Жанр: Научная фантастика
Орион1-5.
...ки, и из тьмы явился молодой Александр,
золотоволосый, с дикими глазами, с окровавленным мечом в руке.
- Царь! - закричал он. Расталкивая всех, кто попадался ему на пути,
царевич шагал ко мне.
- По-моему, он просто оглушен, господин, - сказал я.
Александр сурово посмотрел на меня, затем обратился к кольцу аргивян,
все еще державших в руках мечи.
- Взять, - скомандовал он, - всех!
Никос и остальные разоружили аргивян и увели их во тьму.
- Ты спас жизнь моего отца, - сказал Александр.
Тут Парменион и другие военачальники наконец подошли к нам и склонились
над телом Филиппа.
- Я хочу, чтобы убийц повесили, - сказал Александр в ночную тьму. -
Только пусть сначала они расскажут, кто заплатил им.
Но никто не слушал его. Александр остановил свои полные ярости глаза на
мне:
- Будь возле царя, потом я присоединюсь к вам. - И удалился. Трудно
было поверить, что царевичу еще только восемнадцать лет.
4
Филипп не пришел в себя и через час. Я последовал за военачальниками,
которые отнесли царя в жалкую хижину из бревен; глинобитный пол помещения
покрывали грязные конские шкуры. Я стоял в открытых дверях, копье
аргивянина все еще оставалось в моих руках. Офицеры уложили Филиппа на
скромную постель с заботой, которую мне редко приходилось видеть. Потом
лекари и полководцы столпились возле царя. Испуганная рабыня принесла
кувшинчик с вином.
Филипп очнулся. Хотя врачи настаивали, чтобы он оставался на ложе, царь
поднялся. Приближенные помогли ему устроиться в складном походном кресле.
Вопль, полный муки, распорол ночь. Филипп резко поднял голову. Тут
раздался другой вопль, громче и страшнее первого.
Филипп подозвал одного из военачальников, который склонил ухо к губам
царя. Тот что-то проговорил, полководец кивнул и вылетел из хижины, минуя
меня.
Вокруг царя деловито сновали лекари. Один из них омывал затылок
Филиппа. Я видел, что полотно окровавлено. Другой растирал какую-то мазь в
мелкой плошке. Разогретая огоньком свечи, она пахла камфорой.
- Вина. - Царь впервые заговорил громко после падения. - Еще вина.
Глаза девушки зажглись. Она облегченно вздохнула. Ей не могло быть
больше тринадцати или четырнадцати.
Через несколько мгновений я увидел, что к хижине приближается небольшое
шествие. Впереди выступал полководец, которого посылал Филипп, крупный,
коренастый мужчина с жестким лицом, борода которого казалась еще чернее,
чем у самого царя. Полководец был кривоног, звали его Антипатром. Но об
этом я узнал потом. Возле него шествовал Александр, побледневший от гнева
или чего-то другого, глаза царевича все еще пылали. За ним вышагивали с
полдюжины молодцов, избранных им Соратников. Все они были чисто выбриты,
как и сам Александр, поэтому казались моложе своих лет.
Соратники остановились в дверях. Александр прошел внутрь, за ним
последовал Антипатр.
Царевич отправился прямо к отцу.
- Слава богам! Ты жив!
Филипп криво усмехнулся.
- Мой череп оказался прочнее, чем они рассчитывали.
Если передо мной и в самом деле были отец и сын, то они совсем не
походили друг на друга. Рядом со смуглым и темноволосым Филиппом, лицо
которого покрывала щетинистая борода, а толстые руки заросли шерстью и
были покрыты белыми шрамами, Александр сиял чистым золотом волос, белой
кожей, глаза его блестели. Я припомнил одного из своих прежних знакомых. Я
называл его Золотым; по неизвестным мне причинам смутное воспоминание
заставило меня поежиться.
- Я еще узнаю, кто в ответе за это, - мрачно бросил Александр.
Но Филипп махнул рукой:
- Мы и так знаем это: Афины, Демосфен или кто-то из его друзей.
- Они подкупили аргивян. Я повешу всех.
- Нет, - сказал Филипп. - Только тех, у кого в руках было оружие.
Остальные не имеют к этому никакого отношения.
- Откуда ты можешь знать? Позволь мне заставить их рассказать истину.
- Истину? - Лицо Филиппа искривила сардоническая усмешка. - Посади
любого ногами в огонь, и услышишь от него именно то, что хочешь. Разве это
истина? Разве этому тебя учил Аристотель?
Прежде чем Александр успел ответить, заговорил Парменион:
- Этот человек спас твою жизнь. - Он указал на меня.
Филипп посмотрел на меня единственным целым глазом.
- Когда царь лежал и его собирались убить, он пробился через аргивян и
вырвал копье у убийцы.
Филипп нахмурился, пытаясь что-то припомнить, и наконец сказал:
- Орион, так, кажется?
- Да, господин, - отвечал я.
Он подозвал меня к себе:
- В каком ты сейчас отряде?
- В фаланге Никоса, господин.
- Никоса? Хорошо. Но раз ты отлично послужил мне, теперь будешь
состоять в моей личной охране. Скажешь, чтобы тебя одели как надо.
Антипатр, покажи ему, где разместились мои телохранители.
Антипатр коротко кивнул.
- Пойдем со мной, - сказал он.
Он вывел меня за пределы хижины.
- Ты скиф, да? Значит, умеешь ездить верхом, - сказал он.
- Выходит, что так.
Он кисло посмотрел на меня:
- Что ж, тебе это пригодится.
Так я стал одним из телохранителей Филиппа. Новые мои сотоварищи,
царские телохранители, почти все были македонцами. В основном это были
отпрыски древних и благородных семейств, хотя среди них имелись несколько
чужеземцев, подобных мне. Я быстро узнал, что македонская знать учится
ездить верхом прежде, чем ходить. Во всяком случае, так говорили, но
оснований для сомнений у меня не было; они и в самом деле словно родились
в седле. Все первое утро я потратил, приглядываясь к тому, как другие
седлают своих могучих коней и скачут галопом по голой земле к месту
ристалищ.
Солнце еще только ползло к зениту, а я уже знал все, что мне было
нужно. При езде без седла и стремян приходилось тесно стискивать коленями
бока лошади и держать поводья в левой руке, чтобы освободить правую для
копья или меча. В общем-то нехитрое дело. Я сказал коноводу, ведавшему
загонами, что готов сесть в седло. Тот вывел солового жеребца. Тем
временем несколько других телохранителей подошли, чтобы посмотреть, как я
справлюсь с конем. Я вскочил на спину жеребца и коленями послал его
вперед. Однако у коня были собственные планы на сегодняшний день. Он начал
отчаянно брыкаться, крутиться, вертеться, пытаясь сбросить меня со спины.
Воины, заходясь хохотом, хлопали себя по ляжкам; я должен был показать, на
что способен, и для этого мне явно предоставили животное самого скверного
нрава.
Я припал к шее коня и, схватив его за гриву, сказал:
- Ты не сможешь стряхнуть меня, дикий. Мы с тобой теперь пара.
Я держался, напрягая до предела все мышцы. После нескольких минут
яростной борьбы конь успокоился и побежал рысью, потом остановился, фыркая
и тяжело вздымая боками. Я дал ему отдохнуть несколько мгновений, а потом
послал вперед ударом пяток. Мы полетели как ветер к далеким холмам. Там я
повернул его назад, и мы вернулись к загону, где с открытыми ртами стояли
сошедшие на потеху воины.
- Хороший конь, - сказал я. - Как его зовут?
- Гром, - отвечал один из македонцев, почти осунувшийся от
разочарования, когда я спрыгнул на землю.
- Он мне нравится, - сказал я.
На выдубленном непогодой лице коновода появилось выражение недоверия,
смешанного с удивлением. Он качнул головой.
- Не видел ничего подобного с тех пор, как маленький царь укротил
Быкоглава [знаменитый Буцефал, конь Александра Македонского].
Маленьким царем звали Александра, это я уже знал.
- Ну раз он тебе понравился, - сказал начальник телохранителей
Павсаний, - бери, конь твой.
Я поблагодарил и повел Грома к рабам, которые обтирали коней после
упражнений.
Осада Перинфа закончилась через несколько недель. Укрывшийся за стенами
город так и не покорился Филиппу благодаря тому, что жители имели
возможность получать припасы с моря. Царь отдал приказ сворачивать лагерь
и возвращаться в Пеллу, свою столицу.
- Не понимаю, - сказал я Павсанию, высокородному македонцу, начальнику
царских телохранителей, - почему мы уходим, так и не попытавшись взять
город, если нас никто не гонит силой?
Ехавший рядом со мной Павсаний отвечал коротким горьким смешком.
Он был рожден в знатной семье. Однако в нем чувствовалось нечто темное
и болезненное. Воины посмеивались у него за спиной, но я не понимал их
шуток, так или иначе касавшихся мальчишек-конюших и пьянства.
- Не обязательно брать город штурмом или морить голодом его жителей, -
бросил он. - Наш царь знает тысячу способов, один другого хитрее.
- Но зачем ему понадобился Перинф?
- Этот город в союзе с Афинами.
- А почему царь воюет с Афинами?
Приятное лицо Павсания украшала ухоженная светло-каштановая борода,
однако оно имело вечно мрачное выражение. На сей раз его настроение
проявилось в той невеселой улыбке, с которой он отвечал мне.
- Почему бы тебе не спросить об этом царя? Я всего лишь один из его
многочисленных племянников. - И, утомленный моими бесконечными
расспросами, он послал коня прочь от меня.
Вскоре к нам подъехал Александр на Буцефале, могучем, черном как ночь
жеребце. Царевич едва дышал от волнения.
- Мы поворачиваем! - крикнул он нам. - Царь приказывает возвращаться.
- Назад к Перинфу?
- Нет, к берегу. Быстро! За мной!
Мы повернули и последовали за ним. Впереди я видел только Филиппа,
окруженного горсткой телохранителей и полководцев, гнавших коней быстрой
рысью. Происходило что-то важное.
Я ехал вместе с Павсанием и царскими телохранителями, следом за
Филиппом и его полководцами.
Александр вел остальных всадников позади нас. Солнце поднялось высоко,
и уже стало жарко, когда мы перешли на шаг и повели наших животных через
жидкие заросли кустов и деревьев, на невысокий холм, отлого спускавшийся к
морскому берегу. Оставив войско у подножия холма, царевич подъехал к отцу.
На песчаном берегу под нами располагалась огромная флотилия кораблей.
Их было не менее двух сотен. В основном пузатые купеческие суда, хотя
среди них можно было насчитать и дюжину военных. Павсаний хищно улыбался,
пока мы, оставаясь верхом, поглаживали шеи коней, чтобы животные не
нервничали и не подавали голоса.
- Видишь? - сказал он негромким голосом, почти шепотом.
- Вот тебе и весь афинский флот, привезший зерно, стоит лишь протянуть
руку.
Кто-то суетился вокруг кораблей, другие отдыхали на берегу, нежась на
полуденном солнце. Несколько судов были завалены набок, и рабы замазывали
горячей смолой их корпуса.
- Одни боги знают, кого он подкупил, чтобы они здесь остановились, -
проговорил Павсаний. - Одноглазый лис хитрее самого Гермеса.
Я понял, что он говорит про царя Филиппа. Судя по тому немногому, что я
знал, выходило, что флот этот вез зерно из богатых сельских земель,
лежавших у Черного моря, расположенных за Бизантионом и Боспором, так
делалось ежегодно, чтобы кормить Афины, где урожаи были скудны.
- Афиняне не любят обрабатывать землю, - сказал мне однажды вечером
Никос. - Теперь они вообще не работают. Каждый получает свою долю зерна,
привезенного через Босфор и Геллеспонт. Вот почему одноглазый старик
стремится овладеть морскими портами, подобными Перинфу и Бизантиону. Пусть
у афинян лучший флот в мире, но ведь кораблям каждый день на ночь нужно
приставать к берегу.
Итак флот, который вез зерно, побоялся заходить в Перинф, пока армия
Филиппа осаждала город. Поэтому афиняне заночевали здесь, почти в дневном
переходе от Перинфа, полагая себя в безопасности. Филипп, должно быть,
держал лазутчиков на берегу или даже среди моряков флота, если в словах
Павсания была крупица истины. Филипп велел всем спуститься за холм - там и
разместились всадники, и никто с берега не мог их увидеть. Нам приказали
напоить и накормить коней, самим перекусить вяленой козлятиной и водой.
Мясо было похоже на кожу.
Наконец я увидел длинную цепочку воинов, по извилистой тропе
приближавшихся к нам. Пелтасты шли легкой походкой. Тяжеловооруженных
гоплитов не было. Удар нанесет легкая пехота, пелтасты здесь полезнее
копьеносцев.
С разрешения Павсания я пробрался на вершину холма, чтобы
присоединиться к горстке разведчиков, лежавших на животах и наблюдавших за
врагом. Афиняне даже не выставили стражу! Лишь несколько вооруженных
воинов находились возле военных галер; лагерь практически был не защищен.
Солнце спустилось и уже закатывалось за высокие холмы у нас за спиной,
когда Филипп отдал приказ "по коням". Я был одет и вооружен, как
полагалось телохранителю царя: бронзовый панцирь защищал мой торс, ноги -
кожаные обмотки, а голову - бронзовый коринфский шлем с нащечными
пластинами. В руках я держал копье, а у бедра висел меч в ножнах. Еще со
мной был древний кинжал, привязанный к бедру под хитоном. Мы не стали
нападать. Царь приказал, чтобы мы медленно спускались от холма к берегу,
готовые перейти в галоп, если зазвучат трубы. Но предосторожность
оказалась излишней, афинские моряки словно замерли на месте, увидев более
тысячи всадников Филиппа, уже подъезжавших к выволоченным на берег судам.
Я подъехал ближе, держа копье острием кверху, и увидел предельный ужас,
застывший на лицах афинян. Пелтасты с короткими копьями и луками наготове
взяли берег в клещи. Моряки были прижаты к воде.
Они не захотели сражаться. Флот сдался, и весь урожай зерна сделался
добычей Филиппа.
"В Афинах будет голод этой зимой", - подумал я тогда.
Мы ехали в Пеллу, в столицу, и Филипп находился в прекрасном
настроении: пусть он не сумел захватить Перинф и не нанес ущерба
Бизантиону, только напугал их граждан, но зато он захватил урожай зерна.
Армия рабов перетащила корабельный груз на поскрипывавшие, влекомые быками
повозки, а потом мы сожгли афинские корабли, все до последнего. Черный дым
вздымался к небу, словно приношение богам, и не один день туманил
кристальную синеву. Афинских моряков Филипп пешком отослал домой, хотя
Александр, а с ним еще кое-кто предлагали взять их в рабство. Среди нас не
было недовольных тем, что удалось захватить зерно без боя. Не было. Кроме
одного - Александра.
- Молодой сорвиголова решил, что станет новым Ахиллесом, - ворчал
Павсаний, пока мы ехали к столице. - Хочет славы и считает, что ее можно
заслужить, только проливая кровь.
- А сколько ему? - спросил я.
- Восемнадцать.
Я усмехнулся:
- Понятно, разве не так? Или ты не хотел быть героем в свои
восемнадцать?
Павсаний не ответил на мой вопрос. И только сказал мне:
- Несколько лет назад мы воевали в Северной Фракии, и Филипп оставил
Александра в Пелле управлять страной, пока сам находился в походе. Дал ему
кольцо с печатью и все прочее. Вот тогда-то люди и стали называть его
маленьким царем. Александру еще не было шестнадцати.
- Филипп доверил ему власть в шестнадцать лет? - удивился я.
- Конечно, с ним оставили Антипатра, чтобы тот направлял его руку, но
Александр весьма серьезно отнесся к делу. Одно из горных племен, маеты,
затеяло мятеж. Эти конокрады всегда или совершают набеги друг на друга,
или пытаются уклониться от выплаты налогов царю.
- Александр усмирил их?
Павсаний кивнул.
- Оставил столицу в руках Антипатра, а сам вместе с такими же
мальчишками, как он сам, галопом отправился воевать с мятежниками.
Он кисло усмехнулся, однако я еще не слышал ничего более похожего на
смех от Павсания.
- Маеты, конечно, бежали в горы, бросив свою жалкую деревушку. Тогда
Александр поехал в Пеллу за дюжиной македонских семей и поселил их в той
деревне, переименовав ее в Александрополь.
Я ожидал окончания истории. Павсаний взволнованно посмотрел на меня.
- Кроме царя, никому не позволено давать свое имя городу, - объяснил он
нетерпеливо.
Я отвечал:
- О!
- А ты знаешь, что сказал Филипп, когда услышал об этом?
- Что?
- "Мог бы и моей смерти подождать".
Я расхохотался:
- Должно быть, он обожает мальчика.
- Он гордится им. Гордится! Сопляк бьет его по лицу, а он этим доволен.
Я огляделся. Мы ехали во главе отряда, но всадники поблизости могли
подслушать нас. Неразумно злословить в адрес Александра.
- Не беспокойся, - сказал Павсаний, заметив озабоченность на моем лице.
- Никто из моих людей не станет доносить на нас. Все мы мыслим одинаково.
Я несколько усомнился в этом.
Павсаний умолк, какое-то время мы ехали, не говоря ни слова; лишь мягко
стучали копыта коней по пыльной земле да изредка звякала металлом
чья-нибудь сбруя.
- Если хочешь знать причину, скажу: во всем виновата его мать, -
проговорил Павсаний, словно бы разговаривая с самим собой. - Олимпиада
затуманила голову мальчика своими безумными россказнями, еще когда тот
сосал ее грудь. Это она заставила Александра поверить в то, что он сын
бога. И теперь он считает, что слишком хорош не только для нас, но даже
для своего собственного отца.
Я молчал. Мне нечего было ответить.
- Все эти россказни, что Филипп не настоящий его отец, что он рожден от
Геракла, - Олимпиадины бредни, конечно. Ха, рожден от Геракла! Еще бы, ей,
конечно, хотелось бы, чтобы и Геракл вспахал ее поле. Но она имела дело с
Филиппом.
Я вспомнил, что Никос называл Олимпиаду ведьмой, а его люди спорили о
том, обладает ли она сверхъестественной силой. И о ее репутации
отравительницы.
Я видел в Александре обычного юношу, если не считать, что отец его был
царем Македонии и юноша этот уже не раз водил конницу в битву. На мой
взгляд, он рвался доказать всем, что он уже мужчина, а не мальчик. А более
всего хотел доказать это отцу. Александр считался наследником престола,
однако из этого еще не следовало, что он займет трон: македонцы выбирали
своих царей, и, если с Филиппом что-нибудь случится, молодому Александру
придется потрудиться, чтобы убедить старейшин в том, что ему по силам
тяжесть власти.
Конечно, у него были его Соратники, молодые люди, с которыми он вырос,
по большей части юноши из благородных македонских семейств.
Он был их главой по праву рождения, и Соратники только что не
обожествляли его. Четверо из них, похоже, были особенно близки с ним.
Улыбчивый Птолемей, неуклюжий Гарпал, критянин Неарх и в особенности
симпатичный Гефестион постоянно соперничали друг с другом и стремились
блеснуть перед Александром.
Все они вместе воевали, и каждый пытался превзойти другого в бою. Все
они выбривались дочиста, как это делал царевич, хотя среди телохранителей
и поговаривали, что ему вообще нет нужды бриться.
- Безбород, как женщина, - несколько раз повторил Павсаний, причем явно
не без удовольствия.
Я подумал: "А понимает ли он, что моя собственная борода растет так
медленно, что бриться мне приходится лишь изредка?"
Впрочем, взгляд Александра смущал меня. В нем я видел не одно
честолюбие, не одну ярую жажду славы. Мне казалось, что у него глаза
древнего старца, что совсем не подходило восемнадцатилетнему юноше. В этих
золотых глазах трепетало нечто не знавшее времени, нечто не признававшее
веков и тысячелетий. А иногда молодой царь смотрел на меня как бы с легкой
насмешкой.
Дни шли, а память моя не улучшалась, словно бы я родился взрослым, в
броне гоплита всего несколько дней назад. Люди считали меня скифом, ведь я
был высок, плечист и сероглаз. Но я понимал их язык - все диалекты и даже
совершенно чужие языки, на которых говорили некоторые из воинов. Я все
пытался вспомнить, кто я и почему здесь оказался. И не мог избавиться от
чувства, что меня послали сюда преднамеренно, забросили в это время и
место по причинам, которые я не мог вспомнить.
Ключом к тайне был кинжал, прикрепленный к моему бедру, он находился
там так долго, что даже когда я снимал его, ремни и ножны все равно
оставляли отпечаток на моей плоти. Я не показывал его никому после той
ночи, когда аргивяне пытались убить Филиппа.
Но по дороге в Пеллу однажды ночью я извлек его из-под хитона, и один
из телохранителей заметил, как блеснул в свете костра полированный оникс
рукояти.
- Где ты его взял? - Он задумчиво смотрел на прекрасное оружие.
"У Одиссея" - хотелось сказать мне. Однако я придержал язык. Никто мне
все равно не поверит, да и я не был уверен в том, что не ошибаюсь.
- Не знаю, - отвечал я, позволив ему взять у меня оружие. - Я не помню
совершенно ничего из того, что было со мной больше недели назад.
Другие телохранители тоже принялись восхищаться кинжалом. Они заспорили
относительно его происхождения.
- Критский кинжал, - говорил один из мужей. - Посмотрите на изгиб
рукоятки.
- Ба! Ты не знаешь, о чем говоришь. Видишь: на рукоятке рисунок. Когда
это критяне изображали летящего журавля? Не было такого!
- Ну хорошо. Тогда откуда он?
- Из Египта.
- Из Египта? Ты перепил вина!
- Говорю тебе, тут потрудился египтянин.
- Как и над твоей мамашей.
Дело едва не дошло до потасовки. Нам с Павсанием пришлось вмешаться,
растащить задир и сменить тему.
Но на следующую ночь оружейник царских телохранителей попросил меня
показать ему кинжал. Оружие мое становилось знаменитым, это тревожило
меня. Я всегда прятал кинжал так, чтобы использовать его при
необходимости, когда не останется ничего другого. Но если все узнают о
нем, кого я смогу удивить этим оружием?
- Вот так клинок! - с восхищением сказал оружейник. - Я никогда не
видел подобной работы. Никто не делает теперь таких лезвий. Это настоящий
шедевр, работа истинного мастера.
Летящий журавль был знаком дома Одиссея, я помнил это. Выходило, что я
все-таки получил этот кинжал от самого Одиссея, царя Итаки, в лагере
ахейцев возле стен Трои.
_Тысячу лет назад_.
Подобного не могло быть, и, даже как будто бы понимая это, я все равно
видел мысленным взором высокие толстые стены и единоборство героев на
равнине перед городом. Я видел мужественного Гектора, пламенного Ахиллеса,
крепкого Агамемнона и осторожного Одиссея столь же отчетливо, словно был
вместе с ними.
И когда в ту ночь я распростерся на земле под своим плащом, то стиснул
кинжал в руке, ожидая увидеть сон и об Одиссее, и о том, кем я был
прежде... И почему помню события войны, окончившейся тысячу лет назад,
хотя забыл все, что случилось в прошлом месяце?
Я уснул.
Сон пришел тревожный и путаный, вихри его наполняли полузнакомые лица и
неразборчивые голоса.
Я видел Александра; золотые волосы его развевались по ветру, царевич
галопом скакал на своем черном как ночь жеребце по пустыне, усеянной
человеческими черепами. Его лицо изменилось. Оставаясь самим собой, он
сделался кем-то еще, жестоким и надменным, со смехом скакавшим по живым
еще людям, терзая их тела копытами своего коня.
Все преображалось, менялось, таяло подобно горячему воску, сон перенес
меня в другое место: пьяный Филипп развалился на ложе с чашей вина в руке,
царь яростно сверлил меня единственным глазом.
- Я доверял тебе, - бормотал он. - Я доверял тебе.
Нет, он не был пьян - Филипп умирал, кровь била из раны, нанесенной в
живот ударом клинка. Отступая от трона Филиппа, я сжимал в правой руке
окровавленный меч.
Кто-то рассмеялся у меня за спиной, я обернулся, едва не
поскользнувшись на увлажненных кровью камнях пола, и заметил, что передо
мной - Александр. Но это был не он, это был не знавший возраста Золотой.
Глядя на меня видевшими ход многих тысячелетий глазами, он горько смеялся,
и презрение, смешанное с ненавистью, леденило мою душу.
Возле него стояла высокая, царственная и невероятно прекрасная женщина
с распущенными рыжими волосами и кожей, белой как алебастр. Она мрачно
улыбнулась мне.
- Хорошо сработано, Орион, - сказала она и шагнула, чтобы положить
ладони мне на плечи, а потом обвила руками мою шею и жадным поцелуем
припала к губам.
- Ты не Афина, - сказал я.
- Нет, Орион, нет. Можешь звать меня Герой.
- Но я люблю... - Я хотел сказать: Афину, но потом вспомнил, что мою
возлюбленную звали иначе.
- Ты будешь любить меня, Орион, - сказала пламенноволосая Гера. - Я
заставлю тебя забыть о той, которую ты называешь Афиной.
- Но... - Я собирался сказать ей еще кое-что, но немедленно забыл, что
именно.
- Вернись назад в поток времен, Орион, - сказал Золотой, все еще
пренебрежительно улыбаясь. - Вернись назад и исполни роль, которую мы
предназначили для тебя.
Повелевая, он смотрел на мертвого Филиппа. Окровавленный клинок
оставался в моей руке. Я проснулся с болью в сердце, окруженный
телохранителями Филиппа, все еще сжимая пальцами древний кинжал.
Мы продолжили путь по скалистой земле вдоль прибрежных холмов к Пелле.
Следом за войском тянулись бесконечные повозки, груженные зерном, которое
мы захватили. По ночам в лагере поговаривали, что Филипп продаст зерно,
наберет побольше войска и нападет на Афины. Или что он продаст зерно
Афинам в обмен на Перинф и Бизантион. Или будет хранить зерно в Пелле,
готовясь к нападению афинян на свою столицу.
Однако, если Филипп и ожидал, что придет в Пеллу, в городе это не
чувствовалось. С первого взгляда столица Филиппа произвела на меня
глубокое впечатление. Вокруг города не было стен. Он располагался на
просторной равнине возле дороги. Множество каменных строений были столь же
открыты и беззащитны, как афинский флот, который захватил македонский
царь.
- Мы обороняем его, - сказал Павсаний. - Все войско. Филипп воюет
только в чужих землях. Враги не смеют угрожать городам царя. Пелла - новый
город, - пояснил он мне. - Старая столица, Эги, находится высоко в горах.
...Закладка в соц.сетях
