Жанр: Научная фантастика
Из праха восставшие
...ь, что случилось несчастье, Сеси вскочила на ноги и выглянула
в чердачное окошко.
- В чем дело? - крикнул Джек из ее разинутого рта.
- Откуда столько дыма? - спросил Филип шевеля ее губами.
- Господи, - простонал Вильям, глядя из ее глаз.
- Сарай сгорел, - сказал Питер. - Мы пропали. Все глаза Семьи, сильно
смахивавшей сейчас на труппу бродячего минстрел-шоу6, недоуменно вскинулись.
- Сеси? - простонала мать. - С тобой там кто-нибудь есть?
- Я, Питер! - крикнул Питер.
- Филип!
- Вильям!
- Джек!
Семья потрясенно слушала эту перекличку. И молчала. А затем голос одного из
кузенов тревожно спросил:
- Вы спасли хотя бы одно тело? Невыносимая тяжесть этого вопроса вогнала семью
по колено в землю.
- Но... - Сеси осторожно потрогала свой подбородок, свой рот, свою голову, внутри
которой толкались и ссорились четыре живых призрака. - Но мне-то что с ними
делать? - Ее глаза тоскливо блуждали по черным, закинутым вверх лицам. - Так же
нельзя, чтобы они навсегда оставались в моей голове!
То, что она кричала дальше, а также то, что балаболили кузены, отталкивая друг
друга от ее языка, и то, что говорили члены Семьи, забегавшие по двору как
ошпаренные, потерялось в треске и грохоте рухнувшего сарая.
Капризный октябрьский ветер то задувал в окно чердака, то наваливался на стены,
кружил и разносил по округе быстро стынувший пепел.
- Мне кажется, - сказал отец.
- Не кажется, а так и есть, - сказала Сеси, не открывая глаз.
- Этих кузенов, - продолжил отец, - нужно куда-нибудь пристроить. Найти им
какое-нибудь временное прибежище до той поры, когда мы что-нибудь сообразим
насчет новых тел.
- И лучше бы побыстрей, - сказали изо рта Сеси четыре голоса, низкий, высокий и
два посередке.
- В нашей семье должен быть хоть кто-нибудь с небольшим свободным помещением, ну
скажем, на задах мозжечка, - сказал в темноту отец. - Добровольцы, вперед!
Серия глубоких вздохов. Тишина. И тут...
- Я выдвигаю кандидатуру достойнейшего из достойных, старейшего из старейших и
прошу вас ее поддержать, - прошелестела Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка.
Все головы дружно повернулись к дальнему, затянутому паутиной углу, где стоял,
привалившись к стене, их древний Нильский Прадедушка, очень похожий на сухой,
осыпавшийся сноп четырехтысячелетней пшеницы.
- Нет! - сухо прохрипел Пра-Пра-Пращур.
- Да! - Прабабушка снова прикрыла глаза и скрестила хрупкие, как тростинки, руки
на стянутой пеленальным полотном груди. - Ты не можешь пожаловаться на нехватку
времени.
- И еще раз нет! - прохрипел замогильный сноп.
- Это, - строго прошелестела Прабабушка, - наша Семья, прекрасная в своей
необычности. Мы бродим по ночам, летаем вместе с ветрами и странствуем с
грозами, мы творим чудеса, живем тысячелетиями - или даже вечно, кто как. В
общем и целом, мы - Семья, на которую можно опереться, к которой можно
обратиться за поддержкой в те минуты, когда...
- Нет, нет и нет!
- Молчи. - Левый глаз, огромный, как Звезда Индии, распахнулся, яростно
вспыхнул, потускнел и угас. - Начнем с того, что это просто неприлично, когда
четверо не слишком воспитанных молодых людей буянят в голове юной девушки. А вот
ты, ты мог бы научить их очень многому. Ты стал зрелым мужчиной за много веков
до того, как Наполеон прогулялся туда-обратно по России, или Бен Франклин умер
от оспы. Этим молодым людям было бы очень полезно пожить какое-то время в твоем
черепе, поучились бы хоть хорошим манерам. Ты же не станешь этого отрицать?
Престарелый пращур с Белого и Голубого Нила обреченно пошуршал своими
погребальными колосьями.
- Значит, решено, - сказала черная хрупкая скорлупа, бывшая когда-то фараоновой
дочерью. - Дети, вы слышали?
- Слышали! - нестройно гаркнули изо рта Сеси истомившиеся ожиданием кузены.
- Двигайтесь, - скомандовала четырехтысячелетняя мумия.
- Сей секунд! - гаркнула непутевая четверка. А так как не было никаких указаний,
какой из духов должен перебираться первым, возникла краткая неразбериха,
призрачная субстанция не потекла ровной струей, а бурно, взбалмошно взвихрилась.
Древнее лицо Пращура ожило четырьмя различными выражениями, четыре землетрясения
сотрясли его хрупкий остов. Четыре улыбки разыгрывали гаммы на пожелтевших
клавишах его зубов. Прежде чем Старейший в Семье сумел что-либо возразить,
четыре невидимые силы уже тащили его - четырьмя походками, с четырьмя разными
скоростями - вниз по лестнице, к выходу из дома, через лужайку и, по заброшенной
железнодорожной колее, к видневшемуся на горизонте городу, в его пшеничном горле
клокотал многоголосый хохот.
Спустившееся на веранду семейство молча наблюдало за одинокой фигурой,
совершающей групповую прогулку.
А наверху, на чердаке, Сеси спала с открытым ртом, чтобы освободиться от
последних отзвуков многоголосого крика.
На следующий день, ровно в полдень, у железнодорожной платформы остановился,
тяжело пыхтя и отдуваясь, длинный тускло-синий поезд. Заждавшаяся этого Семья не
столько провела, сколько втащила Прадедушку в вагон, оглушительно вонявший
краской и пыльным плюшем сидений. Древний фараон ковылял, плотно зажмурив глаза,
и всю дорогу сыпал ругательствами на десятках разных языков, среди которых были
не только мертвые, но и вовсе не известные науке. Семья и ухом не вела.
Они втиснули старика на сиденье, словно связку кукурузных стеблей, натянули ему
на голову шляпу, как новую крышу на ветхий сарай, и обратились к его
зажмуренному, сморщенному лицу:
- Дедушка, постарайся сидеть прямо, не падать. Дедушка? Ты здесь или не здесь?
Посторонитесь ребята, дайте старшему слово.
- Здесь. - Иссохшие губы скривились и невесело присвистнули. - И безвинно
мучаюсь их бедами, страдаю за их грехи. Проклятье, проклятье и трижды проклятье.
- Нет! Вранье! Мы ничего такого не делали! - посыпалось сперва из одного, потом
из другого угла пергаментного рта. - Прекратите!
- Молчать! - Отец ухватил старика за подбородок и крепко встряхнул. - К востоку
от Октября7 в штате Миссури есть городок Соджорн8. Ехать всего ничего. Там у нас
есть родные. Дядюшки, тетушки, кто с детьми, кто без. Так как сознание Сеси
может удаляться от нее не больше чем на несколько миль, тебе будет нужно самому
доставить наших буйнонервных кузенов до места и рассовать их по родственным
черепам.
- Ну а если, - добавил он, - этих придурков никто не возьмет, привези их назад
живыми.
- До свидания! - четырехголосо проорал сноп древнеегипетской пшеницы.
- До свидания, Дедушка, Питер, Вильям, Филип, Джек!
- Меня-то не забываете! - обиделся юный женский голос.
- Сеси! - хором крикнула Семья. - До свидания! Приятной поездки!
Паровоз засвистел и тронул поезд с места.
Поезд въехал на поворот. Нильский Пращур накренился и негромко скрипнул.
- Да-а, - прошептал Питер. - Вот так вот.
- Да, - согласился Вильям. - Вот так вот. Поезд дал свисток.
- Устал я, - сказал Джек.
- Ты устал, - проскрипел Пращур.
- Душно здесь, - сказал Филип.
- Еще бы! Этому старику четыре тысячи лет, если не больше. Верно, старый? Твой
череп - ну чисто склеп.
- Прекратите! - Старик с ненавистью стукнул себя по лбу. В его голове словно
заметались перепуганные птицы. - Прекратите.
- Да что вы так, успокойтесь, - прошептала Сеси. - Я хорошо выспалась и,
пожалуй, составлю вам компанию на часть этого путешествия, чтобы показать вам,
Дедушка, как следует обращаться с шакалами и крокодилами, которых посадили на
время в вашу клетку.
- Шакалы! Крокодилы! - возмутились Питер, Вильям, Филип и Джек.
- Молчать! - скомандовала Сеси, утрамбовывая их, как табак в старой, давно не
чищенной трубке. Ее тело осталось далеко позади, в египетских барханах, а
свободное от плоти сознание кружило над кузенами, сдерживая их, околдовывая,
смиряя. - Вы лучше посмотрите, как тут интересно.
Кузены смолкли и посмотрели.
И действительно, место, где они находились, напоминало полутемный склеп, битком
набитый останками прошлого: кипы, пакеты и связки давних воспоминаний, их
радужные крылышки то аккуратно сложены, то кое-как скомканы, а еще какие-то
призрачные фигуры, ворохи теней. То тут, то там сияло какое-нибудь особо яркое
воспоминание, словно выхваченное из полумрака лучом янтарного света - золотая
минута, солнечный полдень. А еще - запах старой кожаной мебели и паленых волос и
едва ощутимая вонь мочи от желтушных камней, о которые то и дело ударялись их
локти.
- Смотрите! - хором забормотали кузены. - Да, конечно! Да!
Теперь они потихоньку вглядывались сквозь мутные, густо припорошенные пылью
стекла пра-пра-прадедовых глаз, таращились на огромную голову исполинской
железной змеи, уносившей их неведомо куда, на зеленый с коричневым осенний мир,
струившийся мимо их купе, словно мимо дома с затянутым паутиной окном. Они уже
знали по прошлому опыту, что говорить ртом старика - все равно что раскачивать
свинцовый язык заросшего ржавчиной колокола. Его уши работали как плохо
настроенный радиоприемник, звуки внешнего мира едва пробивались в них сквозь
треск и завывание помех.
- И все-таки, - сказал Питер, - это уже лучше, чем совсем без тела.
Поезд с грохотом влетел на мост.
- Я, пожалуй, ознакомлюсь с обстановкой, - сказал Питер.
Старик почувствовал, что его тело шевельнулось.
- Прекрати! Успокойся! - крикнул он и крепко зажмурился.
- Открой их! Давай посмотрим!
Его глазные яблоки крутились из стороны в сторону.
- Ой, какая девочка идет! Ну, быстренько!
- Самая прекрасная девушка в мире! Соблазн был неодолим, и древний сноп чуть
приоткрыл левый глаз.
- Ого! - сказали все разом. - Ведь и правда! Девушка, хорошенькая и
соблазнительная, как самый лучший приз, какой только можно выиграть на ярмарке,
сшибая мячиком молочные бутылки, плавно раскачивалась в такт толчкам поезда.
- Нет! - старик испуганно зажмурился.
- Открывай! Пошире!
Его глаза крутились, как вентиляторы.
- Отстаньте! - заорал он в отчаянии. - Прекратите! Девушка качнулась сильнее,
словно готовая упасть на всю их компанию.
- Прекратите! - крикнул запредельно ветхий старик. - Мы тут не одни, с нами
Сеси, воплощенная невинность!
- Невинность! - заржали четыре кузена.
- Дедушка, - вздохнула Сеси, - со всеми этими моими путешествиями, ночными
прогулками, я не то чтобы слишком...
- Невинна, - гаркнули хором кузены.
- Но послушайте! - возмутился Пращур.
- Это вы послушайте, - прошептала Сеси. - Сотнями летних ночей я просачивалась в
окна сотен спален. Я лежала на прохладных белоснежных простынях и купалась
раздетой в реках, а затем лежала на берегу, под августовским полуденным солнцем,
на виду у птиц и...
- Я не желаю этого слушать!
- Да... - Голос Сеси блуждал в полях воспоминаний. - Сквозь окна в солнечном лице
девушки я смотрела на юношу, и тогда же, в тот же самый момент, я была тем самым
юношей, я опаляла страстью эту девушку. Где только не случалось мне угнездиться
- в спаривающихся мышах, в попугайчиках-неразлучниках, в нежных голубях и в
бабочках, слившихся воедино на полевом цветке.
- Проклятье!
- Я мчалась на санях в декабрьскую полночь, когда падал снег, из розовых
лошадиных ноздрей вылетали белые клубы пара, а нам шестерым, молодым и веселым,
было тепло под грудой мехов, и мы хотели, искали и находили...
- Перестань сейчас же! - сказал старик.
- Браво! - воскликнули кузены.
- ...И я вселялась без спроса в сказочно великолепный дворец - тело прекраснейшей
в мире женщины...
Пращур потрясенно молчал.
Ибо теперь на него словно сыпался легкий, завораживающий снег. Он ощутил
прикосновение цветов к своему лбу, дуновение июльского утреннего ветерка в своих
ушах, по его телу текли струи тепла, на древней, иссохшей грудной клетке
наливались груди, где-то внизу, под ложечкой, вспыхнуло и стало разгораться
жаркое пламя. По мере того как Сеси говорила, его губы увлажнились, чуть
припухли и окрасились, - и он знал поэзию, и знал, что может рассыпать ее
нескончаемым алмазным дождем, - серые от тысячелетней могильной пыли пальцы
зашевелились у него на коленях и стали нежно-розовыми, как яблоневый цвет.
Старик взглянул на них, пораженный замер, а затем крепко, до боли, сжал кулаки.
- Нет! Отдай мои руки! Очисти мой рот!
- Хватит, - сказал внутри него голос Филипа.
- Мы попусту тратим время, - сказал Питер.
- Давайте-ка познакомимся с этой юной дамой, - предложил Джек.
- Давно пора! - дружно поддержали его Филип, Питер и Вильям; невидимые веревочки
вздернули старика на ноги.
- Отпустите меня! - крикнул он и отчаянно сомкнул свои глаза, свой череп,
невероятный каземат, грозивший раздавить четверку кузенов. - Ну! Прекратите!
- На помощь! - Кузены заметались в кромешной мгле. - Свет, дайте свет! Сеси?
- Сейчас, - сказала Сеси.
Старик почувствовал, что невидимые руки щиплют его и дергают, щекочут за ушами и
под мышками. Его легкие наполнились пухом, в носу засвербило от сажи, ему
неудержимо хотелось чихнуть.
- Билл, бери его левую ногу, двигай! Питер - правую, шагай! Филип - правую руку.
Джек - левую. Начали!
- Поживее! Давай! Нильский Пращур шагнул.
Но не к прелестной девушке, а в противоположную сторону, и почти что рухнул на
пол.
- Да ты что? - крикнул греческий хор. - Она же там! Направьте его, кто-нибудь!
Кто при его ногах? Билл? Питер?
Прадед распахнул дверь купе, вывалился в коридор и совсем уже хотел броситься в
пролетающие мимо подсолнухи, когда мерзкий хор, напиханный ему в рот, возгласил:
- Замри!
И он послушно, как ребенок, замер.
А потом, помимо своей воли, встал на ноги, вернулся в купе и упал девушке на
руки, потому что поезд влетел на очередной поворот.
- Извините! - воскликнул он, поспешно вскакивая.
- Извиняю, - улыбнулась девушка.
- Вы только не подумайте, я ничего такого! - прадед горестно плюхнулся на
сиденье напротив нее. - Ч-черт! Тараканы завелись на чердаке!
Чтобы лучше слышать разговор, кузены прочистили его уши.
- Учтите, - прошипел он внутренним голосом, - что это вы там резвитесь как
жеребчики, а я, Тутанхамон, ушел в гробницу, на покой, когда вас всех еще и в
проекте не было.
- Но... - Камерный квартет лихо крутил его глазами. - Мы сделаем тебя молодым!
Они подожгли запал в его животе, взорвали бомбу в груди.
- Нет!
Прадед дернул веревку, под ногами кузенов разверзлась черная пасть люка, и они
полетели вверх тормашками в бесконечный лабиринт воспоминаний, сутолоку объемных
форм, ничуть не менее живых и блистательных, чем девушка напротив. Падение
длилось и длилось.
- Поберегись!
- Я заблудился!
- Питер?
- Я где-то в Висконсине. Как я сюда попал?
- А я плыву по Гудзону на пароходе. Вильям?
- Я в Лондоне, - откликнулся далекий голос Вильяма. - Боже! Судя по газетам,
двадцать первое августа одна тысяча восьмисотого года!
- Сеси?! Это твоя работа!
- Нет, моя! - прогремел со всех сторон голос Пращура. - Вы все еще у меня в
ушах, но живете в кусках моего прошлого. Поберегите свои нежные головки!
- Постой, постой, - вмешался Вильям, - это что тут такое? Гранд-каньон или твой
гипофиз?
- Гранд-каньон. Тыща девятьсот двадцать первый.
- Девушка, и какая! - воскликнул Питер. - Вот здесь, в двух шагах!
И действительно, эта девушка была прекрасна, как весна, растопившая снега двести
лет назад. Прадед не помнил ее имени, да в общем никогда его и не знал.
Случайная встречная с букетиком земляники в руке.
Питер попытался схватить изумительное видение за руку.
- Прочь! - крикнул Пращур, но лицо девушки уже взорвалось миллионом искр и
растворилось в полуденном воздухе.
- Вот же черт, - пробормотал Питер.
А его братцы уже шарили по углам, взламывали двери, распахивали ставни.
- Боже! - кричали они. - Вы только посмотрите!!
Ибо здесь прадедовы воспоминания лежали аккуратно, как сардины в банке, в
миллионы рядов и миллионы слоев, систематизированные по дням, минутам и
секундам. Вот девушка расчесывает свои длинные черные волосы. А вот другая,
блондинка, здесь она бежит, а здесь - спит. И все замурованы в соты цвета их
нежных щек. Ослепительные улыбки. Их можно выбирать, разглядывать, отсылать
прочь, призывать назад. Крикни: "Италия, 1797!" - и они затанцуют в прохладных
беседках или поплывут по искрящимся волнам.
- Дедушка, а бабушка, она о них знает?
- Ой, а тут ведь еще!
- Тысячи и тысячи!
- Вот! - Прадед сдернул покров с новой пачки воспоминаний.
В лабиринт вступили тысячи женщин.
- Браво, дедушка!
Он чувствовал, как по всей его голове, от уха до уха, четверка кузенов
обшаривает города, переулки, комнаты.
А затем Джек поймал за руку одну особо понравившуюся ему девушку, благо рядом
никого не было.
- Попалась?
- Идиот, - прошептала девушка. И обернулась. В одно мгновение ее прекрасная
плоть ссохлась, выгорела. Подбородок заострился, щеки ввалились, глаза глубоко
запали.
- Бабушка, это ты?
- Четыре тысячи лет назад, - проворковала Пра-пра-пра...
- Сеси! - взъярился Пращур. - Запихни этого недоумка в собаку, в осину - куда
угодно, лишь бы прочь из моей долбаной башки!
- Брысь отсюда! - приказала Сеси.
Джек пробкой вылетел наружу.
И тут же оказался в голове воробья, отдыхавшего на телеграфном проводе.
Иссохшая бабушка так и стояла в полумраке, но затем дедушкин внутренний взгляд
снова одел ее в прежнюю плоть, вернул краски ее глазам и щекам. Убедившись, что
теперь с бабушкой все в порядке, дедушка спровадил ее в один из садов древней -
нет, юной - Александрии.
И открыл глаза.
Яркий свет на мгновение ослепил оставшуся троицу.
Девушка так и сидела напротив, в каких-то двух шагах.
Кузены встрепенулись.
- Дураки мы! - сказали они. - Какое нам дело до всего этого старья? Новое, оно
сейчас, здесь!
- Да, - прошептала Сеси, - здесь и сейчас. Сейчас я запихаю дедово сознание в ее
тело, а ее мысли и мечты - в его голову. Он будет сидеть тихо, как паинька, зато
уж мы внутри порезвимся. Глядя со стороны, все будет чинно-благопристойно,
проводнику ни в жизнь не догадаться. Дедова голова огласится диким хохотом,
наполнится разнузданными, всякий стыд потерявшими толпами, а тем временем его
собственное сознание будет надежно заперто в черепе этой прелестной девушки.
Отличный способ скоротать время в поездке.
- Да! - гаркнула буйная троица.
- Нет. - Прадед вынул из кармана две белые таблетки, бросил их себе в рот и
проглотил.
- Что ты делаешь?!
- Вот же черт! - сказала Сеси. - А ведь какой был прекрасный, прегнусный план.
- Доброй вам ночи, приятного сна, - улыбнулся Пращур. - А что касается вас... -
Его мудрые, начинавшие слипаться глаза скользнули по лицу девушки. - Вы, юная
леди, только что избежали судьбы много худшей, чем смерть четырех кузенов.
- Извините?
- Невинность, пребывай в своей невинности, - пробормотал прапрадед и сладко
уснул.
Поезд подошел к Соджорну, штат Миссури, ровно в шесть, и только тогда Джеку,
сосланному в голову придорожного воробья, было дозволено вернуться.
Никто из соджорнских родичей не захотел дать приют беспутным кузенам, так что
Пращур был вынужден вернуться в Иллинойс с головой, все так же отягощенной их
присутствием.
Там они в конечном итоге и остались, каждый в своем луною и солнцем освещенном
закутке необозримо огромного, всякой всячиной заваленного чердака.
Питер нашел себе приют в Вене 1840 года, в компании некоей малость свихнутой
актрисы; Вильям поселился в Озерном крае9, вместе с белокурой шведкой, чей
возраст абсолютно не поддавался определению, в то время как Джек без устали
метался по притонам и злачным местам - сегодня в Сан-Франциско, завтра в
Берлине, послезавтра в Париже - выплывая время от времени этаким развратным
огоньком в дедовых глазах. Ну а внезапно образумившийся Филип заперся в
библиотеке с похвальным намерением проштудировать все любимые книги деда.
А иногда, глухой ночью, Прадед прокрадывается все по тому же чердаку к
прабабушке, не четырехтысяче-, но четырнадцатилетней.
- Ты! - кричит она. - В твоем-то возрасте!
Она кричит на него и машет руками, и в конце концов дедушка сдается, уходит от
нее, хохоча на пять голосов, и притворяется спящим, все время ощущая присутствие
четверых наблюдателей - и никак не оставляя намерения повторить попытку.
Где-нибудь в ближайшие четыре тысячи лет.
Глава 11. Невеселые возвращения
Невероятно, но всему, что взмыло вверх, пришлось рухнуть вниз.
Черной вселенской вьюгой ветры повернули назад; то, что рвалось вдаль,
поколебалось в нерешительности на черте горизонта, а затем снова нахлынуло на
Американский континент.
Над всем северным Иллинойсом вспухли грозовые тучи, еще немного, и из них хлынул
дождь; в дожде этом мешались неприкаянные души, не достигшие цели крылья и слезы
людей, которым пришлось прервать свои странствия и вернуться к месту Семейной
Встречи, вернуться не в радости, но в горе.
По всем небесным просторам Европы и Америки недавнее ликование превратилось в
скорбь, поникло под свинцовым гнетом гонений, предрассудков и неверия. Участники
Встречи вернулись к порогу Дома, украдкой просочились сквозь окна, щели и
дымоходы и, все так же украдкой, попрятались по глухим закоулкам, к вящему
удивлению домашних, терявшихся в догадках - что же это такое? Если новая
Семейная Встреча, то почему так скоро? Уж не приходит ли мир к концу? А мир и
вправду близился к концу, во всяком случае - их мир; этот дождь неприкаянных
душ, ливень бесприютных людей, все барабанил и барабанил по крыше, заливал
подвалы и требовал хоть самого поверхностного объяснения, по какому случаю
домашние решили, что каждого из прибывающих следует сердечно встретить, а заодно
- выяснить, что вынудило их столь спешно бежать от мира.
Первый, с кем удалось побеседовать, был в тот момент еще далеко, в вагоне
поезда, мчавшегося по Европе на север, в царство туманов и мелких, затяжных
дождей, которые радуют землю и вгоняют в тоску человека.
В Восточном экспрессе, следовавшем из Венеции в Париж и далее до Кале, пожилая
пассажирка обратила внимание на господина, который явно умирал от какой-то
кошмарной болезни. Этот пассажир почти не появлялся на люди, столовался у себя в
двадцать втором купе третьего вагона с конца, и только вечером, когда сгустились
сумерки, он захотел, как видно, посидеть в вагоне-ресторане среди лживых
электрических светильников, в атмосфере, пронизанной позвякиванием хрусталя и
женским смехом.
Он тащился с ужасающей медлительностью и расположился в конце концов через
проход от этой женщины, особы весьма немолодой, с грудью как неприступная
крепость, чистым, безмятежным лбом и глазами, изливавшими на мир потоки
всепоглощающей заботы, испытанной временем доброты.
Рядом с ней стоял строгий медицинский саквояж, из нагрудного кармана строгой,
мужского покроя жакетки выглядывал термометр.
Жуткое, иззелена-бледное лицо нового соседа побудило ее руку прокрасться к
лацкану и тронуть холодную стеклянную трубочку с делениями.
- Боже мой, - прошептала мисс Минерва Холлидей.
Тронув за локоть метрдотеля, как раз проходившего мимо, она негромко спросила:
- Пардон, но куда едет этот, - осторожный кивок в сторону прохода, - несчастный?
- До Кале, а затем в Лондон, мадам. Если будет на то Божья воля, - сказал
метрдотель и поспешил дальше.
Минерва Холлидей решительно потеряла всякий аппетит, ее внимание постоянно
возвращалось к бледному, как выбеленный временем скелет, человеку по ту сторону
прохода.
Его лицо казалось сделанным из того же материала, что и столовое серебро в руках
официанта. Ножи, вилки и ложки ложились на стол с холодным, мелодичным
позвякиванием. Человек завороженно вслушивался в эти звуки, словно в голос своей
внутренней, потаенной сущности, благовест, доносящийся из неких высших сфер. Его
руки покоились на коленях, словно испуганные осиротевшие зверьки; когда поезд
въезжал на поворот, его тело безвольно клонилось то в одну, то в другую сторону.
Очередной поворот оказался круче предыдущих, столовые принадлежности покатились
по столикам, сталкиваясь и звеня.
- Я не верю! - хихикнула какая-то женщина, сидевшая в дальнем конце вагона.
В ответ на что ее спутник расхохотался и воскликнул:
- Как и я!
Этот незначительный эпизод воздействовал на жутковатого пассажира самым
драматическим образом, дружный смех в чем-то там усомнившейся парочки поразил
его, как удар грома.
Его тело обмякло, глаза остекленели; Минерве Холлидей на мгновение почудилось,
что она видит облачко холодного пара, вылетевшего из жалко приоткрывшегося рта.
Потрясенная, она перегнулась через столик, вытянула вперед руку и прошептала:
- А я - верю!
Реакция была мгновенной.
Объект ее наблюдений воспрянул, в его глазах снова появился блеск, мертвеннобледные
щеки порозовели. Затем он повернулся и удивленно взглянул на женщину,
чьи слова принесли ему столь чудесное исцеление.
Старая, с большой теплой грудью, сиделка залилась густой краской, торопливо
встала и ушла.
Пятью минутами позднее мисс Минерва Холлидей услышала, как кто-то идет по
коридору; стучит во все двери подряд и что-то негромко спрашивает. Затем в
проеме приоткрытой двери ее купе появилось озабоченное лицо метрдотеля.
- Извините, пожалуйста, но вы случайно не...
- Нет, - поняла она, - я не врач. Однако у меня есть диплом сестры милосердия.
Это что, тот пожилой господин из вагона-ресторана?
- Да, да! Ради Бога, мадам, идите за мной! Жуткого пассажира как раз заносили в
купе. Подойдя к распахнутой настежь двери, мисс Минерва Холлидей опасливо
заглянула внутрь.
Оживший было человек лежал лицом вверх, с закрытыми глазами. Его рот напоминал
бескровную рану, а голова, словно какой-то отдельный неодушевленный предмет, при
каждом толчке поезда болталась из стороны в сторону.
Боже мой, подумала мисс Минерва Холлидей, да он же умер.
Но вслух она сказала совсем другое:
- Я позову вас, если потребуется.
Метрдотель облегченно удалился.
Мисс Минерва Холлидей прикрыла дверь купе и вернулась к мертвому человеку, чтобы
его обследовать. В том, что он мертв, не было сомнений, но все же...
В конце концов она решилась потрогать запястье и тут же отдернула пальцы, их
словно обожгло
...Закладка в соц.сетях
