Жанр: Научная фантастика
Орион1-5.
...ичественный пик был уже убелен снегом.
- Обитель богов, - сказал Аристотель, когда мы пустились в путь
прохладным осенним утром. Хрупкие сухие листья усеивали дорогу, в утреннем
холодке фыркали лошади.
- Так говорят легенды, - отвечал я.
- Ты не веришь в богов? - нахмурился он.
- Верю... - Я с горечью улыбнулся. - Только они живут не на холодных
горных вершинах. Они устроились лучше.
- Удивительно. - Аристотель покачал головой. - Для человека, у которого
вовсе нет памяти, ты весьма уверенно рассуждаешь об удобстве обители
богов.
- Можно подняться на гору, - сказал я, - и собственными глазами
увидеть, есть там боги или нет.
- Посмотреть собственными глазами! - Он расхохотался. - Отлично, Орион,
отлично! Практика - это критерий истины... Я еще сделаю из тебя философа.
- Тоже мне критерий! - пробормотал я.
- Истину часто трудно определить, Орион. Ради нее Сократ отдал свою
жизнь. Мой учитель Платон пытался выяснить, что такое истина, но умер с
разбитым сердцем, так и не добившись успеха.
Я задумался над тем, что такое истина. Неужели мои сны истинны и
реальны? Правдивы ли смутные воспоминания о прочих жизнях или же их
выдумал мой отчаявшийся ум?
Аристотель не понял причин моего молчания.
- Да, я отклонился от учения Платона. Он полагал, что истинны сами
идеи, чистые, не облеченные физической субстанцией. Я не могу согласиться
с ним. На мой взгляд, обнаружить истину можно, лишь исследуя окружающий
нас мир с помощью пяти чувств.
- Ты говорил, что Платон умер оттого, что его сердце разбилось?
Лицо старого гнома скривилось.
- Дионисий пригласил Платона в Сиракузы, в далекую Сицилию. Там Платон
учил его быть царем и философом, великим предводителем мужей. Не каждый
день получает философ возможность учить царей.
- И чем кончилось обучение?
- Дионисий внимательно выслушал повествование Платона об идеальной
республике и воспользовался его идеями - но для того, чтобы стать
абсолютным тираном. Его сын оказался еще хуже: он выслал Платона из
Сиракуз домой в Афины.
- Неплохо для царя-философа, - сказал я.
Аристотель бросил на меня тревожный взгляд и умолк.
Наш небольшой караван рос день ото дня; коллекция Аристотеля
увеличивалась в объеме. Нам приходилось покупать новых мулов, повозки и
нанимать людей, чтобы управлялись с ними. Когда мы добрались до Афин,
длина каравана выросла вдвое. Снег покрыл уже и самые низкие вершины, а
деревья стояли нагими. Я вел наш отряд сквозь узкий проход Фермопил, где
более полутора столетий назад Леонид и его спартанцы преградили дорогу
войску Ксеркса.
По настоянию Александра мы остановились, чтобы почтить память отважных
спартанцев, погибших, но не сдавшихся персам. Здесь, на узком скалистом
пятачке между мрачными горами и грозным морем, возле горячих ключей,
давших имя ущелью, мы воздали честь древним героям... А ветер, свистя,
задувал с севера, обещая скорую зиму. Александр отозвался о персах с
презрением и закончил свою речь словами: "Никогда не станет наш народ
свободным, пока не рухнет Персидское царство".
Аристотель кивнул, соглашаясь. Слова царевича произвели впечатление на
людей. Ну а я смотрел на серевшее небо, сулившее снегопад. Мы отправились
дальше.
- Александр умолчал об одном факте, - заметил Аристотель, покачиваясь в
такт шагам тихой гнедой кобылы. - Увы, македонцы позволили Ксерксу и его
армии пройти через их земли, и пальцем не шевельнув, чтобы задержать их.
Более того, они продавали персам зерно, коней и корабельный лес.
Он говорил с виноватой улыбкой и негромким голосом, так, чтобы никто не
слышал его. Но все равно на всякий случай добавил:
- Это было, конечно, давно. С тех пор все переменилось.
Я ожидал, что Аттика окажется подобием Македонии, то есть широкой
плодородной равниной среди лесистых гор. Но здесь голые скалы спускались
прямо к синему морю.
- Афиняне поколение за поколением рубили свои леса на корабли. Их вечно
воевавший город всегда нуждался в судах, - сказал Аристотель. - Ныне на
этой земле можно только разводить пчел.
Александр ехал между нами.
- Ну, теперь ты понимаешь, почему афиняне видят одно только море, -
взволнованно сказал он. - Здесь не хватает плодородной земли, чтобы
прокормить даже деревню, не говоря уже о великом городе.
- Вот почему они так нуждаются в зерне, которое поступает из-за
Боспора, - догадался я.
- И потому хотят держать в своих руках портовые города. А мы душим их,
отбирая гавани, - сказал Александр. Глаза его вспыхнули. - Но войну с
персами мы начнем с приморских городов. Тогда флот их сделается
бесполезным!
И он пустил вскачь коня, чтобы сообщить друзьям новое стратегическое
откровение.
Филипп приказал, чтобы Александр и его Соратники - царевич прихватил с
собой четверых - в Афинах оставались инкогнито. Они должны были изображать
охранников, приставленных к уважаемому учителю и философу. Я знал, как
будет трудно этим знатным македонцам сохранить смиренный вид, в
особенности Александру, стремившемуся все увидеть и побывать повсюду.
Царевич не хотел слушать меня. И любой зрячий сразу же мог узнать
златокудрого сына Филиппа, который уже стал легендарным в этой стране.
В Афины мы вошли без приветствий фанфар и у городских ворот
остановились лишь затем, чтобы сообщить страже, что Аристотель Стагирит
приехал в гости к своему старому другу, законнику, адвокату Эсхину. С
узкой извилистой улицы я видел громаду Акрополя, где среди потрясающих
мраморных храмов блистала великолепием колоссальная статуя Афины,
защитницы города.
"Конечно! - Сердце прыгнуло в моей груди. - Это ее город! Здесь я отыщу
ее".
И, словно бы прочитав мои мысли, Александр обратился к Гефестиону,
ехавшему возле него:
- Надо бы подняться, посмотреть Парфенон.
Его молодой друг, высокий, стройный и темноволосый, прямая
противоположность Александру, коренастому, крепкому блондину, качнул
головой:
- Туда не пропускают гостей. Это священная земля.
- Что ты, там афиняне хранят свои сокровища, - усмехнувшись, возразил
Птолемей. - Вот почему туда не допускают чужеземцев.
- Но я же не простой гость, - отрезал Александр. - Я сын царя.
- Но не сейчас, - тоном старшего брата проговорил Птолемей. - Мы ведь
лишь сопровождаем сюда старика.
Александр попытался взглядом осадить Птолемея и, обнаружив, что не
может этого сделать, повернулся ко мне. Я старательно смотрел в другую
сторону.
"Да, - сказал я себе. - Будет очень трудно удержать его под контролем".
Дом Эсхина был, пожалуй, пышнее дворца Филиппа. Конечно, он оказался
меньше, но не намного. Вход украшал мраморный портик, стены - цветные
фризы, изображавшие нимф и сатиров. Статуи мраморным лесом теснились в
саду; среди них были и серьезные мужи в торжественных облачениях, и
молодые женщины в разнообразных и часто весьма смелых одеждах.
Когда мы прибыли, дворецкий сообщил Аристотелю, что Эсхина нет дома. Он
говорил на аттическом греческом, я знал македонский диалект, но служителя
понимал хорошо. Эсхин был в собрании, и его не ждали домой до вечера. У
нас оставалось несколько часов, чтобы распаковать вещи и устроиться в
просторном крыле дворца, предназначенном для гостей.
- А правда ли, - спросил я у Аристотеля, пока мы следили за рабами,
перетаскивавшими его коллекцию в комнату, отведенную ученому для занятий,
- а правда ли, что все афиняне - законники?
Старик негромко рассмеялся:
- Нет, не все... Среди них есть и женщины, даже рабы.
Я забрал особенно тяжелую корзину из рук хилого пожилого раба,
неуверенно ступавшего под грузом, и, подняв ее на плечо, понес в рабочую
комнату философа. Вместе с Аристотелем мы вошли в дом.
- Но афиняне уверяют, что в их городе демократия, - сказал я. - И все
граждане здесь равны. Как тогда у них могут быть рабы?
- Рабы не граждане, Орион, и женщины тоже.
- Но разве можно считать демократией строй, при котором лишь часть
населения обладает политической властью?
Аристотель ответил вопросом на вопрос:
- А скажи, можно ли поддерживать порядок в городе без рабов? Неужели
ткацкие станки способны работать сами собой, а корзины будут по воздуху
перепархивать с места на место? С тем же успехом ты можешь просить нас
отказаться от лошадей, мулов и быков... Рабы необходимы.
Я умолк. Но когда я осторожно поставил корзину на пол, Аристотель
продолжил урок:
- Ты задел болезненную точку, Орион. Демократию следует предпочитать
тирании - правлению одного человека, - но сама демократия далека от
идеала.
Решив играть роль ученика, я спросил:
- Как это?
В комнате еще не были расставлены кресла, в ней оказались только
принесенные рабами корзины. Аристотель взглянул на одну из них, решил, что
переплетенные прутья выдержат его вес, и сел. Я остался стоять.
- Если все политические решения принимаются большинством голосов, тогда
на самом деле человек, который способен влиять на мнение граждан, и есть
тот, кто истинно принимает решение. Ты понимаешь меня?
- Да. Тогда гражданами правит демагог.
- Слово "демагог" ты произносишь с пренебрежением в голосе. А это
означает только "предводитель народа".
- Афиняне уже успели придать его звучанию пренебрежительный оттенок.
Аристотель, моргая, посмотрел на меня:
- Откуда ты это знаешь, раз не имеешь памяти?
- Я все быстро усваиваю, - отвечал я.
Ученый продолжил объяснения, хотя и не полностью удовлетворился моим
ответом:
- Действительно, ораторы, подобные Демосфену, могут увлечь собрание
пылкой риторикой. Демосфен настроил афинян на войну против Филиппа, и
именно с его демагогией я должен бороться.
- Значит, ты тоже оратор?
Аристотель устало качнул головой.
- Нет, но хорошего оратора всегда можно нанять. Эти болтуны охотно
берут плату за выступления.
- Тогда на кого же работает Демосфен?
Старик озадаченно посмотрел на меня:
- У него есть свои клиенты... гражданские дела, иски, наследства. Ими
он зарабатывает свой хлеб.
- Но кто платит Демосфену за речи против Филиппа?
- Никто. Во всяком случае, сам он утверждает, что выступает как
свободный афинский гражданин.
- Ты в это веришь?
- Теперь скажу. - Аристотель погладил бороду. - Едва ли.
- Итак, кто все-таки платит ему?
Он подумал еще мгновение и ответил:
- Логически рассуждая, это должны быть персы.
Эсхин явился домой вскоре после заката; извинившись за опоздание, он
жарко приветствовал своего старого друга. Невысокий пучеглазый афинянин
успел отрастить округлое брюшко. Несколько лет назад он учился у
Аристотеля, когда философ преподавал в школе, расположенной в районе
Академии.
- Завтра перед собранием будет говорить Демад, - сказал Эсхин, пока
слуги его ставили на стол вино и козий сыр. - Лицо его помрачнело. - А
потом Демосфен.
- Я должен услышать обоих, - сказал Аристотель.
Афинянин кивнул.
Ужинали мы в великолепном зале, в котором пол украшала причудливая
мозаика. В очаге уютно потрескивал и плясал огонь, прогонявший осенний
холод. Филипп приказал, чтобы Александр не раскрывал инкогнито даже перед
хозяином дома, поэтому царевич и его безбородые приятели были представлены
просто как знатные молодые люди. Имя Александр среди македонцев
пользовалось почетом, и называть царевича иначе не было необходимости.
Македонская знать, а особенно молодежь, обычно сносно владела аттическим
диалектом. Филипп позаботился и об этом.
Услышав от Аристотеля имя Александр, Эсхин внимательно взглянул на
царевича, однако ограничился несколькими словами - как и знакомясь с
остальными.
За столом разговаривали о Димосфене.
- Он поверг народ в военную лихорадку, - с расстроенным видом сказал
Эсхин. - Люди ходят слушать его, словно в театр; еще бы, Демосфен дает
превосходные представления. И всякий раз, когда он кончает говорить,
слушатели готовы немедленно браться за оружие и идти в бой против Филиппа.
Аристотель качал головой, на челе его лежала тревога.
- Но Афины уже воюют с нами, - объявил Александр.
- Чисто официально, - ответил Эсхин. - Пока афиняне довольствовались
тем, что предоставляли другим возможность воевать за свои интересы. Афины
выставили против Филиппа свое серебро, но не войска.
Я вспомнил, что некогда был одним из наемников, нанятых за афинское
серебро.
- А как насчет кораблей? - заметил Птолемей. - Ведь Афины используют
против нас свой флот.
- Но безуспешно, - хвастливо возразил Александр. - Скоро у них не
останется гаваней к северу от Аттики.
- Поговаривают, - мрачно проговорил Эсхин, - о заключении союза с
Фивами.
- С Фивами?!
Сидевшие за длинным столом гости зашевелились.
- Самая лучшая армия, если не считать македонской! - вырвалось у
Гефестиона.
- Их Священный отряд никогда не знал поражений, - напомнил смуглый
Неарх.
- Мы тоже, - возразил Александр.
Гарпал, сидевший слева от Александра, нахмурился:
- Что ж, мы не знали поражений в бою, но царь не хотел и побед. Перинф
был не первым городом, от стен которого мы ушли по своей воле.
Александр покраснел, раздражаясь. В разговор вступил Аристотель.
- Филипп любит брать города за столом переговоров, а не на поле боя, -
сказал он кротко. - Таково искусство истинного царя; он побеждает без
кровопролития.
- Но соперничество между Афинами и Македонией обязательно окончится
кровопролитием. - Александр едва сдерживал гнев.
- Увы, ты прав, - согласился Эсхин. - Демосфен не успокоится, пока не
выведет афинское войско против варваров.
- Варваров?
- Против вас, - сказал афинянин, глядя на Александра. - Демосфен
называет вас варварами и даже дает прозвища еще похуже.
Пытаясь предотвратить взрыв, Аристотель проговорил:
- Афиняне считают варварами всех, кто лишен возможности жить в их
городе. Но слово это первоначально значило "незнакомец", и ничего больше.
- Теперь Демосфен использует его в другом смысле, - заметил Эсхин.
Я видел, как Александр старается сдержать себя.
- Помню, я видел его несколько лет назад, - пробормотал он. - Демосфен
прибыл в Пеллу по приглашению царя; он был столь польщен приглашением и
взволнован, что сделался косноязычным. Он не мог связать и двух слов.
- Теперь он говорит периодами, не предложениями, - скорбно сообщил
Эсхин. - И они производят сокрушительный эффект.
- Мне следует своими ушами услышать его, - процедил сквозь зубы
Александр.
Но царевич намеревался услышать и увидеть не только Демосфена. Все мы,
кроме Аристотеля, остановились в одном большом зале. Отужинав и уже
готовясь ко сну, я заметил, что Александр и его Соратники направляются к
двери, перебросив плащи через плечо и повесив на пояса мечи.
- Куда вы? - спросил я.
- В Акрополь, - улыбнулся Александр, который как мальчишка радовался
приключению.
- Это запрещено. Ворота на дорогу, ведущую к нему, закрыты.
- Но вдоль утеса поднимается тропка. О ней мне рассказали слуги.
- И ты веришь слугам?
- Почему бы и нет? Я хочу увидеть храмы поближе.
- Быть может, заодно стоит наведаться в их сокровищницу? - расхохотался
Птолемей.
- А если это ловушка? - усомнился я.
- Мы вооружены.
- Я пойду с вами.
- Можешь оставаться здесь, Орион.
- Царь приказал мне приглядывать за тобой, царевич. Если, оступившись
при неверном лунном свете, ты сорвешься с утеса и сломаешь себе шею, мне
лучше прыгнуть следом.
Александр расхохотался, а я, прихватив плащ и меч, отправился с
молодежью, не забывая и о приказании Олимпиады.
Подъем оказался куда менее трудным, чем я опасался. Яркая луна освещала
тропу, ночной ветер стегал, как тысяча кнутов. Болтливый слуга оказался
служанкой, молоденькой, не старше двенадцати лет. Гарпал заинтересовался
ею, заметив среди других слуг в доме Эсхина. Я подумал, что македонец
решил вознаградить девушку, избавив ее от докучливой девственности.
Мы без труда добрались до плоской вершины утеса и остановились,
разглядывая Парфенон и прочие храмы. От очертаний Парфенона захватывало
дух: изящные колонны с желобками застыли в идеальной симметрии, чудесные
фризы были исполнены столь искусной рукой, что холодные мраморные фигуры
казались едва ли не живыми. Я вспомнил, что уже видел их. Этот храм,
сохранивший свою изначальную красоту, высился в опустевшем городе творцов,
памятном мне по моим снам.
Но все равно храм показался истинным чудом, особенно залитый
серебристым лунным светом. А перед ним стояла гигантская статуя Афины,
богини-воительницы, мудрой покровительницы города, чьим священным символом
была сова. Все стояли, созерцая мраморное великолепие храма и статуи...
Все, кроме Александра. Охватив панораму единым взглядом, царевич
направился прямо к изваянию Афины. Я поспешил за ним.
- Утверждают, что блеск наконечника ее копья виден из гавани Пирея, -
сказал он.
Снаружи гигантская статуя была покрыта слоновой костью. Острие копья
возносилось над крышей Парфенона. Освещенная лунным светом статуя Афины
подобно башне высилась над нами. Лицо богини было раскрашено... Глаза
казались серыми, как мои собственные. Но слоновая кость оставалась
холодной и безжизненной.
Александр поднялся по ступеням храма.
- Там внутри есть статуя поменьше, - сказал он. - Говорят, что она вся
покрыта золотом.
Так и было. Изваяние всего лишь в два раза выше человеческого роста
выглядело куда более изящным и казалось полным жизни. Во мраке храма оно
как бы изливало внутренний свет.
"Это золоченые одеяния отражают лучи луны", - сказал я себе и заглянул
в лицо статуи.
Я узнал ее: Афина, Аня, Ардра... любимая мной под многими именами, во
многих временах и пространствах. Да, я знал и любил ее. И она любила меня.
Но теперь я остался один в чужом времени и потерял свою любовь, забытый ею
и брошенный.
Холодное темное ненастье поползло, обволакивая меня. Да, я помнил
немногое, но лицо этого изваяния было лицом женщины, которую я любил. Нет,
не смертной женщины, а богини.
А я был тварью, смертным, созданным творцами ради их собственных,
неизвестных мне целей. И я осмелился полюбить богиню, которая приняла
человеческий облик и ответила на мою любовь. Но теперь я лишился ее.
Напрягая всю свою волю, я пытался оживить статую, заставить ее
шевельнуться, начать дышать, двигаться и улыбаться.
Но она оставалась холодным, мраморным, покрытым золотом изваянием. И я
не мог отыскать в ней богиню, которую оно изображало.
- Пошли, - отрывисто бросил Александр. - Я замерз. Пора и в постель.
Омертвевший от тоски, уподобившийся камням, которые нас окружали, я
последним возвратился в дом Эсхина.
10
Собрания на Агоре происходили на свежем воздухе, под прозрачным куполом
открытого синего неба. Природная аудитория была образована склоном холма,
обращенным к Акрополю. В тот день собралась огромная толпа. Хотя
голосовать имели право даже не все мужчины, а только свободные граждане,
ни один закон не запрещал горожанам слушать ораторов. И все-таки я не мог
представить себе, как даже самый речистый демагог способен
загипнотизировать толпу и, вызвав бурные проявления чувств, повлиять на
голосование. Оратору приходилось перекрикивать шум находившегося
поблизости рынка, где громкие голоса превозносили отварную ягнятину, орехи
и какие-то засахаренные фрукты. Ветер нес с горы запахи сырого мяса и
сушеной рыбы, а еще - мух.
Один из камней на склоне был приспособлен под трибуну оратора.
Пятьдесят членов городского совета восседали возле нее на каменных
скамьях. Начинал сегодняшние выступления Демад, человек рослый, стройный и
элегантный. Его могучий голос доносился до самых дальних рядов слушателей,
где стояли мы с Александром и его Соратниками. Благодаря своему росту я
мог видеть все, но Александр то и дело поднимался на цыпочки и пытался
заглянуть через головы афинян, стоявших перед нами.
- Ну зачем нам эти расходы, зачем воевать с соседом, который не желает
нам зла? - вопрошал Демад. - Какое нам дело до мелких свар в северных
землях? Если Филипп не имеет намерения сражаться с нами, зачем нам-то эта
война?
Голос из толпы прогудел:
- Он похитил наше зерно!
- Эта бессмысленная война, - как будто не расслышав, продолжал Демад, -
приводит к росту налогов, истощает сокровищницу, наш флот тратит свои силы
на дурацкие походы. А Филипп не хочет вредить Афинам. Даже захватив флот,
перевозивший урожай, он вернул нам хлеб в обмен на ненужный нам город.
Демад вновь и вновь повторял одни и те же аргументы, делая особый
акцент на дороговизне военных действий и их бессмысленности. Он то и дело
напоминал, каких непомерных налогов потребует эта война.
- И что же мы получим за все наши жертвы? Ничего! Филипп засел в своих
родных краях, задирает собственную родню, этих северных варваров, а не
нас.
По лицу Александра пробежала судорога гнева. Услышав про варваров, он
положил руки на плечи Птолемея и Гефестиона, оба они были почти на целую
голову выше Маленького царя.
Наконец Демад закончил речь, и на трибуне его сменил Демосфен. Толпа
зашевелилась. Начиналось то самое, ради чего все собрались. Невысокий,
узкоплечий и чуточку сутулый, оратор медленно шел к центру помоста. На лбу
Демосфена имелись большие залысины, хотя его волосы еще оставались
темными, а борода была густой и кустистой и, по моему мнению, скрывала
безвольный подбородок. Его глубоко посаженные глаза прятались под темными
бровями. Он был в простом, ничем не украшенном хитоне из белой шерсти.
Соединив руки перед собой, Демосфен замер, чуть склонив лысеющую голову.
Наконец все собрание умолкло. Слышно было, как шелестел ветер в ветвях,
как чирикали птицы в кронах деревьев.
Демосфен начал неторопливо, подчеркнуто драматическим тоном, каждую
фразу он сопровождал жестами, словно бы пытаясь танцевать под
аккомпанемент собственных слов. Голос его, более высокий, чем у Демада, и
не столь сильный, слышно было не хуже. Демосфен не спорил с предыдущим
оратором, он говорил, словно того не было вовсе. Из чего следовало, что
Демосфен заучил свою речь, приготовив ее заранее. Он не импровизировал, а
воспроизводил тщательно отрепетированное представление, каждый его жест и
шаг идеально соответствовали словам. Он читал жаждущей того аудитории
долгую и сложную поэму, не рифмованную, но выдержанную в едином ритме.
Афинянам речь Демосфена нравилась, они с явным удовольствием внимали его
словам, радуясь точному выражению, каждой шутке и инвективе [разновидность
сатиры, гневное письменное или устное обвинение].
Лицо Александра побагровело, когда Демосфен заговорил о варварском
царьке, который словно безмозглая тварь наливается вином, о лукавом псе,
который решил лишить свободы Афины. Его выпады против Филиппа носили
личный характер и казались достаточно пылкими. Словом, уже через несколько
минут толпа была полностью в его власти.
- Афины - это свет мира, в нашем городе нашли воплощение надежды на
свободу всего человечества. Наша демократия словно маяк светит во тьме
тирании. Пусть Филипп знает, что мы отстоим демократию, которую кровью и
жертвами завоевали наши отцы и деды. Пусть Филипп знает: на что бы он ни
отважился, афинский народ заплатит любую цену, вынесет все тяготы и
одолеет любого врага, но сохранит в городе демократию и добьется ее
распространения по всему миру.
Толпа отвечала единодушным одобрительным воплем. Примерно четверть часа
афиняне аплодировали, кричали, свистели и топали ногами. Сложив руки и
склонив голову, Демосфен терпеливо стоял, ожидая, пока они успокоятся, и,
дождавшись наконец тишины, продолжил:
- Увы, находятся среди нас и такие, кто полагает, что Филипп не желает
нам зла. Но откуда им это известно? Или сам Филипп делится с ними своими
мыслями? Нет, он им платит. Они берут серебро и золото у тирана и пытаются
успокоить нас, заставить отказаться от действий. Кого легче обмануть, чем
себя самого? Каждый верит в то, во что хочет. Но дела царя говорят сами за
себя. Филипп продолжает собирать армию. Зачем? Зачем он осаждает
демократические города, основанные афинянами и населенные выходцами из
Афин? Неужели у Филиппа по всей Греции найдется хотя бы один враг, против
которого необходимо выставить столь могучую армию? Нет у него такого
врага. И свое войско он собирает, чтобы напасть на нас, и ни на кого
иного. Македонский царь мечтает покорить наш город, отдать в рабство его
жителей, испепелить дома... Он всех скует цепями - ваших жен, дочерей,
сестер и матерей, чтобы они стали рабами. Как и ваши сыновья.
Затем Демосфен осудил саму идею единоличной власти как таковой и
заявил, что демократия и тирания не могут иметь ничего общего, не могут
даже мирно сосуществовать.
- Нет ничего более достойного осуждения, чем личная власть одного
человека над целым народом. И пусть лучше Афины воюют со всеми народами
Греции, если в них будет господствовать демократия, чем дружат со всеми
ними, если там будут править цари. Потому что со свободным государством
нетрудно заключить мир, когда мы этого захотим, а тиран просто не захочет
даже разговаривать с нами. Демократия и личная тирания не могут
сосуществовать. Всякий тиран - враг свободы, и Филипп стремится лишить
свободы нас!
Толпа снова взревела, выражая свое одобрение топаньем, рукоплесканиями,
криком и свистом. Некоторые даже махали платками.
Всеобщее л
...Закладка в соц.сетях
