Жанр: Научная фантастика
Цена познания
...о смотрел перед собой остановившимся
взглядом. Час назад закрылась дверь за Катру. После его ухода я вынул некоторые вещи из
чемоданов, перелистал пахнущую типографской краской газету. Включил телевизор и с
удовольствием посмотрел новости, хотя порой не понимал, о чем и о ком идет речь. Встал,
перешагивая через раскиданные вещи, прошелся по комнате. Подошел к столу, с
любопытством взял плотный лист с заголовком "Рекомендуемые действия". Держа его в
руке, вернулся на кровать и не без интереса стал читать, что именно мне рекомендуется
делать для скорейшего приведения себя в норму. Но за всеми этими осмысленными
действиями стояла глухая тоска. И в какой-то момент, когда белозубый диктор особенно
широко улыбнулся с экрана, она обрушилась на меня всей своей тяжестью. Все обиды и
разочарования, которые я успел испытать в жизни, потускнели и съежились. Не было больше
ни радости от предстоящей встречи, ни огорчения от изгнания. Все чувства отступили,
выцвели перед этой странной уродливой правдой.
Всплыли простые и страшные слова Катру: "Никто не должен стареть и умирать".
Всплыли и принесли с собой дикую тоскливую безысходность. Теперь я понял. Я не должен
стареть. Я не должен умирать. Я могу жить долго, очень долго, много дольше, чем
какие-нибудь девяносто лет. Я не хочу умирать!!! Во мне, в Мари, во всех моих знакомых, в
любом человеке заложено бессмертие. Мы приносим его с собой, появляясь на свет. И мы не
можем им воспользоваться!
Я стиснул голову и ощутил, как под рукой на виске бьется пульс. "Это не кровь
проходит через вену, - подумал я. - Это тикают мои часы. Нет, даже не часы, таймер".
Давным-давно, когда я был ребенком, его взвели, и теперь ничто и никто не в силах его
остановить. А вокруг люди подходят друг к другу и заводят, заводят таймеры, даже не
осознавая, что они делают. День за днем они склоняются над детскими кроватками и, с
нежностью глядя на своих детей, ласково запускают безжалостный механизм, который
столетие спустя превратит ребенка в прах. Но я не хочу умирать! Наверное, нечто подобное
чувствует человек, умирающий от болезни в молодом возрасте. Еще много лет он мог бы
ходить по земле, что-то делать, чувствовать, жить. Но теперь остались считанные дни, и
конец отсрочить невозможно. Вот что имел в виду тот несчастный, о котором говорил Катру.
Какая разница - через день или через сорок лет, если впереди могли быть бесчисленные
столетия.
Силясь отогнать от себя эту мысль, я неожиданно вспомнил тот давний вечер, когда
пытался представить свою смерть. Тогда были страх, и бессилие, и такое чувство, будто
кто-то подталкивает меня к обрыву и, несмотря на все свое сопротивление, я. неуклонно
приближаюсь к пропасти мелкими шагами. Все это было неприятно, и мерзко, и даже
страшно, и все же эти чувства не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытывал сейчас.
Оказалось, что, сетуя на неведомую силу, к обрыву я подталкиваю себя сам. Подталкивал
всю жизнь и теперь уже не могу остановиться. И не остановлюсь до тех пор, пока не сделаю
последний шаг и навстречу мне не рванется земля. Тот пронизывающий, тягучий страх,
который я тогда испытал... это не следствие неизбежности смерти. Это - ее причина. Я знаю,
что я умру. Я боюсь того, что я умру. И умру я только из-за того, что я знаю и боюсь! Но
даже это еще не самое страшное.
Настанет момент, когда моя дочка поймет, что я смертен. Он неизбежен, рано или
поздно через него проходит любой ребенок. Он настанет и послужит еще одним шагом в
этом жутком процессе осознания. А вслед за этим моментом будет другой, когда она придет
ко мне и спросит: "Папа, а правда, что я когда-нибудь умру?" И что я ей скажу? Что я ей
скажу?! "Да, девочка моя, ты когда-нибудь умрешь, но это случится еще не скоро. У тебя
впереди еще вся жизнь, и я надеюсь, что ты проживешь ее счастливо и достойно". Это и
будет мой ответ? Конечно, почему бы мне так не сказать, ведь это - правда... Но нет,
правдой это было два часа назад. А отныне это не правда, а лишь ее вырванная из контекста
часть. Крошечная, безвредная часть. А полный ответ должен звучать так: "Да, доченька,
через какое-то время ты состаришься и умрешь. Хотя твой организм может обойтись и без
этого. Но так уж заведено". "Ни за что не скажу ей правду, - со злостью подумал я. - Ни ей,
ни Мари".
Если бы я глубоко верил, если бы я искренне считал, что там. - другая жизнь... Но я не
считаю так, несмотря на то что провел полтора года в обществе Адама и Евы. Грехопадение
произошло, и мою Еву уже изгнали из Эдема, а теперь за ней следую я, неся на себе груз
знания... Мелькнула странная мысль: что, если это и было то знание, которое пришло к
Адаму и Еве? Они жили счастливо в раю, не подозревая о существовании смерти. И было им
запрещено прикасаться к плодам Древа под страхом смерти, но они не знали, что есть
смерть, и не могли понять, насколько сурова эта кара. И они нарушили запрет, и яблоко
познания открыло им эту тайну. К ним пришло Знание. Они узнали, что должны умереть, и
познали сущность смерти и старости. И это Знание заставило их стареть. Оно и стало самой
карой, самой Смертью. И были они изгнаны из рая за то, что внесли в мир старение и смерть.
Зачем вы сказали мне эту правду? Вы мне ее рассказали, а теперь я не знаю, как жить
дальше...
Был день, и была ночь, была операция, и были дела, были уроки и разговоры, были
наставления и вопросы... Были и прошли. А тягостное знание осталось. Оно уходило на
время, скрывалось за суетой, забывалось на минуту, даже на час, на два - и все для того,
чтобы к вечеру вернуться и с новой сил ей громко и отчетливо заявить о себе.
На какой-то момент мне показалось, что я смогу полностью отмести от себя эти мысли.
Это было утром, вскоре после того как ничуть не изменившийся доктор Фольен быстро и
благополучно избавил меня от имплантата. С белой повязкой вокруг головы, словно раненый
солдат, я вышел из операционной и вспомнил первое из "рекомендуемых действий".
"Совершайте прогулки на свежем воздухе. Смотрите по сторонам. Вспоминайте. Вам
необходима полная адаптация к привычным внешним условиям..."
Внутренний дворик был необычайно уютен. Несомненно, над ним усердно поработали
профессиональные садовники. Аккуратно подстриженные кусты, необычайно сочные
оттенки зеленого цвета, яркие цветы, растущие на первый взгляд беспорядочно, а на самом
деле - в соответствии с тщательно продуманным планом.
В воздухе носились какие-то волнующие полузабытые ароматы; перелетая с одного
цветка на другой, деловито гудел шмель, неподалеку по газону беззаботно прыгала серая
пичужка. Как и следовало ожидать, со всех сторон это прелестное место было окружено
высокой стеной. Впрочем, месторасположение института абсолютно не волновало меня.
Пора безудержного любопытства прошла, и, кажется, безвозвратно.
Вдыхая полной грудью сладкие летние запахи, я шагал по каменной дорожке и
чувствовал, как недавние тревоги растворяются в этом хороводе жизни. "Значит, так и
будет, - думал я. - Смерть так смерть. Большая часть жизни еще впереди, и она несет еще
так много радости. Мари, ребенок, независимость, которую мне дадут институтские деньги,
возможность беспрепятственно заниматься любым делом..." О чем еще можно мечтать?
Человек смертен. Так было и так будет. Людям не дано изменить свою природу. Меня ждет
еще по меньшей мере полвека полноценной жизни, и это такой долгий срок. И свинцовая
обреченность постепенно отступала и бледнела.
"Лет так через пятьдесят, - благодушно рассуждал я, похлопывая прутиком по ноге, -
заведу себе такой же сад, буду ходить по нему с ножницами и подстригать кусты. А в гости
ко мне будут приезжать внуки. Недалеко, на веранде дома с красной черепицей, будет сидеть
в качалке Мари и рассказывать внучке о том, как они с дедушкой переписывались через
библиотеку. А вокруг меня будут благоухать цветы и шелестеть листья. Точно так же, как
сейчас. Так же, как сейчас... А еще лет через десять меня не станет, а вся эта живность будет
по-прежнему зеленеть, щебетать и распускаться. И следующее лето уже не придет. И я
больше не увижу Мари. Потому что не станет и ее. И все это ждет нас только из-за того, что
мы верим в свою обреченность". Я со злостью отшвырнул прут: Никуда мое знание Не
ушло! Никуда и не уйдет. И никогда. До последней минуты. Которая могла бы и не быть
последней.
Тесье по-прежнему занимал комнату номер 36. За полтора года номер, конечно, стерся
из памяти, но коридор был тот же самый. Когда я, озираясь по сторонам, подошел к
кабинету, массивная дверь была приоткрыта. Еще за несколько метров до нее до меня стал
доноситься знакомый голос. Подойдя еще ближе, я понял, что Тесье говорит с кем-то по
телефону. Для монолога это было слишком странно (да и не склонен он был к монологам), а
ответов собеседника не было слышно. Сначала я хотел показаться ему на глаза, но потом
рассудил, что особо торопиться некуда, и, прислонившись к стене, стал ждать. Вот они -
последние минуты в здании института. Чемоданы собраны, повязка снята, трехдневная
адаптация закончена, вид неба уже не приводит в восторженное состояние. Теперь осталось
только "пройтись по денежным вопросам", как выразилась эта безликая личность. Как его,
между прочим, зовут? А какая разница? Сейчас я "пройдусь по вопросам" с Тесье, мы
обменяемся прощальным рукопожатием, и невзрачный человек без имени повезет меня к
Мари. Часам к трём дня, наверное, приедем. Я выйду из машины с тонированными стеклами
и никогда больше не встречу ни его, ни Тесье. Кстати, о Тесье: что-то он расшумелся.
Я прислушался. Хозяин эксперимента показывал свою административную сторону и
грозно распекал какого-то Этьена. Что натворил этот бедняга, было неясно, но на его голову
сыпались громы и молнии.
- Это вам не муниципалитет! - неслось из кабинета. - Здесь бумажками отделаться
нельзя! Контракт был подписан, значит, надо платить! Ах, ошибка? Так вот, эта сумма будет
вычтена из вашей зарплаты!.. Значительно больше? Тогда из десяти зарплат!
Через минуту мне надоело слушать этот малопонятный поток угроз, и я стал думать о
предстоящей встрече. За стеной продолжалась головомойка, Этьену грозили увольнением и
непотерпением, но я больше не вслушивался. Мои мысли были далеко. Сегодня я
остановлюсь у Мари, а завтра, наверное, надо будет искать квартиру... Сложно представить
ее с большим животом... А на следующей неделе мы пойдем к врачу уже вместе... Минут
через пять я осознал, что угрозы стихли. И, судя по тону, Тесье говорил уже с кем-то другим.
Теперь он был вежлив и приветлив. "Так он никогда не слезет с телефона", - с
неудовольствием подумал я и уже хотел было постучать, как вдруг одна из его фраз
показалась мне интересной.
- Конечно, - донеслось до меня, - те, кто платит деньги, должны знать, что с
экспериментом все в порядке...
Затем последовал довольный смешок.
- Да, подготовьте, пожалуйста, полугодовой отчет. Вы его превосходно составляете. И
не забудьте свои коронные формулировки. Особенно эту: "...отсутствие геронтологических
изменений в объекте наблюдений...". Спонсоры должны быть спокойны.
Тесье опять усмехнулся. Я замер, прислушиваясь к разговору. Прерывать его уже
больше не хотелось.
- Что еще? Истекающие контракты?.. Кто нам нужен? Адад, Седьмой, Вторая...
Хорошо. Двенадцатый? Почему он? Мне казалось, что у него еще много времени.
Он замолчал, слушая ответ невидимого собеседника. Я ничего не понимал.
Двенадцатый? Истекающий контракт у Двенадцатого? Какой же у него может быть
контракт? Наверное, я ослышался. Однако следующая фраза прозвучала очень отчетливо.
- Да, вы правы, Двенадцатого на порядок сложнее заменять... Да, колорит. Прежнее
руководство... Прежнее руководство совершило немало ошибок, но я их не виню. Как бы то
ни было, двадцать три года назад они приняли верное решение. Если бы они рассудили
иначе, я бы сегодня здесь не сидел. Так что мне грех на них жаловаться.
Нет, это не ошибка. Они действительно хотят его заменить. Но как можно искать
замену Двенадцатому? Что за абсурд? И что это за решение они приняли двадцать три года
назад? Тесье снова замолчал. Было слышно, как он шелестит бумагами.
- ...Конечно, не можем. Кого-кого, а его переквалифицировать невозможно. ...Вот
именно, кое-кто может быть слишком удивлен. А мы ведь должны радовать спонсоров, не
так ли?.. Да, как всегда, поговорю лично до начала занятий. Тонкости... В тонкостях вся
соль...
Я перестал что-либо понимать. Было очевидно, что они меняли Двенадцатого, причем
менять его было сложнее, чем других. Но ведь Двенадцатый - это Зритель! Как можно
менять Зрителя?!
- С этим подходом пора заканчивать, - решительно сказал Тесье. - Традиции
традициями, но это слишком неэффективно. Есть лучший способ, мы говорили об этом в
прошлый раз. Надо решить раз и навсегда. Да хотя бы возьмите нынешнего Двенадцатого.
Обсудите с вашими людьми, подключите Фюме... В конце концов, это уже становится
смешно.
Эта часть прозвучала уже совсем непонятно, но, пока он говорил об этом "лучшем
способе", у меня стала возникать какая-то картина. Странная, расплывчатая картина.
Спонсоров нельзя волновать, Двенадцатого, то бишь Зрителя, оказывается, меняют, но при
этом переквалифицировать его невозможно, так как спонсоры могут удивиться и
взволноваться, а их надо, разумеется, радовать... четверть века назад было принято какое-то
решение, и если бы не оно, Тесье бы тут сегодня не сидел... "Не забудьте коронные
формулировки"... Не может быть, чтобы они пошли на такой подлог. Нет, это слишком
невероятно. Это слишком... просто. Вот именно. - просто. Просто до скуки, до отвращения.
Просто и реально. И гораздо больше похоже на правду.
- Так и сказал? Особое отношение к Двенадцатому? Распустились, голубчики... Ну
конечно, особое. Хорошо, сообщите Виктору, пусть начинает набор. И не забудьте об отчете.
Мы не можем волновать спонсоров. ... Да, неделя. Что? Как обычно - код "три". Эта
информация - только для спонсоров. И так уже в институте ползут слухи... Вот именно,
меньше знаешь...
Я все еще не верил своим ушам. В очередной раз все мои представления об
эксперименте рушились. Они меняли Зрителя. Они обманывали своих спонсоров! Не было
никакой мрачной тайны, все эти разговоры о проклятии рода человеческого были не более
чем разговорами. Эксперимент, "смелый, дерзкий и небывалый" эксперимент никогда не
удавался! Он тихо и прозаически провалился много лет назад, когда их настоящий Зритель и
не подумал останавливаться в своем развитии. Тогда у них, конечно, началась паника. Но
пока одни искренне переживали о потере бессмертия, другие жалели о более материальных
утратах. И какая-то мудрая голова сообразила, что для получения субсидий вовсе не
обязательно иметь настоящего нестареющего человека. Достаточно обладать возможностью
продемонстрировать такого человека спонсорам. А под рукой уже был механизм имитации
не меняющихся со временем людей, отточенный и отлаженный до великолепия. И вот уже
четверть века они кормили спонсоров липовыми отчетами и с гордостью показывали им
неизменного Зрителя. А те, в свою очередь, умилялись и исправно делали то, что от них и
требовалось - продолжали платить. Можно было только догадываться о том, какую жирную
пенку год за годом снимало местное руководство с бесчисленных поступлений на
банковские счета эксперимента.
На секунду мне представилась страшная картина, нарисованная Катру. Теперь я еще
глубже ощутил всю жестокую безнадежность мира, в котором все люди, неся в себе
бессмертие, старели и умирали только потому, что считали, что должны умирать. Только
потому, что "так заведено". И даже узнав о заложенном в них бессмертии, они не имели ни
малейшей возможности воспользоваться этим даром, потому что в их головы с младенчества
намертво впечатали это страшное заблуждение. И они продолжали стареть и умирать и в
промежутке между рождением и смертью успевали рожать детей. И обрекали их на смерть,
растя так же, как растили их самих, потому что у них не было, не было ни малейшей
возможности избавить детей от этого груза, оставив их при этом людьми.
Какой извращенный ум мог породить это дикую идею? Что за иезуитский, дьявольски
продуманный способ заставить меня мучиться до конца своих дней? Но зачем? Зачем?
Извращенная месть? Нет, им чужды такие соображения. Не месть это была, а тонкий расчет.
Это называется "принимать меры предосторожности". В моих руках случайно оказался
крошечный клочок правды, и они не могли отпустить меня, не обезопасив свое положение.
Сказать всю правду мне было ни в коем случае нельзя. Совсем ничего не говорить было тоже
опасно, так как в этом случае я оставался при своих изначальных выводах об успехе и тайне
эксперимента. Надо было придумать какое-то правдоподобное объяснение, которое
заставило бы меня отказаться от этих выводов. В то же время надо было сделать так, чтобы
никто не поверил моему рассказу, если бы я вздумал болтать. И они с блеском вышли из
положения. Что с того, что при этом пришлось кинуть тень на всю мою будущую жизнь?
Как я мог поверить ему, поддаться этому наваждению? Ведь какие-то полтора года
назад, после моей операции Катру с точно таким же подъемом беспардонно врал мне в глаза.
А Тесье? "Остановятся ли часы? Затормозится ли процесс? Скоро мы узнаем". Они всегда
обманывали меня. Всегда и во всем. Мари, провалившая экзамен, возраст Зрителя, Тесье,
играющий Двенадцатого - каждый день был наполнен притворством и враньем. И я хорошо
отдавал себе в этом отчет. А теперь, когда мне рассказали страшную сказку, я вдруг поверил
в нее с доверчивостью ребенка. Ну что ж, давайте играть по вашим правилам. Еще полгода
назад я бы зашел в кабинет к этому современному Макиавелли и выложил бы ему все, что
думаю о нем и его методах. Но я уже давно изменился. Если вы хотите считать, что я верю в
этот кошмар, считайте так. Разочаровывать я вас не стану. Мне достаточно правды. Той
правды, которую вы так долго и упорно скрывали.
Тесье еще куда-то звонил, с кем-то говорил, а я все стоял, прислонившись к стене, и с
облегчением повторял про себя: "Это была ложь, это была ложь, это была ложь"...
Эпилог
Книжный магазин был из тех, которые по своему размеру не уступают супермаркету,
однако покупателей в нем было несравнимо меньше. В этот полуденный час здесь было
необычайно пусто. Между полок из солидного темного дерева несколько потерянно бродили
двое любителей чтения. Еще один расположился в дальнем углу возле стеллажа, на котором
сверкали глянцевые обложки журналов.
Я взглянул на список отделов и направился наискосок, в противоположный конец
помещения, туда, где красовалась надпись "Путешествия". Через день мы отправлялись в
круиз по греческим островам, и. мне надо было купить путеводитель. Мари давно хотела
посмотреть на эти средиземноморские жемчужины - с тех пор как ее ближайшая подруга
вернулась оттуда в полном восторге. "Этот Санторини - это такая прелесть, - умилялась
Кристина, демонстрируя нам яркие фотографии, - мы там поднимались в гору на ослах. Это
древний затонувший вулкан. А Родос, а Патмос..." Горные ослы меня не особо
интересовали, но я и сам был не против взглянуть на эти красоты. Да и Афины посмотреть
было бы интересно. Мы говорили об этой поездке с прошлого лета, но сначала болела Люси,
потом была горячая пора с выборами, затем подоспела возня с новым домом, а вслед за ней -
череда других не менее важных и не менее срочных дел. Я уже готов был решительно
объявить, что делам придется подождать, но тут большинство проблем как-то тихо
уладилось, и оказалось, что у нас больше нет повода откладывать путешествие. В редакции
могли обойтись две недели без меня; с маленькой Люси оставались мои родители.
Наконец-то мы могли побыть вдвоем первый раз за три года, прошедшие после рождения
дочки.
И несмотря на это, выбирая путеводитель, я с какой-то тоской думал о том, что не
увижу свою маленькую девочку целых две недели. Конечно, иногда ее шумная активность
становится утомительной, но это чувство длится не дольше минуты. Вчера, когда Люси с
визгом носилась по детской площадке, я не мог избавиться от мысли, что с момента ее
рождения я никогда не расставался с ней больше чем на день. А потом после обеда она
сидела и внимательно слушала, как Мари читает ей "Кота в сапогах". Перро у нас вообще в
большом почете. Особенно "Красная Шапочка". Что в ней находят дети, я так и не понял, но
читать мне ее приходится регулярно. И каждый раз следуют вопросы. Вчера, после "Кота",
пришлось объяснять, что такое "наследство" - до этого с таким понятием Люси не
сталкивалась. Слушала, широко раскрыв свои огромные глазищи, переспрашивала, но,
по-моему, забыла об этом уже через минуту. Ладно, успеем еще объяснить.
Я поставил на место аляповатый и слишком восторженный путеводитель и потянулся
за соседним. Его солидный корешок обещал более серьезную информацию. Справа
раздалось сухое покашливание, и я автоматически повернул голову. Возле соседнего
стеллажа вполоборота к нему стоял легко сутулившийся мужчина в добротном плаще.
Что-то знакомое почудилось мне в его фигуре. Мужчина еще раз кашлянул, повернулся и
протянул руку за книгой. И, словно образ из полузабытого сна, передо мной мелькнуло лицо
Катру.
Я резко повернулся к нему спиной, даже не успев подумать, почему так делаю.
Говорить мне с ним абсолютно не хотелось. Да и не о чем нам было говорить. Этот
сладкоречивый педагог с чертами постаревшего Петрония вызывал у меня большее
раздражение, чем Тесье. Тот, по крайней мере, никогда не пытался претендовать на то, что
ведет со мной откровенную беседу. А этот только и делал, что имитировал доверительные
отношения типа учитель - ученик. И использовал эти отношения в своих далеко не самых
благородных целях.
Я попытался сосредоточиться на путеводителе, но воспоминания, вызванные этим
призраком из прошлого, настойчиво вторгались в мои мысли. Сначала в памяти пронеслись
перемешанные, никак не связанные между собой моменты эксперимента. Ночной скандал,
встречи с Мари, глупая попытка вызвать Эмиля на откровенность, другой скандал, после
которого Катру с таким сочувствием просил не делать ошибок, игра в буриме, первая встреча
с Третьим и Второй, разговор с Катру... Тот тщательно спланированный и подготовленный
разговор, который вполне мог сделать мою жизнь мучением. Неизвестно, как бы я мог жить,
если бы не подслушанная телефонная беседа. Я вспомнил, как после возвращения, несмотря
на хлопоты с обустройством новой жизни, подготовку к свадьбе, заботы о Мари, раз за разом
возвращался к мыслям о смерти и той страшной западне, в которую едва не угодил. Это
было осторожное кружение вокруг темного пятна неопределенности, которое лучше всего
описывалось расплывчатым вопросом "как жить?" Не "зачем?", не "для чего?", но - "как?"
Вопрос этот был неуклюж, коряв, только очень приблизительно описывал это пятно, был
слишком всеобъемлющ для какого-либо вразумительного ответа но лучшей формулировки я
не находил. Я не мог четко объяснить сам себе, почему он так сильно занимает меня, но мне
казалось, что рано или поздно надо обдумать его и прийти к каким-то выводам. К каким - я и
сам не знал. Однако это чувство "надо сесть и подумать" возвращалось с завидной
регулярностью. И порой я садился, и думал, и вспоминал, и нащупывал какие-то ответы, не
имевшие ничего общего с вопросом. Но ясность не приходила. Был просто круговорот слов,
штампов, абстрактных понятий. А понимания не было. Я только чувствовал, что ответ таится
где-то между моим странным опытом, когда мне чудился бледный всадник, и той ночной
беседой с Катру. Он был на полпути между страхом смерти и той фантасмагорией, которая
была еще страшнее, чем смерть.
"Нельзя бояться, - думал я. - Нельзя. Но почему - нельзя? И как избавиться от этого
страха? Когда я был Пятым, меня учили, что мое бессмертие не должно быть чем-то
заслуживающим внимания. Не есть ли это ответ на вопрос? Пятому не было интересно
собственное бессмертие, значит, меня не должно волновать то, что я смертен? Смерть -
атрибут жизни... Поймите, это не теорема, это - аксиома... Аксиомы не доказывают, их
принимают на веру. Их невозможно опровергнуть, и поэтому они неинтересны по
определению. И следовательно, над ними не размышляют". Но эти сухие рассуждения
оставались не более чем занимательными логическими упражнениями. А понимания все не
было.
Я так и не смог прийти к каким-то определенным выводам до тех пор, пока не родилась
Люси. Впрочем, нет, это произошло не тогда, когда она родилась, а значительно позже, когда
она стала узнавать меня. Глядя на то, как этот еще недавно не существовавший человечек
расплывается в улыбке при виде меня и радостно трясет погремушкой, я ощутил новое, еще
неясное для себя чувство. А несколько дней спустя это чувство расставило все на свои места
и помогло понять, каков же ответ на расплывчатый вопрос. Правда, когда я попытался
изложить свои новые взгляды деду Мари, этот образованнейший и интереснейший старик, с
которым я часто вступал в споры, усмехнулся и выразил надежду на то, что я сохраню
приверженность подобным взглядам в его возрасте. Но его скептицизм ничего не изменил.
Я захлопнул путеводитель и, надеясь остаться незамеченным, двинулся к проходу. К
сожалению, попытка не удалась. Услышав мои шаги, Катру поднял голову, кинул на меня
беглый взгляд и тут же просиял.
- Здравствуйте, - радостно сказал он, когда я подошел поближе.
- Добрый день, - отозвался я, чувствуя, что мой тон на порядок холоднее его.
- Вы... - он был в явном замешательстве. Было видно, что он не знает, с кем из Пятых
имеет дело.
- Андре Рокруа, - все так же холодно сказал я, желая поскорее закончить беседу. - А
вы - Луи Катру.
- Да-да, конечно, - обрадовался он. - Теперь я вас узнал.
Он приветливо смотрел на меня, видимо, не придавая значения моему тону. Я отвечал
ему равнодушным взглядом. Он немного постарел за эти три с лишним года. Венчик седых
волос обрамлял расползшуюся лысину.
Закладка в соц.сетях
