую историю "Книги мертвых"?
- Пожалуй, что и так, сэр. И еще одна вещь.
- Что именно?
- Чтобы, если вы, сэр, не возражаете, я мог бы в любой момент получить пропуск.
- Чтобы приходить сюда, когда только пожелаешь?
- И даже в неурочные часы.
- Думаю, сынок, это можно будет устроить. Ну, конечно, тебе придется подписывать
какие-то бумажки, удостоверять свою личность и так далее.
Мальчик кивнул. Взрослый мужчина встал.
- Дурацкий, конечно же, вопрос, ну да ладно. Она все еще говорит?
- Да, сэр. Подойдите поближе. Нет, совсем поближе.
Мальчик мягко подтолкнул мужчину под локоть.
Далеко-далеко, у Карнакского храма, вздохнул пустынный ветер. Прах между лапами
огромного льва взвихрился и осел.
- Прислушайтесь, - сказал Тимоти.
Послесловие. Как семья собралась в одно место
Откуда я беру свои идеи и сколько нужно времени, чтобы превратить идею в
рукопись?
Когда - девять дней, когда - пятьдесят пять лет.
В случае "Из праха восставших" начало было положено в 1945 году, а завершилась
работа над книгой только в 2000-м.
В случае "451 градус по Фаренгейту" идея появилась у меня в понедельник, а уже
через девять дней был готов первый краткий вариант.
Так что все зависит от обстановки и настроения. Если роман "451 градус по
Фаренгейту" возник необычно быстро, так и писался он в необычное время - это был
период охоты на ведьм, ушедший в прошлое вместе с пятидесятыми годами и Джозефом
Маккарти.
Семейство Эллиотов, герои "Из праха восставших", возникло еще тогда, когда мне
было семь лет. Каждый год с приближением Хэллоуина моя тетя Нейва загружала нас
с братом в свой дряхлый фордик и везла в Октябрьскую Страну собирать кукурузные
стебли и оставшиеся в поле тыквы. Мы относили свою добычу в бабушкин дом,
заваливали тыквами каждый свободный угол, складывали стебли на веранде и
расстилали кукурузные листья от гостиной до внутренней лестницы и вверх, чтобы
можно было не шагать по ступенькам, а соскальзывать.
Тетя превращала меня в колдуна с большим восковым носом и прятала на чердаке,
сажала брата в засаду под ведущей на чердак лестницей и предлагала своим
Хэллоуиновым гостям прокрадываться в дом в кромешной темноте. Вся атмосфера
таких праздников была пронизана буйным весельем. С этой, воистину волшебной
тетей (она была старше меня на какие-то десять лет) связаны у меня едва ли не
самые дорогие воспоминания.
Лишившись общества своей бабушки, дядюшек и тетушек, я вскоре почувствовал, что
следовало бы отразить их на бумаге в назидание потомкам. Мало-помалу у меня
вызрела идея этой Семьи, людей в высшей степени причудливых, необычных, даже
гротескных, которые вполне могли бы быть - а могли бы и не быть - вампирами.
К тому моменту, когда я закончил свой первый про них рассказ, мне было уже
двадцать с небольшим, и я писал для журнала "Weird Tales" ("Таинственные
истории") по роскошной ставке полцента за слово. Я напечатал там значительную
часть своих ранних рассказов, ничуть не помышляя, что эти рассказы далеко
переживут опубликовавший их журнал.
Когда же мою ставку повысили до целого цента за слово, я почувствовал себя
настоящим богатеем.
Я писал рассказы и продавал их по пятнадцать, двадцать, иногда - двадцать пять
долларов за штуку.
Цикл историй о Семье начался с "Семейной Встречи"; в "Weird Tales" ее не взяли.
Они и раньше жаловались, что рассказы у меня какие-то не такие, и советовали
писать что-нибудь традиционное - о кладбищах, предрассветном мраке, таинственных
незнакомцах и кошмарных убийцах.
Однако, при всей моей любви к Марли, я не мог бесконечно эксплуатировать его и
прочих призраков, водивших хороводы вокруг Скруджа. В "Weird Tales" хотели чтонибудь
вроде Эдгарпоэвского "Амонтильядо" или ирвинговского призрака, швырявшего
свою тыквенную голову27.
А у меня такие не получались. Сколько я ни пробовал, мои рассказы неизменно
сворачивали на что-нибудь этакое о человеке, который вдруг осознал, что внутри
него находится скелет, - и до смерти испугался этого скелета28. Или о банке, в
которой плавают жуткие, загадочные твари29. До поры до времени мне удавалось
пропихивать эти рассказы в "Weird Tales", пусть и со страшным скрипом, однако,
получив по почте "Семейную Встречу", они возопили "Хорошенького понемножку!" и
отослали рассказ обратно. Я не знал, что с ним делать дальше, потому что в
Соединенных Штатах было тогда очень мало покупателей на такой товар. По
случайному импульсу я отправил "Семейную Встречу" в журнал "Mademoiselle", где
год назад напечатали мой коротенький рассказ, посланный мною точно так же, по
случайному импульсу. Прошло много месяцев, я совсем уже решил, что бандероль
где-нибудь затерялась, и вот вдруг приходит телеграмма из редакции, где
говорится, что они там долго спорили, как бы так половче изменить мой рассказ,
чтобы он гармонировал с их журналом, и в конце концов решили изменить журнал,
чтобы он подходил под рассказ!
Они выстроили весь октябрьский номер вокруг моей "Семейной Встречи" и заказали
Кей Бойл со товарищи несколько эссе подходящего к случаю содержания. Более того,
для оформления этого номера они наняли Чарльза Аддамса, который снабжал тогда
своими весьма нетрадиционными карикатурами журнал "Нью-Йоркер" и как раз начинал
серию рисунков о своей собственной, прелестной и экстравагантной семейке
Аддамсов. Он создал великолепный разворот с изображением моего "Октябрьского
Дома" и членов Семьи, слетающихся к нему по воздуху и сбегающихся по земле.
После выхода журнала в свет мы много раз встречались с Аддамсом в Нью-Йорке, и
это было очень здорово - мы решили стать в некотором роде соавторами: я напишу
целый ряд таких рассказов, а Аддамc все их проиллюстрирует; в конце концов мы
соберем все накопившиеся материалы - и текст, и рисунки - в книгу. Минули годы,
кое-что из задуманных рассказов было написано, мы с Чарли поддерживали контакт,
но шли каждый своим путем. В мои планы относительно этой книги вмешалась
нежданная-негаданная удача: я получил заказ на сценарий для фильма Джека Хастона
"Моби Дик". Однако я продолжал пусть изредка, но все же навещать своих любимых
Эллиотов. Рассказ "Семейная Встреча" писался безо всяких мыслей о возможном
продолжении, а в итоге он стал краеугольным камнем, к которому постепенно
пристроилась вся история Эллиотов - их появления и ухода, их удач и неудач, их
любви и скорби. К тому времени, как был написан последний из этих рассказов,
Чарльз Аддамс успел уже отойти в мир иной, населенный его и моими созданиями.
Такова, если вкратце, история "Из праха восставших". Стоило бы добавить, что все
персонажи этой книги срисованы с родственников, навещавших бабушкин дом в
далекие дни и вечера моего детства. Дядюшка Эйнар вполне реален, да и имена всех
остальных героев тоже принадлежали самым настоящим кузенам и кузинам, дядюшкам и
тетушкам. Давно почившие, они зажили снова в дымоходах и колодцах, в подвалах и
на чердаках моей фантазии, сохраненные там любовью этого парня, который был
когда-то фантастически молод и воспринимал чудо Хэллоуина как едва ли не главное
изо всех чудес мира.
Совсем недавно любезные сотрудники фонда Чарльза и Ти Аддамсов прислали мне
копию моего письма Чарли, сплошь заполненного восторгами по поводу великолепной
иллюстрации к "Семейной Встрече" и планами совместной работы над
иллюстрированной книгой. Приведу небольшие выдержки из этого письма,
датированного 11 февраля 1948 года и напечатанного на моей давно скончавшейся
пишущей машинке:
"...позволь мне сказать, что я не представляю себе эту книгу без твоего участия...
Чем-то она будет похожа на "Рождественскую песню": Хэллоуин за Хэллоуином люди
будут покупать ее, как они покупают Диккенса перед Рождеством, чтобы читать у
камина, притушив свет. Хэллоуин - время в году, особо отведенное для
рассказывания историй. "..." Я верю, что так оно и будет, много истовее, чем во
что-либо другое в своей писательской карьере. Я хочу, чтобы и ты занялся этим
совместно со мной".
Когда я получил эту копию, мой агент как раз вел с "Уильямом Морроу" переговоры
о публикации "Из праха восставших", а потому весьма поэтично, что на обложку
издатели поставили великолепный рисунок Чарли. Как хотелось бы мне, чтобы Чарли
был сейчас с нами и мог взглянуть на успешное завершение нашего давнего проекта!
Рэй Брэдбери
Лето 2000
Примечания
Город на Тихоокеанском побережье США, чуть южнее Сан-Франциско. (Здесь и далее
прим. перев.).
Арахниды - то есть паукообразные (от греч. "арахн" - паук).
Апостол Тимофей - один из семидесяти призванных позднее, чем первые двенадцать
(см. Лк 10:1).
Здесь: Нет! (лат.).
В США этих Сейлемов-Салемов штук десять. Судя по всему, тут имеется в виду либо
ближайший (тоже в Иллинойсе) Сейлем, либо Сейлем массачусетский, место
знаменитой "охоты на ведьм".
Балаганное представление, в котором
Закладка в соц.сетях
