Жанр: Научная фантастика
Война за асгард
...ительно сломана, к тому же
варварски расплющена, словно паровым молотом, лучевая кость. А то, что
показалось поначалу темными наростами на пальцах правой, — просто запекшаяся
кровь. Бедолага, видно, пытался одной рукой открыть двери, ведущие из пещеры в
ущелье, царапал камень так, что содрал себе все ногти... И ведь почти добился
своего, во всяком случае, исхудав до такой степени, он вполне мог протиснуться
в расщелину. Но, наверное, было уже слишком поздно. Грустная судьба — умереть
от истощения, нечеловеческим усилием пробившись наконец к выходу из каменной
ловушки...
Басманов не стал его трогать. Ему было жаль этого безымянного
азиата, погибшего на расстоянии двух шагов от выхода из расщелины, но он не
собирался задерживаться здесь для того, чтобы похоронить тело или хотя бы
прочитать над ним молитву. Нехорошо и не по-христиански, но времени оставалось
совсем мало.
Тем более что через несколько шагов стало ясно — одной могилой и
одной молитвой здесь дело не кончится.
Метрах в двадцати от входа пещера расширялась, образуя широкий и
круглый зал. Похоже, когда-то здесь жили люди — вдоль стен стояли низкие
каменные лавки, в центре зала темнела дыра колодца, окруженного большими
треугольными осколками кремня. Вполне типичное пещерное жилище, Басманову
приходилось встречать такие, в том числе и во время недавнего перехода через
Гиндукуш. Странным казалось, пожалуй, только отсутствие окон или хотя бы
световых колодцев — обычно в подобных жилищах они наличествуют. Это была
единственная странность круглого зала, не считая, разумеется, доброго десятка
трупов, аккуратно уложенных на лавки у стен.
Влад обошел пещеру по кругу и внимательно осмотрел трупы. Все
азиаты, возраст от пятнадцати до шестидесяти, четыре женщины и шестеро мужчин.
Один погиб от огнестрельного ранения — стреляли из какой-то крупнокалиберной
пушки вроде “питона”, пуля вырвала шмат мяса из правого плеча, заодно раздробив
ключицу. Кровотечение, сепсис — даже ночным зрением Басманов видел, как
почернело лицо несчастного. Остальные, по-видимому, умерли так же, как и
человек у дверей, — от истощения. Во всяком случае, никаких видимых повреждений
на их телах Влад не обнаружил. При этом все десять лежали на лавках в
одинаковых позах, со скрещенными на груди руками. У каждого на сложенных
лодочкой ладонях покоился глубокий глиняный черепок с горсткой черного пахучего
праха — пеплом сожженных трав. Басманов снова понюхал воздух. Оттенки запаха,
до сих пор плывущего из погребальных черепков, были ему знакомы. Индийская
конопля, в огромных количествах произраставшая на заброшенных ныне плантациях
Чуйской долины. Но в воздушном следе, который привел его сюда, доминировал
совсем иной аромат. И источник этого запаха тоже таился тут, в пещере, —
Басманов чувствовал, как его сладкие волны поднимаются из колодца. От этого
запаха спазмами перехватывало горло... Он помотал головой. Вентиляция в пещере
оставляла желать лучшего, а долго находиться в замкнутом пространстве, где
сожгли, похоже, не один килограмм высококачественной анаши, не слишком полезно
для сохранения ясности ума. Основной вопрос: кто эти люди и как они сюда
попали? Отставить. Основной вопрос формулируется так: кто положил этих людей на
каменные скамейки, сунул им в руки дурацкие черепки и сжег партию прекрасного
чуйского каннабиса стоимостью в несколько тысяч евро за упокой их заблудших
душ? И где он сейчас, этот таинственный кто-то?
Тела уже остыли, хотя не успели окоченеть. Пепел в черепках тоже
был холодным, но запах ощущался вполне явственно. Похоже, обряд состоялся
накануне вечером — незадолго до того, как Басманов, перевоплотившись в зверя,
учуял далекий запах крови, смешанной с горящей коноплей и еще чем-то, названия
чему он пока не знал.
Мог ли этот неизвестный совершить свой странный обряд над десятью
погибшими здесь, в круглом зале, и оставить без внимания одиннадцатого,
пытавшегося отворить дверь? Могли он пройти мимо бедняги, царапавшего скалу
единственной здоровой рукой, и, протиснувшись между валунами-клиньями, уйти
куда-то в верховья ущелья? Сочетается ли это с образом человека, который
незадолго до этого проводил в последний путь тех, кто покоится сейчас на
каменных лавках вокруг зловещего кремниевого колодца? Нет, пожалуй, не
сочетается. Что из этого следует, полковник Басманов? Два варианта: либо тот,
кто это сделал, поднялся из колодца и по завершении обряда спустился обратно,
просто не заметив мертвеца, лежащего у входа в пещеру, либо, что по многим
причинам более вероятно, это и был тот самый мертвец. Номер одиннадцатый,
переживший всех своих спутников, похоронил их так, как велел ему обычай его
народа, а после попытался выбраться из пещеры. Что ж, тогда он герой, хотя и
неразумный — силы, потраченные им на перетаскивание десятерых покойников, очень
пригодились бы в борьбе с каменной дверью. Впрочем, возможно, он
руководствовался иной системой приоритетов..
Тяжелый запах, повисший в пещере и совершенно не собиравшийся
выветриваться, несмотря на тянувший из расщелины сквознячок, кружил голову и
мешал сосредоточиться. Что же это за люди? Внезапно Басманова словно током
ударило — он схватил ближайшего мертвеца и рывком перевернул на живот.
Рванул ветхую ткань халата, скрывавшего иссохшее, худое тело с
выпирающими ключицами.
Под правой лопаткой тянулись ряды маленьких, очень четких, слегка
фосфоресцирующих в темноте цифр. Порядковый номер, пожизненно присваиваемый
ограниченной в правах личности.
Влад перевернул еще одно тело. Такой же номер, отличающийся только
последней цифрой.
Все мертвецы принадлежали к трэш-контингенту. Все они были
узниками самого большого в мире концентрационного лагеря.
То есть уже не были. Каким-то непонятным образом им удалось
выбраться из-за Стены. А это означало, что путь, ведущий из Урочища Каменных
Слез в зону Ближнего периметра, существует. Чутье зверя не обмануло Басманова.
Он разжал пальцы, и худое, почти невесомое тело с глухим стуком
упало на каменную скамью. Глиняный осколок выскользнул из мертвых рук, ударился
об пол и разлетелся вдребезги. Облачко черного праха закружилось у ног
Басманова.
Тогда он вернулся к выходу из пещеры, поднял на руки того, кто все
еще пытался сбитыми в кровь пальцами дотянуться до падающей из расщелины узкой
полоски света, и отнес в круглый зал. Лавок оказалось всего десять, и Басманову
пришлось подвинуть на ложе самую тоненькую из женщин — ему пришло в голову, что
погибший не имел бы ничего против такого соседства. Он положил искалеченную
руку мертвеца ей на грудь и соединил их ладони так, что плошка с пеплом
сгоревших трав лежала сверху.
Больше он ничего не мог для них сделать.
ШЕСТЕРКА ВТОРАЯ
Лишь по окончании дня производи смену
7. САНТЬЯГО МОНДРАГОН, ЛИТЕРАТОР
Москва, протекторат Россия,
1 августа 2053 г.
Они остановились в отеле “Третий Рим” на Большой Ордынке. Из окон
номера, расположенного на двадцать втором этаже, открывался прекрасный вид на
Кремль.
С точки зрения Мондрагона, Москва была очень красивым городом. Он
не мог понять, почему Катя постоянно называет столицу протектората “помойкой”,
а москвичей “хамлом”. Надоело, ныла она, и так месяц в деревне проторчали, а
тут еще Москва эта сраная... Хочу в Нью-Йорк, в Париж хочу, куда-нибудь, только
подальше от этих дебильных рож, ненавижу, ненавижу... Подумай, милая, отвечал
Сантьяго, ты в Москве полжизни прожила, а я тут первый раз, а может, и
последний... Я просто обязан получше узнать столицу страны, подарившей мне мою
королеву... мою любимую... мою ненаглядную... А карточку дашь? — спрашивала
Катя. Карточка кардинальным образом меняла ее настроение, и она тут же
принималась звонить каким-то подругам детства, подбивая их на совместное
посещение салонов высокой моды. Салоны в Москве, судя по скорости, с какой таял
текущий счет Сантьяго, были шикарные.
Деньги заканчивались. Правда, из уплаченных Сомову семидесяти
тысяч отступных пятнадцать впоследствии удалось вернуть, отыграв в покер. Но
трат хватало и без этого: только на взятки чиновникам эмиграционной службы ушло
столько, что даже Катя смогла бы полностью обновить гардероб. Без взяток,
разумеется, здесь не делалось ничего. Хорошо еще, что Антон не бросил в беде и
составил им компанию. Он великолепно разбирался в сложной иерархии
администрации протектората, знал все нужные ходы и выходы, подсказывал, сколько
и кому следует дать. Хитрость заключалась в том, что формально территорию
протектората мог покинуть любой желающий, поэтому никаких особых разрешений
вроде бы и не требовалось. С другой стороны, всем отъезжающим предписывалось
иметь генетический паспорт международного образца, выдаваемый
представительством СГК при Министерстве иностранных дел. Крепостным, к их
счастью, таких паспортов не полагалось — доведись им проходить многоступенчатую
процедуру генетического контроля, поместья бы враз обезлюдели. Но Иван
Кондратьев больше не был крепостным.
Правда, и свободным он тоже не стал. Сантьяго ошибался, полагая,
что для освобождения бывшего раба достаточно объявить его полноправным
гражданином. Во всяком случае, законы протектората такого не предусматривали.
Адвокату Сомова, оформлявшему акт дарения, потребовалось несколько
часов, чтобы объяснить Мондрагону очевидные, с точки зрения любого русского,
вещи: раб не перестает быть рабом оттого, что его подарили или продали другому
хозяину. Раб — это звено в сложной системе имущественных и правовых отношений;
в большинстве случаев он связан с определенным земельным владением, но иногда,
как в случае с Сантьяго, может рассматриваться и обособленно. Поскольку
Сантьяго не имеет собственного поместья в России, Иван подпадает под
определение домашнего раба и как таковой является неотчуждаемой собственностью
Мондрагона. На территории протектората Сантьяго волен делать с ним все, что
пожелает; более того, если он захочет вывезти Ивана за пределы России и там,
например, живьем сжечь на костре, то это действие, скорее всего, повлечет за
собой судебное преследование местных органов юстиции, но специальная коллегия
российских адвокатов, занимающаяся подобными случаями, встанет на защиту
хозяина и с очень большой долей вероятности выиграет дело. Прецеденты, по
крайней мере, имелись.
С освобождением раба дело обстояло сложнее. Требовалось разрешение
губернского попечительского совета, налоговой службы, еще десятка каких-то
инстанций. Кроме того, если вывезти из России раба было достаточно просто, то
для вольноотпущенника бюрократия протектората воздвигла на этом пути почти
непреодолимые преграды
По совету адвоката Сантьяго отправился решать эти проблемы в
Москву. Там он одновременно подал прошение в администрацию протектората — об
освобождении и усыновлении бывшего крепостного Ивана Кондратьева и в
представительство СГК — о выдаче Ивану Кондратьеву международного генетического
паспорта. Катя поначалу противилась идее об усыновлении, но Мондрагону удалось
убедить ее в том, что на фоне его троих детей от предыдущих браков еще один
русский мальчик погоды не сделает. В результате Катя сдалась, и Сантьяго даже
удивился, как просто досталась ему эта победа.
Ход сработал — усыновить Ивана Мондрагону разрешили. Антон
объяснил, что когда-то такая процедура была очень популярна — в конце прошлого
века американцы пачками вывозили детей из расползающейся на кусочки России.
Судьба большинства сложилась впоследствии печально, поскольку одержимые
популярными в тот период идеями общечеловеческих ценностей западные филантропы
усыновляли сирот из всевозможных групп риска, больных, инвалидов, детей с
ужасной наследственностью. Понятно, что жернова жестоких генетических чисток
тридцатых годов перемололи этих несчастных начисто. Но протоптанная однажды
тропинка не заросла.
Получить международный паспорт оказалось значительно сложнее.
Антон с самого начала предупреждал Сантьяго, что Ивану не пройти тест Вайсбаума
— в его семье по мужской линии алкоголиками были все. То, что сам Иван не
только не пил, но и питал к алкоголю физическое отвращение, в чем Сантьяго
убедился за проведенные с пасынком две недели, не имело никакого значения — как
всегда, при составлении генетической карты испытуемый расплачивался за грехи
отцов. Предварительное обследование, проведенное в маленькой частной клинике,
принадлежавшей однокашнику Сомова, показало, что Иван относится к категории
С-2. Не так уж плохо — если бы речь шла о гражданине Объединенной Европы или
Североамериканского союза. Но не о России.
Славянин с генетическим индексом ниже литеры В автоматически
подлежал санации. Это правило не распространялось на крепостных, и вывезти
Ивана из России, не освобождая его, было бы намного проще. Проблема заключалась
в том, что если Сантьяго собирался рано или поздно отпустить его на свободу, то
мальчика неизбежно ожидала проверка в Службе генетического контроля, а затем
все та же санация. Пусть даже Ивану не грозило оказаться за Стеной — в конце
концов, до Большого Хэллоуина оставалось не так уж много времени, — но ведь в
распоряжении СГК имелись и другие способы. Принудительная стерилизация,
например.
Таким образом, проблема, вставшая перед Мондрагоном,
формулировалась просто: Ивану необходимо получить индекс В-10. В той же
Североамериканской Федерации подобная проблема решения не имела. В России дело
обстояло несколько по-другому, здесь многое зависело от нужных связей (которыми
располагал Сомов) и соответствующих сумм денег (которые выплачивал нужным людям
Сантьяго). Мондрагон, подобно большинству людей, искренне считал Службу
генетического контроля неподкупной организацией; тем сильнее он удивился,
поняв, что даже его скромных пожертвований хватит на то, чтобы изменить
заключение независимой комиссии московского филиала СГК. Правда, как ни скромны
были эти пожертвования, они подвели Сантьяго к самому краю финансовой пропасти.
Хорошо еще, что Катя ни о чем не подозревала. Сантьяго и сам
злился на себя за совершенно дурацкую авантюру с усыновлением Ивана — ничего,
кроме расходов, она ему пока не принесла, да и на будущие дивиденды
рассчитывать не приходилось. Сомов, правда, советовал сделать из Ивана личного
телохранителя, воспитав его в духе полной преданности и самопожертвования, но
Мондрагону с его образом жизни вряд ли мог всерьез понадобиться телохранитель.
Так что круглую сумму, потраченную на Ивана Кондратьева, можно было без особых
колебаний записывать в раздел “убытки”.
Но для Мондрагона освобождение мальчика стало делом не столько
денег, сколько чести. К деньгам он всегда относился легко, тем более что
последние несколько лет устойчивое положение в десятке наиболее продаваемых
авторов мира позволяло ему жить весело и безбедно. Слово кабальеро — другое
дело: потеряв самоуважение, сломаешь что-то очень важное, без чего невозможно
прожить; голоса ушедших в вечную тьму поколений предков, дипломатов и
конкистадоров, не давали ему забыть о высоком достоинстве рода Мондрагонов. Он
и без того слишком часто вел себя не так, как подобало наследнику славы своих
прадедов, чтобы унижать себя еще и нарушением данного слова
Поэтому он, к большому удивлению Сомова, продолжал тратить деньги
на превращение Ивана в полноценного гражданина Прекрасного Нового Мира. Деньги
тем временем заканчивались быстрее, чем рассчитывал Сантьяго: к российским
расходам прибавлялись выплаты по кредиту за новый дом, купленный по настоянию
Кати все в той же Санта-Барбаре, алименты трем предыдущим женам, неустойка
издательству “Бэнтам”... Положение складывалось неприятное, самое время было
подписывать контракт на новый роман или сценарий, но для этого требовалось
лично появиться в Нью-Йорке или Лондоне. Москва — тут приходилось согласиться с
Катей — в плане большой литературы оставалась на задворках цивилизованного
мира; немногие здешние писатели так и не научились связно излагать свои мысли
на английском, а реформа алфавита, предпринятая первым Протектором России и
призванная вернуть русских в лоно мировой культуры при помощи перехода на
латиницу, до сих пор шла со скрипом — особенно в провинции.
Это было тем более обидно, что роман, задуманный еще в Конаково,
двигался вперед довольно споро. Через два месяца после трагической гибели юного
Тедди в поместье Мэйфлауэра появляется проповедник, несущий в мир Слово
Хьюстонского Пророка. Ему около тридцати лет, но повидать он, судя по всему,
успел немало. Проповедник суров, аскетичен и беспощаден к слабостям. Само его
появление в усадьбе одного из видных функционеров Белого Возрождения не может
не настораживать — Мэйфлауэр начинает подозревать в нем эмиссара Инквизиции. У
патриарха хватает врагов в высших сферах, способных натравить на него
сторожевых псов Пророка. Но предпринять он ничего не может — проповедники
вольны в своих перемещениях и никто не вправе запретить им бороться за чистоту
веры. Единственное, что в силах Мэйфлауэра, — осторожно создать вокруг
проповедника невидимую и непроницаемую стену, внушив обитателям поместья, что
беседы с чужаком не пойдут им на пользу. Мало-помалу проповедник оказывается в
изоляции; его стараются избегать; исключение составляет сам Мэйфлауэр, ведущий
с ним длинные беседы о целях и принципах Белого Возрождения. Основной смысл
этих бесед — понять, кто стоит за спиной незваного гостя; эта же задача стоит
перед людьми Мэйфлауэра в Вашингтоне и Хьюстоне. Но все усилия тщетны:
активность агентуры Мэйфлауэра только раздражает Святую Церковь. Тем временем
проповедник встречает Глорию у склепа, в котором покоится прах погибшего
автогонщика. Девушка пытается убежать, но он удерживает ее. Их разговор над
погребальной урной. Слезы Глории. Проповедник говорит о грехе предательства.
Отчаяние. Она на коленях вымаливает у него снисхождение. Но проповедник
неумолим. Он разворачивается и уходит, оставив ее в слезах у подножия склепа.
Этот разговор доставил Сантьяго особенно много хлопот. Следовало
написать его так, чтобы у подавляющего большинства домохозяек (45 процентов
активной читательской аудитории) слезы текли ручьем, так же, как у Глории.
Мужчины, напротив, должны были ассоциировать себя с проповедником, у ног
которого рыдала бедная Глория. Правильное конструирование сцены, по подсчетам
виртуального секретаря, давало более чем восьмидесятипроцентную вероятность
сильной реакции сопереживания со стороны читателей, склонных к идеализации
образа доминирующего мужчины. На таких сценах (их количество редко превышало
десяток) держался весь текст, и ради них стоило постараться. На разговор у
склепа Сантьяго убил два дня. Он как раз занимался окончательной шлифовкой
деталей, когда по внутренней сети отеля его вызвал Сомов.
Канал Мондрагона был заблокирован стандартным предупреждением: “Не
беспокоить. Работаю!” Чтобы проигнорировать предупреждение и связаться с
Сантьяго по внутренней сети, Сомову требовались веские основания, и Мондрагон
решил принять вызов.
— Санек, — закричал Сомов, когда Сантьяго подтвердил получение
вызова, — с тебя шампанское и девочки! Дали твоему байстрюку В-10!
Мондрагон щелчком отключил виртуального секретаря, проигрывавшего
сцену у склепа в трехмерной голографической проекции, и схватил стоявший на
низком эбеновом столике стакан с “отверткой”.
— Великолепно! Паспорт у тебя?
На экране видеофона появилась голубоватая мерцающая карточка —
генетический паспорт международного образца. Сомов махал ею перед камерой.
— Вот он, твой паспорт! Но хрен ты его получишь, пока не
преставишься как положено. Понял, Дон КишотЛаманчский?
— Нет проблем. — Сантьяго машинально прикинул, сколько наличных у
него с собой — карточку забрала утром Катя. — Где гуляем?
— Слушай и запоминай — столик заказан в “Петре Первом” , это от
тебя в трех кварталах. Заказ сделан на семь вечера, у тебя еще масса времени,
чтобы подготовиться. Вингер не бери, там идти всего ничего. Катька дома?
— В клубе, — сказал Мондрагон, надеясь, что это правда. —
Позвонить ей ?
— Не смеши меня, Саня. В Тулу со своим самоваром? Ивана вот
возьми. Развлечет нас чем-нибудь... Где он, кстати?
— В Саду, обучается английскому... или монстров истребляет. У него
и то, и то хорошо получается
— Все, — сказал Сомов, оборачиваясь к кому-то, находящемуся вне
поля зрения камеры, — заканчиваю уже... Значит, договорились — в семь в
“Петре”. Обнимаю
Он отключился. Сантьяго допил “отвертку”, швырнул пустой стакан в
угол — мягкий ковер поглотил звук удара.
— Иван Кондратьев, — приказал он информблоку, — визуальный канал.
Огромный экран видеофона замерцал муаровым. Стала видна грубая,
обитая жестью стойка бара, над которой клубами плавал сизый табачный дым, угол
колченогого стола, тускло отсвечивающее металлом дуло старинного пистолета
Потом весь экран заполнило чье-то бородатое лицо, хищный хрящеватый нос с
подрагивающими ноздрями, перемалывающие что-то мощные челюсти. Взгляд вниз — на
мокрых от виски и пива неструганых досках стола между двумя лежащими друг
напротив друга длинноствольными пистолетами брошены игральные карты с рисунками
в стиле девятнадцатого века, дамы в пышных кринолинах, валеты в бархатных
кафтанах, короли в соболиных мантиях Иван играл в покер в салуне на Диком
Западе — неплохая возможность потренироваться в английском, да и в стрельбе
тоже.
— Ваня, — позвал Сантьяго, подключив аудиоканал. Изображение на
экране заколебалось. Фата-моргана, в отличие от других виртуальных конструктов,
существовала не только в воображении подключившегося, обладая определенной
степенью вещественности, но для ее поддержания требовалась постоянная
концентрация — Ваня, слышишь меня?
— Слышу, господин Мондрагон, — отозвался Иван. Как ни бился
Сантьяго, пытаясь отучить его от этого обращения, все было тщетно. — Хотите,
по-английски поговорим?
— Успеется, — сказал Сантьяго. — Можешь плясать — тебе дали
паспорт. Индекс В-10. Так что сегодня мы гуляем.
— Ух ты! — закричал мальчик, окончательно выходя из концентрации и
стаскивая с головы шлем. Салун немедленно превратился в маленькую тесную
комнатенку с половинкой стола, макетом барной стойки и огромным количеством
натыканных всюду сенсоров и проекционных аппаратов. Никого, кроме Ивана, в
комнате, разумеется, не было. — А мы сможем поехать на Филиппины?
— Сможем. Только сначала мне нужно закончить кое-какую работу, так
что вряд ли это получится до зимы. Но зимой там тоже хорошо, уж поверь мне.
— Я знаю, — сказал Иван, — брат мне говорил...
— Слушай меня, сынок. В семь мы должны быть в “Петре Первом”, это
такой ресторан. Антон Игнатьевич сказал, что это близко, но я не имею никакого
представления, где именно. Твоя задача — узнать точное расположение ресторана и
кратчайшую дорогу к нему. Без двадцати семь ты у меня в номере, форма одежды —
парадная. Вопросы есть?
— Никак нет, господин Мондрагон. — Иван казался встревоженным. — А
госпожа Катерина тоже с нами пойдет?
— Вряд ли. — В последнее время Катя раньше десяти в отель не
возвращалась. — Это будет нечто вроде холостяцкой вечеринки. Так что можешь не
ломать голову, кого из своих подружек приглашать.
Мальчик слабо улыбнулся. Никаких подружек в Москве у него не было,
все свободное время он проводил, проходя тренинг-программы в Саду фата-морган,
но Сантьяго постоянно делал вид, что подозревает его в ухаживаниях за добрым
десятком проживающих в отеле девиц, чем ужасно Ивана смущал.
— Хорошо, господин Мондрагон, я все узнаю. Представляете, я в
“Легендах Дикого Запада” уже восемнадцатый уровень прошел! По-английски чешу,
как настоящий ковбой. Правда, хотите, прямо сейчас поговорим?
— Мне полезней тренировать русский, — сказал Сантьяго. — Но ты
молодец, я тобой доволен. Когда приедем в Нью-Йорк, познакомлю тебя там с одной
особой... она, правда, гордячка, но перед тобой, думаю, не устоит.
В углу экрана замигал пурпурный треугольник — кто-то снова вызывал
Мондрагона по внутреннему каналу. Сантьяго помахал рукой ставшему совсем
пунцовым Ивану и, почти увер
...Закладка в соц.сетях
