Жанр: Научная фантастика
Города в полете 1-4
...льным событием с
реальными последствиями, и тем, что и люди Амальфи - в особенности группа
Шлосса - были готовы задокументировать, как само событие, так и его
последствия, он продолжал, словно единственно возможное, отметать это
прочь.
Он так и заявил, во время конференции на борту корабля, в присутствии
Мирамона, Ретмы, доктора Шлосса, Кэррела - и с помощью коммуникатора
Дирака - Джейка и доктора Гиффорда Боннера. Последний являлся лидером
группы философов Новой Земли, к которой недавно присоединился Хэзлтон,
называвшей себя Стохастиками.
- Если то, что вы говорите - правда, - говорил он, - тогда мы ничего
так или иначе не можем с этим поделать. Время придет к своему концу. Вот и
все. Но конец мира уже предсказывался ранее, довольно часто, насколько мне
помнится из истории, но мы все еще живем по-прежнему. Я не могу поверить,
что такой огромный процесс, как вся физическая вселенная, может возможно
прийти к своему концу в одно лишь мгновение ока. И так как я не могу в это
поверить, я не собираюсь вдруг вести себя так, что я верю в это. Не вижу я
и того, что себя должны вести подобным образом и остальные.
- Амальфи, вы совершенно правы! Вы просто не понимаете, - воскликнул
доктор Шлосс. - Конечно же конец вселенной уже давно и часто
предсказывался. Это просто один из этих обоюдоострых выборов, перед
которым рано или поздно оказывается любой философ. Или ты веришь, что рано
или поздно вселенная в какой-то момент придет к своему концу. Или же ты
приходишь ко мнению, что этого никогда не случится. Есть промежуточные
предположения, которые могут у тебя появиться. Вот откуда возникли все
наши теории о цикличности. Но в сущности своей - это просто изгородь. Если
вы решили, что у вселенной - ограниченное время существования, тогда вы
просто должны начать думать, что и жизнь неизбежно придет к концу,
основываясь на любых, имеющихся в вашем распоряжении, данных. Вот уже
многие тысячелетия, как мы пришли к согласию, что вселенная не может
существовать бесконечно, несмотря на то, сколь упорно мы отгораживали себя
от этого согласия. Так что нам не остается ничего, кроме как только
спорить насчет самой даты, к которой мы могли бы привязать это окончание.
И рано или поздно, но придет время, когда у нас окажется достаточно
данных, чтобы определить эту дату без всякого сомнения. Сейчас Ониане
предоставили нам достаточное количество фактов, чтобы сделать это. И дата
будет определена, чтобы это не значило, без придирок или уверток. И если
мы собираемся вообще обсуждать этот вопрос разумно, то прежде всего, для
начала, мы должны признать это за непреложный факт. Он не подвержен спору.
Это - факт.
- Я считаю, - произнес Амальфи голосом, в котором явственно звучали
стальные нотки, - что вы все потихоньку просто рехнулись. Вам следовало бы
послушать Отцов Города по этому вопросу, как это сделал я. Если хотите, я
могу предоставить вам прямую линию связи по Дираку прямо здесь, на борту
корабля. Так что вы смогли бы услышать кое-какие воспоминания, хранящиеся
в их памяти - и некоторые из них относятся к весьма давним периодам, еще
до развития космических полетов. Наш город очень стар. В особенности вы
должны были бы послушать рассказы о конце мира, которые возникали
неотвратимо, подобно ростку из семени каждый раз, когда кто-то вбивал себе
в голову, считая, что у него имеется прямая связь со Всемогущим. Некоторые
из этих историй, конечно - всего лишь шутки, подобные многим предсказаниям
о конце мира, сделанным человеком по имени Волива, который ЗНАЛ, что Земля
- плоская. Или предсказания Армагеддона, которые постоянно происходили от
земной секты, называвшей себя Правоверные, которая существовала на Земле и
являлась одной из доминирующих в тот самый период, когда были открыты как
антинекротик так и спиндиззи. Но высокий ум не предохраняет вас от падения
в апокрифическое сумасшествие. За семь веков до космических полетов на
Земле, величайший ученый того времени, по имени Бэкон, предсказывал
неминуемый приход Антихриста, просто потому, что он не мог заставить своих
современников принять научный метод, который он тогда как раз только что
изобрел. Более того, я могу добавить, что в декаду, предшествующую
собственно космическим полетам на Земле, все лучшие умы того века считали,
что будущего у человечества нет. Как и у всей остальной дышащей воздухом
жизни. Они видели лишь неизбежность всеуничтожающей термоядерной войны,
которая за период восьми лет могла разразиться в любые двадцать минут. И в
этом, доктор Шлосс, они были совершенно правы. Их мир действительно мог
прийти к своему концу в любые из этих двадцатиминутных периодов. Но все же
мир каким-то образом удалось сохранить до той поры, пока не развились
космические полеты, которые, в свою очередь, стали призраками в сравнении
с межзвездными полетами, подобно призракам людей, живущих только ночью -
вампирах - испарявшихся из мифологии, как только появилась возможность
создавать свет даже в темной ночью всего-лишь щелкая выключателем.
Он посмотрел вокруг себя, на лица людей, сидевших вокруг
картографического стола космолета. Лишь некоторые из них открыто
встретились с его взглядом. Большинство же из них смотрели на карту перед
ними на столе, или на свои руки. Выражение их лиц было похоже на то, что
они словно слушали массового убийцу, который пытался сослаться на то, что
он сумасшедший.
- Амальфи, - неожиданно прозвучал голос Джейка из коммуникатора
Дирака, - время красноречия прошло. У этого вопроса нет двух сторон, за
исключением правильной и ошибочной. И мы собираемся неизбежно отбросить
тебя как прекрасного адвоката ошибочной стороны. Ты уже выдал все свое
самое лучшее, но так как правильной стороне не нужен адвокат, то побереги
свое дыхание. Позволь мне задать один вопрос этому собранию. Что мы теперь
должны делать? И вообще, не кажется ли, как считают Ониане, что вообще
существует что-то, что мы могли бы предпринять? Я склонен сомневаться в
этом.
- И я тоже, - сказал доктор Шлосс, хотя по его виду нельзя никак было
предположить, что он столь же подавлен услышанным. Напротив, он казался
гораздо более заинтересованным, чем когда либо в своей жизни, как ранее
замечал за ним Амальфи.
- Надежда на переживание для временных созданий конца времени кажется
мне столь же бесполезной, как надежда для рыбы пережить то, что ее бросят
внутрь звезды. Парадокс совершенно неоспоримый, по крайней мере на
поверхности, и абсолютно непреодолимый.
- Ни одна проблема не является такой уже и неразрешимой, - яростно
возразил ему Амальфи. - Мирамон, прошу меня извинить за выражение
подобного суждения - но меня не волнует, даже если вы и не извините меня,
но я считаю, что вы страдаете от того же синдрома, что и доктора Фримэн и
Шлосс. Вы состарились прежде своего времени. Вы утратили свой дух к
приключениям.
- Не совсем, - ответил Мирамон, посмотрев на Амальфи с чувством
серьезного и несколько болезненного разочарования. - Мы, по крайней мере,
все еще не убеждены, что ответа не существует. И если мы не найдем его
здесь, мы имеем самые серьезные намерения продолжать путешествие в надежде
найти кого-то, с кем мы могли бы объединить наши усилия, с кем-то у кого
нашлось бы какое-то предложение. И если мы даже не найдем никого, мы
продолжим поиски этого решения сами.
- Что ж, замечательно с вашей стороны, - резко воскликнул Амальфи. -
И клянусь Господом, я отправлюсь вместе с вами. Что ж, мы не можем
вернуться в нашу родную галактику. Но есть еще одна, соседняя NGC 6822,
примерно в миллионе световых лет отсюда. А для вас - это всего лишь
прыжок. И по крайней мере, мы будем двигаться. Мы не будем сидеть здесь со
сложенными руками в ожидании неминуемого удара.
- Это будет движение без цели, - трезво напомнил Мирамон. - Я
согласен с вами в том, чтобы было бы опасно и неразумно рисковать
каким-либо запутыванием с Паутиной Геркулеса, чтобы это ни было. Но я не
вижу другой разумной причины в перелете из одной галактики в другую только
лишь в надежде встретить высокоразвитую цивилизацию, которая, возможно,
смогла бы нам помочь. И вместе с этим - всей остальной вселенной. У нас
есть эта надежда, но она не может быть конечной целью нашего путешествия.
Нашей конечной точкой должен быть центр метагалактики, центр галактик
всего пространства-времени. Только там, где все силы вселенной находятся в
динамическом балансе, кто-либо может надеяться на принятие каких-либо
действий, чтобы избежать или изменить неминуемо приближающийся конец.
Кроме того, осталось не так уж и много времени, прежде чем этот момент
наступит. И, самое главное, Мэр Амальфи, это то, что данная проблема не
просто техническая. Этот конец органически вплетен в фундаментальную
структуру самой вселенной, вписанный при начале чьими руками, о которых мы
не имеем ни малейшего понятия. Все, что мы теперь можем знать, это то -
что все это было предначертано.
И из этого заключения, несмотря на то, что собственная психика
Амальфи боролась против его принятия с момента, когда он понял это сам, по
настоящему уже не существовало спасения. Концептуально, вселенная была
довольно приятным местом для жизни, в согласии с примитивной
атомистической теорией, которая предлагала уверенность в том, что все -
земля, воздух, огонь или вода, металл и апельсины, человек или звезда, в
конечном счете состояли из субмикроскопических вихрей, именовавшихся
протонами и электронами, немного вперемежку с нейтронами и нейтрино, не
имевшими заряда, и всех вместе связывали разношерстные, но дружные
кампании мезонов. Самым типичным представителем являлся атом водорода,
имевший в своем составе один протон, сидевший с удовольствием в центре,
обладавший самодовольным положительным зарядом, в то время как вокруг него
вился один-единственный электрон, окруженный словно пушистой кошачьей
шерстью собственным отрицательно заряженным полем. Самый простой пример:
но все были уверены, что даже для самых тяжелых и комплексных атомах, даже
в тех, что созданы человеком, таких как плутоний, все что требовалось -
лишь подбавлять побольше дровишек, да потяжелее, и тогда больше таких вот
кошек забегают вокруг; конечно при этом будет трудно отличить одну кошку
от другой, но это - в общем обычное наказание для владельца сотен
платежных ведомостей.
Первое знамение, что тут какое-то непонятное несоответствие во всем
этом chromo субмикроскопического и вселенного семейства, как и все добрые
знамения, появилось на небесах. На Земле, почти за полвека до начала
космических полетов, какой-то астроном, чье имя совершенно теперь забыто,
заметил, что два или три миллиона метеоритов, которые входили в атмосферу
планеты каждый день, сгорали на такой высоте и с такой интенсивностью,
которая не могла быть объяснена только лишь эксцентриситетом орбиты
планеты или их скоростью; и один из своих великих полетов воображения,
который несет в конце концов ответственность за каждое новое звено в
великой цепи понимания, ему пригрезилось мысль о том, что он назвал
"контра-земным" веществом или антивеществом. Веществом, созданным из огня
и кошачьей шерсти, вокруг которого должны кружиться огненные кошки.
Вещество, в котором основной атом водорода имел бы в качестве ядра
антипротон, несущий массу протона, но в то же время обладавший
отрицательным зарядом, вокруг которого по орбите носился бы анти-электрон,
с соответствующей, почти неприметной массой электрона, но несущий
положительный заряд. Метеориты из атомов, сконструированных по этой
модели, могли взрываться с особой яростью при первом же соприкосновении
даже с малейшими следами нормальной атмосферы Земли. И такие метеориты
могли бы свидетельствовать о том, что где-то во вселенной имелись
настоящие планеты, обращавшие вокруг настоящих солнц, целые галактики
созданные из такого вещества, малейшей прикосновение к которому означало
бы больше, чем гибель - это было бы полное и совершенное уничтожение -
аннигиляция, когда каждая из форм материи вместе с другой преображалась бы
полностью в энергию, в этом яростном и тотальном объятии.
Любопытно, но метеориты из антивещества, вскоре исчезли, в то время
как сама теория продолжала существовать. Сгоравшие метеориты оказалось
легче объяснить с помощью более обычных условий, но вопрос с антивеществом
или антиматерией - остался. В середине двадцатого века
физики-экспериментаторы даже смогли создать несколько атомов антивещества.
Эти атомы шиворот-навыворот, оказались жизнеспособными лишь на несколько
миллионных долей микросекунды, и стало совершенно ясно, что даже за то
короткое время их жизни, время в котором они существовали, текло вспять.
Частицы, из которых они были созданы, рождались в огромных неуклюжих
беватронах, буквально на несколько микросекунд в будущем, и их сборка в
атомы антивещества в настоящем - для наблюдателей - времени в
действительности являлась лишь моментом их смерти. Совершенно очевидно,
что антивещество оказалось не только теоретически возможным, но и могло
существовать; однако, оно не могло существовать в этой вселенной в
каких-либо значительных количествах, таких как, например, метеорит. Если и
где-то и имелись миры и галактики из антивещества, они могли существовать
лишь в каком-то немыслимом отдельном континууме, где время и градиент
энтропии двигались вспять. Такой континуум требовал по меньшей мере
четырех добавочных измерений в дополнение к четырем обычным, известным нам
по опыту.
По мере расширения вселенной обычного вещества, разворачивавшейся и
двигавшейся к своей неизбежной тепловой смерти, где-то поблизости и все же
"где-то", в месте, невозможном для представления человеком, существовала
совершенно огромная и сложная вселенная-двойник, концентрировавшаяся и
приближавшаяся к сверхъестественной сжатости массы и энергии,
именовавшейся моноблоком. При полной дисперсии, тьма и тишина должны были
оказаться судьбой вселенной, в которой бы стрела времени указывала вниз
для для градиента энтропии, так что для вселенной из антивещества конец
представлял собой как концентрацию массы сверх всяких возможностей и такую
же невозможную концентрацию энергии - чистые огонь и ярость безграничной
энергии, мятущиеся в "первобытном" атоме не больше, чем размеры орбиты
Сатурна вокруг Солнца. И из другой вселенной могла прийти другая; во
вселенной с нормальным веществом, моноблок стал бы лишь началом, но для
вселенной из антивещества - концом. Во вселенной с нормальной энтропией,
моноблок - непереносим и должен взорваться; во вселенной с отрицательной
энтропией, тепловая смерть непереносима и вещество должно сжиматься. В
любом случае, повеление таково: _Д_а _б_у_д_е_т _с_в_е_т_.
Что же наша видимая, реальная вселенная, представляла собой до
моноблока, тем нее менее, считалось по общему соглашению скорее всего
навсегда неизвестным. Классическое утверждение, сделанное за многие века
до этого научного спора Святым Августином, который, когда его спросили,
что мог делать Бог до того, как Он создал вселенную, ответил, что Он
занимался созданием ада для тех, кто задает подобные вопросы; таким
образом, "время до Августина" стало чем-то таким, о котором могли знать
историки, но для физика, по определению - ничем существенным.
Так было до сих пор.
Но если только Ониане правы, то им немножко удалось приподнять
занавес и уловить мимолетный проблеск неведомого.
И посмотреть теперь этому неведомому в лицо, по настоящему, уже могло
оказаться и не столь фатальным.
Во время своего ликующего полета к галактике Андромеды, Ониане
обнаружили, что один из их спиндиззи - самое странное, что это оказалась
машина специально только что созданная в соответствии с проектом, а не
один из тех старых и довольно потрепанных двигателей, размонтированных и
переправленных из города Бродяг - почему-то начал разогреваться. Это
оказалось проблемой тогда совершенно новой для них, и вместо того, чтобы
рисковать возможностью появления каких-либо неизвестных эффектов, которые
могли проявиться в результате работы такой машины, если бы ей позволили
разогнаться по-настоящему, они отключили практически полностью все свою
планетарную сеть спиндиззи, оставив лишь 0.02 процентный экран,
необходимый для поддержания атмосферы планеты и теплового баланса.
И именно тогда, там, в абсолютном спокойствии межгалактического
пространства, их инструменты засекли в первый раз в истории человечества
шепот постоянного творения: крошечное _т_р_е_н_ь_к_а_н_и_е_ новых атомов
водорода, рождавшихся одни за другим совершенно из ничего.
Даже одно это уже могло бы оказаться весьма отрезвляющим опытом для
любого человека, с мыслительным складом ума, даже для того, который не
обладал бы историческим опытом долгого преобладания религиозных тенденций
в истории Ониан; никто еще не мог наблюдать рождения первобытной материи,
из которой состояла вся известная вселенная, и при этом из того, что
демонстративно являлось как бы ничем, и чтобы у него в сей же момент не
появилась вдруг мысль, нет - убежденность, что должен обязательно
существовать и Создатель, и что Он должен находиться где-то тут,
поблизости, где происходит Его работа. Это крошечные звяканье и
треньканье, слышимое приборами Ониан, казалось, сперва не оставило
никакого места для долгих споров по космогонии и космологии, касавшихся
любой из циклических моделей вселенной, любой и вечной диастолы
[физиологический термин] от моноблока к тепловой смерти - и обратно, в то
время как от Создателя требовалось лишь отдаленное воздействие на
ритмический процесс - а то и вообще ничего. Здесь шел сам процесс
созидания: невидимые Пальцы касались пустоты; безграничный абсурд,
который, потому что являлся безграничным, не мог быть ничем иным, как
божественным.
И все же Ониане оказались достаточно умны, чтобы кое-что заподозрить.
В истории, фундаментальные открытия довольно часто зависели от
амбиций; это же открытие, с виду вроде бы обеспечивало четкий ответ на
двадцать пять тысяч лет постоянных теологических споров, и в результате
утверждение о том, что Господь неопровержимо существует в первый раз за то
время, с тех пор как было постулировано Его существование каким-то
солнцепоклонником еще Каменного века или, быть может, мистиком,
обжиравшимся галлюциногенными грибами, теперь уже не могло быть столь
простым, как казалось. Слишком уж легко этот спор оказался выигран;
слишком многое намекало на постоянное созидающее присутствие Бога,
существовавшего в этот момент времени, чтобы сделать логичным то, что
такое существование должно быть доказано столь простыми, но одиночными
физическими данными, полученными в результате того, что по настоящему
можно честно описать как обычный случай.
Гиффорд Боннер несколько позже отметил, что просто невообразимо
повезло, когда первыми это открытие сделали Ониане, люди, лишь недавно
вернувшиеся к какому-то подобию общества, в котором могла существовать
какая-то наука; но которые в то же время, так и не потеряли своего
ощущения непрерывности и чрезмерной сложности теологии нынешнего времени в
век науки, повезло, что именно им было позволено услышать эти крошечные
родовые вскрики в этих яслях времени. Для типичного землянина конца
Третьего Тысячелетия, с как правило, инженерной базой знаний, философски
закутанного в паутину примерно в равной степени распределенного "обычного
смысла" и чистой, наивной мистики Прогресса (именно в этот момент анализа
Боннера у Амальфи появилось слабое желание смутиться), оказалось бы
довольно легко принять эти данные по их видимой ценности и установить их
на соответствующую полочку, наравне с трясиной телепатии, расового
подсознания, персональной реинкарнации или прочих сотен ловушек, которые
подстерегают человека с научно ориентированным складом ума и который не
знает, что он такой же закоренелый мистик, как какой-нибудь факир,
возлежащий на ложе из гвоздей.
Но Ониане оказались подозрительными; они сперва попытались
разобраться в своем открытии исходя только из того, что оно представляло
собой с виду. Теология могла и подождать. Если постоянное созидание -
факт, тогда, в основном, это исключало существование моноблока в истории
вселенной, или то, что неизбежна ее тепловая смерть; вместо этого, все
должно постоянно происходить именно вот так - мир без конца. Таким
образом, это открытие оказалось столь фундаментально неопределенным, как
оказывались прежде и все подобные открытия, что в один и тот же момент оно
- это открытие могло означать совершенно противоположное; только задайте
т_а_к_о_й_ вопрос, и посмотрите, каков будет ответ.
Этот четкий подход немедленно принес свои результаты, хотя
дальнейшие, предложенные им для проверки намеки, оказалось переварить
ничуть не легче, чем самый первый, противоречивый набор. Понадеявшись на
счастливый шанс и на свои, в основном еще им самим незнакомые машины,
Ониане вообще отключили свои спиндиззи и начали прислушиваться еще
упорнее.
И в этом самом совершенном из могильных молчаний, поразивший их шепот
постоянного созидания, оказалось, имел два голоса. Каждое треньканье при
рождении являлось не одним голосом, а дуэтом. С появлением из ниоткуда
каждого из атомов водорода в нашей вселенной, в тот же момент появлялся
зловещий двойник, атом водорода антивещества, чтобы в тот же момент
погибнуть. Появлялся... откуда-то еще.
Вот так. Даже то, что казалось фундаментальным, неопровержимым
доказательством существования течении времени в одном направлении и
постоянного созидания, могло быть также неоспоримым свидетельством
циклической космогонии. И некоторым образом, для Ониан это показалось
удовлетворительным; это была физика, знакомая им, что-то вроде идиота,
стоящего на перекрестке и орущего "Господь пошел во-о-он той дорогой!", и
каким-то образом умудрявшегося показывать сразу во всего четырех
направлениях. Тем не менее, наследство какого-то чувства угрозы у них
осталось. Это единственное многоголосое бормотание данных, которые
невозможно было заполучить при иных обстоятельствах, само по себе
оказалось достаточным для подтверждения существования второй целой
вселенной антивещества, до точки конгруэнтной со вселенной нормального
вещества, но совершенно противоположной ей по знаку. То, что походило на
рождение атомов антиводорода, одновременно с рождением атомов обычного
водорода, в действительности было смертью; теперь уже не было сомнения в
том, что во вселенной антивещества время бежало вспять и то же самое
касалось градиента энтропии, так как одно являлось демонстративным
проявлением другого.
Концепция, конечно же, была весьма старой - столь старой, что на
самом деле Амальфи лишь с огромным трудом смог ее припомнить. Просто во
время его жизни она стала столь привычной, что он полностью забыл о ней. И
возрождение этой концепции сейчас и здесь Онианами сперва показалось ему
огромным анахронизмом, вычисленным лишь для того, чтобы сбить с пути
настоящую работу практичных людей. В особенности недоверчиво он отнесся к
предположению о вселенной, в которой негативная энтропия являлась
главенствующим принципом; при таких обстоятельствах, как указала его
скрежещущая, будто заржавелая, память, причина и следствие не могли
предохранить даже примерные статистические соотношения, которые
дозволялись для вселенной, доступной его чувствам. Энергия должна была
аккумулироваться, события должны были совершаться в обратном направлении,
вода должна была течь вверх по склону горы, старики - пробуждаться к жизни
из воздуха и почвы и учиться в обратном порядке своей жизни, в направлении
возврата обратно в лоно матерей.
- В общем-то так или иначе, это с ними и происходит, - мягко отметил
Гиффорд Боннер. - Но в действительности, я сомневаюсь, что это
парадоксально, Амальфи. Обе эти вселенных можно воспринимать как
разворачивающиеся, и двигающиеся к своему концу, и теряющие энергию при
каждом переходе. Тот факт, что с нашей точки зрения вселенная
антивещества, кажется, накапливает энергию - всего-лишь предубеждение,
встроенное в тот образ, каким мы привыкли смотреть на вещи. В
действительности, обе эти вселенные, наверное, просто разворачиваются в
противоположных направлениях, подобно двум жерновам. И хотя, с первого
взгляда обе стрелы времени указывают в противоположных направлениях, в
действительности они обе скорее всего указывают вниз, под гору, подобно
указателям на верхушке холма одной и той же дороги. Но если вас беспокоит
динамика этого процесса, то пожалуйста, помните то, что оба наших
пространства являются четырехмерными и с такой точки зрения - совершенно
статичны.
- Что соответственно приводит как жизненно важному вопросу смежности,
- весело ворвался в р
...Закладка в соц.сетях
